Глава 6
Следующий день был субботним — день наших совместных занятий. И вдруг — внезапный отъезд Иры. Вызвав такси и проверив расписание автобусов, я ушла к себе и наблюдала за ней в зеркало. У меня была мысль отдать зеркало Ире: пусть смотрит на меня и помнит обо мне. Но я почувствовала, что не могу расстаться с подарком Кендры. Мне не хотелось терять возможность видеть Иру. К тому же, если я отдам ей зеркало, она и не захочет смотреть на меня. Вдруг она постарается меня забыть? Эта мысль была невыносима.
Я держала перед собой зеркало и смотрела, как Ира собирает вещи. Она взяла книги, которые мы вместе читали, и фотографию нашего первого снеговика. Моих снимков у нее не было. Я вдруг разозлилась на себя. Сколько можно лежать и терзать свое сердце? Я встала и пошла завтракать. Когда я вернулась, в моей комнате сидел Уилл.
У него был брайлевский вариант книги, которую мы вместе читали.
— Я только что заглядывал в комнату Иры и услышал весьма странную новость.
— Про ее отъезд?
— Да, — ответил Уилл и вопросительно посмотрел на меня незрячими глазами.
Мне не хотелось говорить ему про зеркало. Пришлось соврать.
— Ира мне вчера сказала, что очень беспокоится об отце. У нее предчувствие, что ему совсем плохо. Я ее понимаю: каким бы мерзавцем он ни был, это ее отец. И я сама предложила ей уехать и узнать, что и как с отцом.
Уилл по-прежнему глядел на меня.
— У нас сегодня день занятий. Может, к ним и перейдем? Кстати, я уже дочитал «Отверженных» Забавная книга.
— Послушай, Лиз. У вас все так замечательно складывалось. Я думал…
— Было бы лучше, если бы я силой заставила ее остаться? Она не моя собственность. Я слишком ее люблю, чтобы удерживать подле себя. И она дала слово, что весной вернется.
Уилл хотел сказать что-то, но не стал. Он отложил книгу и спросил:
— И какие мысли появились у тебя по поводу полицейского Жавера?
— Если бы на Бродвее поставили мюзикл «Отверженные», Жавер стал бы одним из главных персонажей, — ответила я и заставила себя рассмеяться.
Естественно, мне было не до смеха. Я взглянула на часы. Такси подъедет с минуты на минуту. Ближайший автобус отойдет где-то через час. Будь это сентиментальный фильм с непременным хэппи-эндом, сейчас разыгралась бы драматическая сцена. Я бы вызвала другое такси, помчалась бы на автостанцию, упала к ногам Иры и умоляла ее не уезжать. А она, вдруг осознав, как много я для нее значу, поцеловала бы меня. Заклятие снято! Впереди — долгая совместная жизнь.
Но в реальной жизни я отвечала на вопрос Уилла о политических взглядах Виктора Гюго, которые тот выразил в романе «Отверженные». Я уже не помню, что говорила. Зато помню, как в 9:42 за Ирой приехало такси. Когда она вылезла на автостанции, было 10:27. В 11:05 отошел автобус на Нью-Йорк. Я не смотрела на часы, но почему-то знала время с точностью до минут. И в зеркало я тоже не смотрела. В этом сценарии хеппи-энда не было.
Всю зиму я провела за городом. Какой смысл возвращаться в слякоть Нью-Йорка и затворническую жизнь в пятиэтажном бруклинском доме? Здесь я могла уходить далеко-далеко, и никто, кроме зверей, меня не видел. Постепенно я стала замечать, что птицы, оставшиеся зимовать, летают не беспорядочно, как им вздумается. Их полет имел определенный рисунок, причем очень красивый. Я находила места, где прячутся белки, натыкалась на кроличьи норы. А ведь я могу проводить здесь каждую зиму. Через какое-то время появится легенда об американском «снежном человеке». Раньше я не верила в «снежных людей», считала рассказы о них чепухой и журналистскими домыслами, сейчас я была убеждена в их реальности. Не удивительно, если кого-то из этих существ тоже когда-то прекратили в чудовище.
