27 часть
Отель был тихим, холодным коконом. Я приняла душ, смывая с кожи липкий дым клуба и призрачные прикосновения Дилана. Вода была почти обжигающей, но внутри оставался тот же ледяной стержень.
На столе лежал телефон. Молчащий. Я не ожидала звонков. Система безопасности работала. Но была другая угроза — память. Его лицо в полутьме клуба. Не злое, не оправдывающееся. Разрушенное. Какая наглость — выглядеть разрушенным, когда разбил все вокруг.
Я закуталась в халат и вышла на балкон. Ночь в Монако — это черный бархат, усыпанный алмазами огней. Где-то там были его апартаменты. Где-то там он, наверное, пил виски и думал о том, как несправедливо с ним обошлись. Или строил новые планы, как меня вернуть. Мне было все равно. Я решила, что мне все равно.
На следующее утро подруги были возбуждены вчерашней встречей.
«Боже, Лис, он смотрел на тебя, как на призрак! Что между вами было? Ты же его знаешь!»
«Ничего не было, — отрезала я, разламывая круассан. — Деловые переговоры в прошлом. Провалились. Точка».
Они не верили, но мой тон не оставлял пространства для вопросов.
Мы решили провести день на яхте, которую сняли вскладчину. Солнце, шампанское, музыка — идеальный рецепт для забвения. И он снова появился. Как джинн, вызванный чьей-то глупой мыслью.
Его катер приблизился к нашей яхте, когда мы стояли на якоре в заливе. Он был один за штурвалом, в солнечных очках и простой белой футболке. Подруги заволновались, как школьницы.
«Приветствую, — его голос донесся по ветру. — Извините за вторжение. Я хотел вернуть кое-что».
Он поднял руку. В ней блестел на солнце тонкий серебряный браслет. Мой браслет. Тот самый, который я потеряла три месяца назад, еще в Париже, в его квартире. Я думала, он упал в канализацию во время уборки.
«Нашел его в щели между диваном и стеной, когда переезжал, — сказал он, и его голос звучал неестественно громко в тишине, наступившей на нашей палубе. — Решил, что он должен быть у вас».
Все смотрели на меня. Я чувствовала, как на щеках разливается краска — не от смущения, от бешенства. Какой театр. Какой дешевый, предсказуемый ход.
«Выбросьте его, — сказала я, не двигаясь с места. — Это дешевая бижутерия. Не стоит усилий».
«Для вас — может быть. Для меня — нет, — он положил браслет на плоский выступ нашего борта. — Всего доброго».
И развернул катер. Ушел, не оглядываясь, оставив меня с разъяренным сердцем и любопытными взглядами подруг. Браслет лежал, холодный и безжизненный. Я взяла его. Застежка все еще была сломана. Я не починила ее тогда, потому что... не было времени. Все было неважно, кроме его реабилитации.
Я швырнула браслет за борт. Серебряная вспышка на мгновение сверкнула в синеве и исчезла в глубине.
«Вау, — тихо сказала одна из подруг. — Это было... интенсивно».
Весь день меня преследовало это слово. Интенсивно. Не «грустно», не «больно». Интенсивно. Как катастрофа. Как авария на трассе. Зрелищно, страшно, и все смотрят, затаив дыхание.
Ночью я не выдержала и погуглила его имя. Свежие заголовки: «Леклер возвращается на трассу!», «Уверенная победа на тестах в Барселоне», «Новый контракт с Ferrari — слухи подтверждаются». И маленькая строчка в светской хронике: «Звезда Формулы 1 официально свободен: бракоразводный процесс с Александрой завершен». Датировано двумя месяцами назад. Значит, в клубе он не врал.
Не врал. Сейчас. Тогда он солгал. Опустил правду. Скрыл факт. Это было хуже, чем прямая ложь. Это было обесценивание всего, что между нами происходило. Моего выбора. Моей... веры, которую я, сама того не желая, вложила в этот проект.
В дверь номера постучали. Я вздрогнула. Не ждала никого. Подруги были на вечеринке в другом клубе — я сказала, что устала.
За дверью стоял не он. Стоял молодой человек в форме отельного портье, с конвертом из плотной, кремовой бумаги.
«Мадемуазель, для вас».
Конверт был без обратного адреса. Только мое имя, выведенное четким, знакомым почерком. Я вскрыла его. Внутри не было письма. Был один лишь чек. Огромная сумма. И подпись. Его. И короткая приписка на фирменном бланке его юридической компании: «Возмещение ущерба. В соответствии с устным договором. Считаю себя обязанным. Ш.Л.»
Устный договор. Он имел в виду наш первый, идиотский договор на салфетке. Тот, где я пообещала «починить» его, а он — быть честным. Он превратил нашу личную катастрофу в финансовую транзакцию. Выставил мне счет. И оплатил его с такой чудовищной щедростью, что это было похоже на плевок.
Во мне что-то сорвалось. Я не думала. Я надела первое, что попалось под руку — черные джинсы и свитер — и вышла. Я знала, где он жил. Я нашла этот адрес еще тогда, два месяца назад, из чистого любопытства, и мозг, вышколенный на запоминании деталей, выдал его мне сейчас.
