55 часть
Неделя, последовавшая за «субботним утренним апокалипсисом», как окрестил это Шарль, прошла в странном, вынужденном ритме. Мы жили своей жизнью, но на ее периферии теперь постоянно маячила тень чужой драмы. Моя роль свелась к роли диспетчера: я отправляла Эмили контакты врачей, названия витаминов, ссылки на статьи (холодные, медицинские, без эмоций). Она отвечала односложно, иногда ночами присылала длинные, путанные голосовые, полные слез и страха. Я слушала, не перебивая, а потом отвечала коротко: «Завтра будешь говорить с врачом. Сосредоточься на этом.»
Шарль же оказался на удивление вовлеченным в сторону Ландо. Не как друг, а как... старший товарищ по несчастью? Однажды вечером, когда мы молча смотрели фильм, его телефон завибрировал. Он взглянул на экран, вздохнул и вышел на балкон. Разговор был недолгим. Когда он вернулся, его лицо было задумчивым.
«Он спрашивал, как я совмещаю график с... личной жизнью, — сказал Шарль, пожимая плечами. — Спрашивал, не мешает ли это концентрации. Идиот. Спрашивает о концентрации, когда у него в голове война.»
«Что ты ответил?»
«Что мешает не личная жизнь, а хаос в ней. И что если он хочет хоть какого-то контроля над ситуацией, ему нужно сначала взять под контроль свой собственный страх. А потом уже поддерживать ее. Хотя бы делать вид.»
Они встречались с врачом. Диагноз подтвердился. Срок — совсем маленький. Факт, из абстрактной полоски превратившийся в медицинскую реальность, повис в воздухе еще тяжелее.
Вечером в пятницу мы сидели на террасе. Было тихо. Слишком тихо. Мы оба думали об одном и том же, но боялись начать.
«Они примут решение на этих выходных, — наконец сказала я. — Эмили сказала, что больше ждать не может.»
«Ландо тоже. Он сказал, что сходит с ума от неопределенности.»
«А что... что ты думаешь они выберут?» — спросила я, глядя на темнеющее море.
«Не знаю. И не мое дело. Но... я надеюсь, что они выберут то, о чем не будут жалеть потом. Оба. Потому что сожаление — это яд, который отравляет все вокруг. Я знаю.»
В его голосе звучала та самая, выстраданная горечь. Он думал о своих ошибках, о своем браке, о всех решениях, принятых из страха или давлении.
«А мы? — я повернулась к нему. — Эта ситуация... она что-то меняет для нас?»
Он долго смотрел на меня, его глаза в сумерках казались почти черными.
«Меняет. Но не так, как ты думаешь. Она не пугает меня сильнее. Наоборот. Видя этот их хаос... я еще больше уверен в том, что мы идем правильным путем. Медленно. Болтая на каждом шагу. Выстраивая что-то осознанно. Пусть это выглядит нелепо со стороны. Но это наша защита. От таких... внезапных взрывов.»
«Ты имеешь в виду, что наши договоры — это наша контрацепция от жизненных катастроф?» — я попыталась пошутить, но шутка вышла плоской.
«В каком-то смысле, да, — он не улыбнулся. — Мы предохраняемся от непонимания. От накопленной лжи. От тишины, которая убивает. Это не менее важно.»
Он взял мою руку, стал медленно водить пальцем по моей ладони, по линиям.
«Когда ты сказала Ландо, что это ее тело и ее выбор... я тогда подумал. Что если бы... если бы это была ты. И я. Что бы я хотел?»
У меня внутри все сжалось. «И?»
«Я бы хотел, чтобы у нас было то, что есть сейчас. Возможность говорить. Даже о самом страшном. Чтобы твое решение было твоим, но чтобы ты знала, что я рядом. Не как судья. Как... партнер. Даже если партнерство означает поддержать выбор, который тебе самому может разбить сердце.»
Это было самое честное и самое страшное, что он мог сказать. Он не давил. Он предлагал абсолютную свободу в рамках абсолютной ответственности. Это было невыносимо взросло.
«А если бы я не знала, чего хочу? Как они?»
«Тогда мы бы сидели и разбирали это по полочкам. Как ты разбираешь винодельни. До тех пор, пока не стало бы ясно. Или пока не стало бы ясно, что ясно не будет, и тогда нужно решать, несмотря на это.»
«Ты уверен, что выдержал бы?»
«Нет. Не уверен. Но я бы старался. Потому что альтернатива — это вот то, что с ними. Две одинокие планеты в кромешной панике, которые даже не могут сойтись на одной орбите, чтобы вместе решать проблему.»