Признаюсь, я брала зеркало и шпионила за Ирой. У меня не было роз, и подглядывание стало моей жизнью, моим наваждением.
В свое оправдание скажу: я разрешала себе наблюдать за Ирой не более часа в день. Она разыскала отца. Мои предположения подтвердились, с прежней квартиры его выгнали. Они поселились в другой, еще обшарпаннее той. Их жилье находилось в самой отвратительной части Браунсвилла. Ира ходила в школу, один вид которой вызывал содрогание. Я была виновата в этом. Решив поселить ее в своем доме, я разрушила то, чего она добивалась несколькими годами упорного труда. Ее стипендия была аннулирована, путь в школу уровня Таттл закрыт. Я смотрела, как Ира по грязным улицам идет в школу мимо ветхих домов со стенами, густо разрисованными графити. Тут же ржавели брошенные раскуроченные машины. Рядом играли дети, весь мир которых ограничивался улицей. Ира входила в школу, шла по узким, людным коридорам. На шкафчиках висели здоровенные замки. Со шкафчиками соседствовали «вдохновляющие» плакаты вроде: «УСПЕХ — В ТВОИХ РУКАХ!»
Как, должно быть, Ира ненавидела меня.
В марте я перенесла наблюдения за ней на вечер. Это было еще хуже. Я не знала, скучает ли она по мне и думает ли обо мне вообще. Я видела ее склонившейся над книгами. И снова: учеба, учеба и ничего другого.
Наконец я передвинула наблюдения на ночь. Дождавшись полуночи, я брала зеркало и смотрела на спящую Иру. Так я хотя бы могла фантазировать, что она видит меня во сне. Она все время мне снилась.
Но в апреле, когда она не вернулась, я поняла все кончено.
На земле появлялись проталины. Лед на пруду начал таять и крошиться. В воде плавали маленькие айсберги, будившие заспавшихся лягушек. Скоро начнется туристский сезон, и по горным речкам понесутся любители спускаться на плотах и надувных лодках.
— У тебя еще не появилась мысль вернуться домой? — спросил меня Уилл.
Была суббота, как и в тот раз. Мы обедали втроем. Я перестала выходить на прогулки и дни напролет смотрела в окно. По дороге, недавно такой пустой, ездили машины. Туристские лагеря готовились к открытию сезона. Заслышав шум мотора, я уходила в глубь комнаты или задергивала шторы.
— Домой — это куда? Дом там, где семья. У меня нет дома. А может, мой дом здесь, — сказала я, глядя на Магду, сидевшую напротив.
Я давно перестала относиться к ней как к прислуге и старалась не загружать ее лишней работой.
— Прости меня, — сказала я Магде. — Я знаю, ты очень давно не видела свою семью. Наверное, ты думаешь о моей неблагодарности.
— Нет, я так не думаю, — возразила она. — За два года ты очень сильно изменилась.
Услышав про «два года», я остолбенела. Два года еще не прошли, но до конца срока оставалось совсем немного.
- Раньше ты была жестокой, умела лишь унижать людей да говорить им гадости. Теперь ты добрая и внимательная.
— Добрая и внимательная, — повторила я, передернув плечами. — А что толку?
— Если бы на земле была справедливость, ты бы освободилась от этого ужасного заклятия. Тебе бы не пришлось пытаться сделать невозможное.
— Почему невозможное? Это было вполне возможно, — сказала я, поигрывая суповой ложкой. (Кстати, я неплохо научилась есть и своими когтистыми лапами.) — Но я оказалась недостаточно доброй и внимательной. — Я повернулась к Уиллу. — Ты спросил, собираюсь ли я домой. А зачем? И здесь, и там я пленница. Возвращение в город напомнит о том, как много я потеряла.
