54 часть
В тишине, последовавшей за его словами, гудел не просто шум. Гудела сама неопределенность. Мы лежали, глядя в потолок, и между нами витала тяжелая, незримая глыба: чужая потенциальная жизнь, которая уже меняла ландшафт нашего собственного существования.
Первой нарушила молчание я. Мой мозг, несмотря на шок, переключался в режим кризис-менеджмента.
«Они в панике. Рациональность на нуле. Эмили выбросила его, а он звонит мне. Значит, система принятия решений не функционирует,» — констатировала я вслух.
«Да, — Шарль провел рукой по лицу. — И они оба одни в Монако. Семьи далеко. Наших «взрослых», к которым можно было бы апеллировать, рядом нет. Ты для Эмили — единственный знакомый островок чего-то... стабильного. Неестественно стабильного, в ее глазах.»
«А ты для Ландо?»
«Соперник. Не друг. Но я старше. У меня больше опыта в... в провалах. Возможно, он в отчаянии ищет кого угодно, кто выглядит хоть немного собраннее. Хотя черт его знает.»
Он сел на кровати, его спина была напряжена. «Мы не можем просто сделать вид, что ничего не слышали.»
«Почему? Это не наша проблема.»
«Потому что это случилось на нашем пороге. И потому что... — он обернулся ко мне, — потому что если мы сейчас отвернемся, это будет не по-нашему. Не «просто». Это будет по-твоему старому — холодно и рационально. И по-моему старому — трусливо и равнодушно.»
Он был прав. Наш новый, хрупкий кодекс чести требовал участия. Даже такого дурацкого и нежеланного.
Мой телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение. От Эмили. Одно слово, растянутое, как стон: «Лисsssssss...»
Я показала экран Шарлю.
«Вот и началось,» — вздохнул он. — «Решай. Но что бы ты ни решила, я с тобой. Если ты поедешь к ней — я поеду с тобой и буду ждать внизу. Или зайду, если нужно будет мужское слово. Если позвонишь — я буду слушать. Но мы делаем это вместе.»
Я колебалась всего секунду. Бежать к ней, утешать, ввязываться в эту драму... это было последнее, чего мне хотелось. Но оставить ее одну в такой момент... это было бы предательством не столько дружбы, сколько простой человечности. А еще — подтверждением всех ее опасений, что я холодная и недоступная.
«Я поеду, — сказала я, сползая с кровати. — Одна. Мне кажется, присутствие мужчины, да еще тебя, сейчас только усугубит. Она, наверное, чувствует себя загнанной в угол.»
«Хорошо. Я буду на связи. В любой момент.»
Час спустя я стояла у двери квартиры Эмили в новом, безликом жилом комплексе. Дверь открылась почти сразу. Она была бледной как полотно, с опухшими глазами, в старом халате. За ней маячила фигура Ландо, такого же потерянного, стоявшего у окна.
«Он все еще здесь?» — прошептала я, входя.
«Не могу его выгнать, он просто стоит как столб,» — она всхлипнула.
Комната была в беспорядке. На столе в кухне-гостиной лежали два теста, как улики на месте преступления. Две розовые полоски кричали с белых пластиковых палочек.
Я обняла Эмили, чувствуя, как она дрожит. Это было неловко, но необходимо.
«Садись. Говори. С начала,» — сказала я, усаживая ее на диван.
История была банальной и оттого еще более горькой. Пропущенная таблетка. «Всего один раз!» — рыдала Эмили. Небрежность. Легкомыслие. И все это обернулось вот этим — холодным пластиком с роковыми полосками.
Ландо молчал. Он не пытался оправдываться или что-то предлагать. Он просто смотрел в окно, на яркое, безразличное монте-карльское солнце, и, казалось, видел в нем конец своей беззаботной жизни.
«Что мне делать?» — спросила Эмили, вцепившись в мою руку. — «Я не хочу ребенка! Не сейчас! Не с ним! Мы... мы даже не говорили ни о чем серьезном!»
«А что он хочет?» — кивнула я в сторону Ландо.
«Я не знаю! Спроси его! Он ничего не говорит!»
Я подняла голову. «Норрис. Повернись.»
Он медленно обернулся. Его лицо, обычно такое задорное, было пустым.
«Ты что, вообще ничего не думаешь?» — спросила я без предисловий.
«Думаю, что я самый большой идиот во всей вселенной, — хрипло ответил он. — И что я разрушил ей жизнь.»
«Это не только твоя вина, — огрызнулась Эмили. — Но да, ты идиот!»
«Знаю!» — его голос сорвался, и он снова отвернулся к окну.
Я поняла, что они застряли в порочном кругу паники и взаимных обвинений. Им нужен был не советчик, а модератор. Трезвый, холодный и беспристрастный.
«Хватит, — сказала я резко. — Вы оба идиоты. Констатируем. Теперь что? У вас есть три варианта, если верить интернету и здравому смыслу. Но сначала вам нужно к врачу. Завтра. Я найду клинику и запишу. Вы идете вместе. Узнаете все: срок, состояние, возможные риски. Потом, с фактами на руках, садитесь и говорите. Без истерик. Как два взрослых человека, которые устроили этот беспорядок.»