На следующий день, в субботу, тишина была гнетущей. Мы оба ловили себя на том, что проверяем телефоны. Никаких вестей. К полудню напряжение стало физическим. Шарль метался по квартире, бесцельно перекладывая вещи. Я пыталась работать, но цифры плыли перед глазами.
В три часа дня зазвонил мой телефон. Эмили. Я посмотрела на Шарля. Он кивнул, его лицо было напряжено. Я ответила, включив громкую связь.
«Лис, — голос Эмили звучал странно: не рыдающий, а плоский, выгоревший. — Мы... мы поговорили. Долго.»
Я замерла. Шарль подошел ближе, сел рядом на диване.
«И?»
«Мы... мы не будем этого продолжать.»
В комнате повисла тишина. Я искала в ее тоне облегчение, горечь, что-то. Находила только пустоту.
«Это... окончательное решение?» — спросила я осторожно.
«Да. Мы были у врача еще раз. Обсудили все. И... мы оба поняли, что не готовы. Никогда. Друг к другу. И к... к этому. Было бы неправильно. По отношению ко всем. Особенно к...» — ее голос дрогнул и оборвался.
Я закрыла глаза. Где-то глубоко, под всеми слоями рациональности, что-то кольнуло. Острая, быстрая жалость к тому, что могло бы быть, но не будет. Не к ребенку-призраку, а к тому наивному, легкомысленному счастью Эмили и Ландо, которое теперь было навсегда похоронено под этим решением.
«Ты уверена?» — спросила я, хотя знала, что это бесполезно.
«Да. Это было... единственное, в чем мы согласились. Что это ошибка. И что мы не хотим строить жизнь на ошибке. Даже если это больно сейчас.»
Она говорила удивительно зрело. Боль и страх, кажется, выжгли в ней всю легкомысленность, оставив только эту грустную, трезвую ясность.
«А что с вами? С вашими отношениями?»
Долгая пауза. «Не знаю. Слишком рано. Слишком много боли. Мы решили... взять паузу. Пожить отдельно. Понять, осталось ли между нами что-то, кроме этого... кошмара.»
Мы поговорили еще несколько минут. Я сказала банальные, но нужные слова поддержки: «Береги себя», «Звони, если что». Она поблагодарила, и связь прервалась.
Я опустила телефон. Шарль сидел, обхватив голову руками.
«Ландо только что написал, — сказал он глухо, не поднимая головы. — «Все кончено. Свободен. Как будто никогда не гонялся. Но почему так больно?»»
В его голосе, когда он цитировал, была не злорадство. Было странное, болезненное созвучие. Он понимал эту боль от потери чего-то, что даже не успело начаться.
Мы сидели в тишине, которая теперь была наполнена эхом двух разрушенных миров. Не трагедией в классическом смысле. Тихим, бытовым, от этого еще более беспощадным крахом.
«Их «просто» кончилось, — наконец сказала я. — Навсегда.»
«Да. И наше «не просто» вдруг кажется... не такой уж плохой альтернативой. По крайней мере, оно честное. И у него есть будущее. Какое-то.»
Он поднял голову, посмотрел на меня. Его глаза были влажными. Не от слез. От усталости и этого груза чужой, но так близко прошедшей боли.
«Знаешь, что я сейчас чувствую?» — спросил он.
«Что?»
«Страшную, непреодолимую потребность... просто быть с тобой. Не говорить. Не решать. Просто знать, что ты здесь. Что наша канатная дорога, со всеми ее скрипами, все еще держит. И что мы не упадем. Потому что мы проверяем каждый узел. Даже когда нам самим хочется разбежаться.»
Он протянул руку, и я взяла ее. Прижала его ладонь к своей щеке. Кольцо на его пальце было холодным, но его кожа — теплой.
«Мы не идеальны. Мы не знаем, что будет завтра. Но мы знаем, как говорить о сегодня. И, кажется, это единственное, что имеет значение,» — прошептала я.
«Единственное,» — согласился он.
Мы так и просидели до темноты, не включая свет, просто держась за руки, слушая, как бьется море о камни внизу. Чужая драма закончилась, оставив после себя горький осадок и хрупкое, новое понимание. Наше путешествие не стало проще. Оно стало... ценнее. Потому что мы видели, как легко можно все потерять, даже не начав. А мы — начали. И, несмотря ни на что, продолжали идти. Не по красной дорожке, а по своей собственной, разбитой, но нашей тропе. И этого, как выяснилось, было достаточно. Больше, чем достаточно.