— Но, Лиз…
— Уилл, я не строю иллюзий. Она не вернется.
Я по-прежнему не рассказывала ему про зеркало и потому не могла сказать, что Ира не выказывает ни малейших признаков тоски по мне.
— Я не могу вернуться в город и постоянно ждать, придет она или нет.
Ночью, когда я взяла зеркало и собралась взглянуть на спящую Иру, вместо нее я увидела Кендру.
— Ну и когда ты возвращаешься в город?
— Почему все пристают ко мне с этим вопросом? Мне здесь нравится. Ради чего мне возвращаться в Нью-Йорк?
— Ради Иры.
— Каждый день тешить себя надеждой: вдруг придет?
— У тебя еще есть целый месяц.
— Это невозможно. Игра закончена. Я проиграла. Мне суждено навсегда остаться чудовищем.
— Мавра, ты ее любишь?
Она впервые назвала меня Маврой. Я смотрела в странные зеленые глаза ведьмы.
— Ты никак сделала новую прическу? Уложила волосы. Кажется, даже завила… Тебе идет.
Она засмеялась.
— Прежняя Лиза Андрияненко вряд ли заметила бы мою новую прическу.
— Прежняя Лиза Андрияненко как раз заметила бы это и всласть поиздевалась над тобой. Но я не имею с ней ничего общего. Я не Лиза Андрияненко .
Она кивнула.
— Знаю. Оттого-то мне и грустно, что ты вынуждена нести на себе чужое проклятие. — Почти то же самое я сегодня слышала от Магды. — Я снова задаю тебе вопрос, от которого ты так блестяще уклонилась. Ты любишь Иру?
— А почему я должна тебе об этом рассказывать?
— Потому что у тебя есть жгучая потребность хоть кому-то об этом рассказать. Я слышу, как стучит твое сердце. Тебе необходимо с кем-то поделиться.
— И ты думаешь, я открою свое сердце… тебе? Ты разрушила мою жизнь. Теперь тебе нужна моя душа? Отлично. Да, я любила Иру. И до сих пор люблю. Она единственная, кто не испугался меня, кто общался со мной не из-за красивой внешности или знаменитого папочки. Она увидела мою внутреннюю суть, и облик чудовища… пусть и не сразу… перестала ее пугать. Но она так и не полюбила меня.
Я не смотрела в зеркало. Я не могла туда смотреть, поскольку, при всей язвительности моего тона, говорила правду.
— Без нее у меня не останется никакой надежды. Я проживу никчемную жизнь и умру в одиночестве.
— Мавра…
— Я еще не закончила.
— По-моему, закончила.
— Впрочем, ты права. Я — конченый человек. Да и человек ли? Будь у меня обычное, человеческое уродство, я могла бы рассчитывать на какие-то отношения с Ирой. Я не говорю о прежней красоте. Но глупо ожидать, что девчонка влюбится, даже заинтересуется тем, кто вовсе не человек, она не сумасшедшая.
— Ты человек, Мавра . И в твоем распоряжении — месяц. Неужели ты не хочешь вернуться в город хотя бы на месяц? Ты что же, не веришь в нее?
Я не знала, что ответить ведьме.
— Лучше я останусь здесь. Здесь не так тошно.
— Всего месяц, Мавра. Ты ничего не потеряешь.
Я задумалась над ее словами. В общем-то, я уже сдалась. Смирилась с дальнейшей жизнью в облике чудовища. Мне было трудно возвращаться — хоть на один месяц — и будить в себе надежду. Но без надежды… у меня не оставалось никаких перспектив, кроме вечного затворничества до конца своих дней. Комфортабельная пятиэтажная тюрьма, исправно финансируемая моим отцом, бесконечные эксперименты с розами, чтение до одури и… ожидание смерти.
— На один месяц, — согласилась я.