Его дом был современной виллой, нависающей над морем. За стеклянным забором горел свет. Я позвонила в звонок. Сердце не колотилось. Руки были ледяными.
Он открыл сам. Без охраны, без прислуги. Выглядел так, будто не спал. В руке — стакан с водой.
«Лиса?» — в его голосе было больше удивления, чем в тот вечер в клубе.
Я молча протянула ему конверт с чеком. Он не взял.
«Что это?»
«Твой выкуп. Забери его обратно. Я не продавалась тебе тогда и не собираюсь начинать сейчас».
«Это не выкуп, — его лицо окаменело. — Это... справедливость. Я использовал твое время, твой ресурс. Я был обязан».
«Обязан? — я фыркнула. — Ты был обязан сказать правду. Единственное, что от тебя требовалось. И ты не смог. Не смог, Шарль. И теперь пытаешься откупиться, как мальчишка, разбивший витрину. Ты думаешь, все в мире имеет ценник?»
Он отступил на шаг, пропуская меня внутрь. Инстинкт велел развернуться и уйти. Но я вошла. Это был не дом, а стеклянная коробка с панорамным видом на ночное море. Минимализм, холодный и безупречный. Похоже на мою парижскую квартиру. Как будто он пытался воссоздать то пространство, где мы были вместе. Где он лгал.
«Чего ты хочешь? — спросил он, закрывая дверь. — Чтобы я извинился? Я извинялся. Чтобы я ползал на коленях? Я готов. Скажи, что сделать».
«Я хочу, чтобы ты исчез, — сказала я тихо. — Я хочу, чтобы твое лицо не всплывало в моей ленте. Чтобы твои подарки, твои чеки, твои взгляды не преследовали меня. Я закрыла проект. Почему ты не можешь с этим смириться?»
Он подошел ближе. Я почувствовала знакомый запах — мыла, кожи и чего-то неуловимого, чисто его.
«Потому что это не проект! — голос его сорвался, впервые за все время я увидела в нем неконтролируемую вспышку. — Потому что ты не менеджер, а я не актив! Потому что когда ты ушла, эта... эта схема, которую ты выстроила, рухнула. И осталась только дыра. А я привык, понимаешь? Привык, что ты стоишь рядом и смотришь на меня этими холодными глазами, требуя больше, лучше, честнее. Ты была единственным человеком, который не смотрел на меня как на «Шарля Леклера». Ты смотрела на меня как на проблему, которую нужно решить. И я... я хочу, чтобы ты смотрела на меня так снова».
Я слушала, и внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Он говорил о зависимости. О привычке. О том, что ему понравилось, как его ломали и собирали заново. В этом не было любви. В этом было отчаяние сломанного эго.
«Ты хочешь, чтобы я тебя ненавидела? — спросила я. — Чтобы я была твоим суровым надзирателем? Это извращенно, Шарль».
«Я хочу, чтобы ты была рядом! — он схватил меня за плечи, но не грубо, а скорее с отчаянной силой. — Любой ценой. В любой роли. Ненавидь, если хочешь. Ругай. Контролируй. Только не уходи в эту... в эту ледяную пустоту. Там нет тебя. Ты там просто тень».
Его пальцы жгли кожу даже через свитер. Я не отстранилась. Я смотрела ему в глаза, искала ложь, искала игру. Видела только боль, такую же глубокую и беспорядочную, как моя собственная. И вдруг поняла: мы оба были в аварии. Не только он физически. Я тоже. И моя реабилитация — это броня, холод и контроль. А его — это попытки вернуть тот странный, болезненный мостик, который возник между нами.
«Я не могу тебе доверять, — произнесла я, и мой голос наконец дал трещину, в нем послышалась усталость. — Ты разрушил фундамент. На песке ничего не построить».
«Тогда давай не строить, — он выпустил меня, его руки опустились. — Давай... просто будем. Два сломанных аппарата. Без договоров. Без схем. День за днем».
Это было самое страшное предложение, которое я когда-либо слышала. Без плана. Без гарантий. Без возможности контролировать убытки.
«Я не умею "просто быть", — прошептала я.
«А я не умею быть честным, — ответил он. — Но я научусь. Если ты... если ты останешься, чтобы это проверить».
Я посмотрела на него — на этого красивого, талантливого, испорченного, искреннего в своем отчаянии человека. На того, кто сжег свои мосты ко лжи и теперь стоял на голом берегу, протягивая мне руку. Не для того, чтобы я его спасла. А для того, чтобы утонуть вместе.
И я... не знала, что делать. Вся моя логика кричала: «Беги!». Но ноги не двигались.
Вместо этого я сделала шаг вперед. Не к нему. Просто шаг. В неизвестность. Без протокола. Без плана. Просто чтобы посмотреть, что будет дальше.
«Я останусь до утра, — сказала я. — Только до утра».
Он кивнул, не пытаясь улыбнуться, не пытаясь казаться счастливым. Просто кивнул.
Это было начало чего-то нового. Или конец старого. Я не знала. И впервые за долгое время мне было все равно. Было тихо. И страшно. И... интенсивно.