Мои слова, звучавшие как инструкция по сборке мебели, казалось, немного привели их в чувство. Хаос нуждался в структуре.
«А если... если я не хочу этого? Вообще?» — тихо спросила Эмили.
«Это твое тело и твой выбор. Но ты должна сообщить ему о своем решении. И выслушать его. Потому что это касается вас обоих, даже если решающее слово — за тобой.»
Я посмотрела на Ландо. «А ты должен выслушать. И принять ее решение. Каким бы оно ни было. Потому что твоя работа сейчас — не паниковать, а поддержать. Хотя бы попытаться.»
Он кивнул, не оборачиваясь. Плечи его были ссутулены.
Я провела с ними еще час, набирая номер частной клиники, составляя список вопросов к врачу, заказывая им воду и какую-нибудь еду. Я создавала вокруг них каркас действий, чтобы им не пришлось думать. Они были как дети, и мне пришлось на время стать их строгой, уставшей нянькой.
Когда я уходила, Эмили, уже чуть более спокойная, прошептала: «Спасибо. Я не знаю, что бы делала... Извини, что втянула тебя в это.»
«Да ладно, — я пожала плечами. — Просто в следующий раз, прежде чем звонить, вспомни, что у меня своя жизнь тоже полна сюрпризов. Не самых приятных.»
Она слабо улыбнулась.
В лифте я достала телефон и написала Шарлю: «Выжили. Временно стабилизировала. Они как зомби. Врач завтра. Я еду домой. Хочу спать. Навсегда.»
Он ответил мгновенно: «Жду. Заказал суши. И виски. На выбор.»
Дома он не стал расспрашивать подробности. Он просто обнял меня, долго и крепко, стоя в прихожей.
«Ты пахнешь чужими слезами и отчаянием,» — сказал он наконец, отпуская.
«Спасибо, что заметил. Добавь сюда запах морального истощения.»
«Уже добавил.»
Мы ели суши почти молча. Потом он налил мне виски. Я сделала глоток, и огненная волна немного разогрела лед внутри.
«Как думаешь, что они решат?» — спросил он, крутя свой стакан.
«Не знаю. Но что бы они ни решили... это навсегда изменит их. И их отношения. Если они вообще останутся.»
«Да. Это как авария. Даже если отделаешься испугом, машина уже не та. И ты тоже.»
Мы смотрели друг на друга через стол. В его глазах я видела отражение своей же мысли. Эта история была для нас зеркалом, пусть и кривым. Зеркалом, в котором отражались наши собственные страхи и... возможности.
«Страшно, — тихо сказала я. — Что одно неверное движение, одна минута слабости... и все. Уже не отвертеться. Уже не договориться. Уже не «просто».»
«Да. Но с другой стороны... — он сделал паузу, выбирая слова. — Видя их панику, их полную неподготовленность... я вдруг понял, что мы с тобой, со всеми нашими кошмарами и договорами... мы, возможно, более готовы к чему-то подобному. Потому что мы уже прошли через ад взаимного непонимания. И выжили. Мы учимся договариваться. Даже о самом страшном.»
Он протянул руку через стол, и я взяла ее. Кольцо на его пальце было холодным и твердым.
«Мы не идеальны. Мы не Ландо и Эмили в их лучшие дни. Но мы... мы крепче. Потому что наша связь построена не на легкости, а на выживании в шторме. И, кажется, новый шторм только что прибыл. И он не наш. Но он проверяет и нас.»
«Проверяет на что?»
«На способность не разбежаться, когда вокруг рушится мир даже не твой. На способность быть... опорой. Друг для друга. И, возможно, для других. Какой бы противной эта роль ни была.»
Он был прав. Сегодняшний день стер границы. Он показал, что наша «канатная дорога» должна выдерживать не только наш вес. Иногда на нее будут садиться испуганные, незваные пассажиры. И нам придется везти их, куда бы они ни направлялись. Потому что иного выхода нет. Потому что мы выбрали быть вместе не в безмятежном раю, а в реальном, жестоком, неудобном мире. Где звонки раздаются в субботу утро, где на тестах появляются две роковые полоски, а единственное, что ты можешь предложить, — это свое холодное, вымученное здравомыслие и теплоту руки, сжимающей твою в ответ.
«Значит, теперь мы еще и служба кризисного вмешательства для нерадивых гонщиков и их подруг?» — спросила я, пытаясь шутить.
«Похоже на то, — он улыбнулся, и в улыбке была усталая нежность. — В тариф не входит, но что поделать. Входят в комплект к «долгим отношениям» и прочим страшным вещам.»
«Дорогой комплект.»
«Бесценный,» — поправил он.
И мы допили свое виски в тишине, слушая, как за окном шумит море — вечное, равнодушное и бесконечно спокойное в своей мощи. Наш покой был нарушен. Наша жизнь усложнилась. Но канатная дорога, скрипя, выдержала еще одну неожиданную нагрузку. И мы, хоть и вымотанные, все еще были на ней. Вместе.