26 часть
Монако встретило нас солнцем, морским бризом и ощущением дешевой свободы. Та, что покупается за счет родительских кредитных карт. Мои подруги щебетали, примеряя на себя роли героинь какого-то гламурного клипа. Я молчала. Семнадцать лет и три месяца. До совершеннолетия — считанные недели. А в груди — каменный груз, который я носила все эти девяносто дней как трофей за победу над собственной слабостью.
Я очистила все номера. Удалила, заблокировала, стерла. Система безопасности была выстроена безупречно. Но иногда, в тишине, я ловила себя на том, что слушаю тиканье воображаемого хронометра: сейчас у него тест-драйв, сейчас первые гонки, сейчас интервью... Я гасила эти мысли, как давила окурки на асфальте. Они были мусором. Непродуктивным.
Мы вошли в клуб. Музыка била в виски, свет дробился в миллионах капель от хрустальных люстр. Наши платья были оружием — коротким, блестящим, вызывающим. Я надела черное, с открытой спиной и высоким разрезом. Броня из бархата и кожи. Подруги ахнули, увидев его первыми.
«Боже, смотри, это же Шарль Леклер! Тот самый гонщик! Он здесь! Какой же он... живой», — зашипела одна из них, сжимая мой локоть.
Я не повернула голову. Я смотрела прямо перед собой, на бар, где мигали неоновые бутылки. Кровь не прилила к лицу. Наоборот, я ощутила ледяную волну, сконцентрированную где-то в районе солнечного сплетения.
«И что?» — мой голос прозвучал ровно, как стук каблука по мраморному полу.
Мы прошли к нашему столику. Я чувствовала его взгляд. Знакомое, как старая рана, ощущение тяжести на затылке. Я игнорировала его. Сосредоточилась на коктейле, на смехе подруг, на дурацких фотографиях для инстаграма. Я была идеальной картинкой беззаботности.
И тогда заиграл тот самый трек. «Я подожгу мосты...» Барабаны врезались в такт моему сердцу. Ирония была настолько оглушительной, что я чуть не фыркнула. Вселенная, видимо, обладала чудовищным чувством юмора.
Подруги закричали: «Лис, это же твой антигимн! Снимаем! Нужны пацаны на заднем плане!»
И вот они уже ловят взглядами группу проходящих парней. Молодых, загорелых, смеющихся. Они подошли, началось дурашливое обсуждение. Мне «достался» один — с ясными голубыми глазами и щербатым от улыбки лицом. Дилан. Девятнадцать. Студент из Ниццы.
«Просто постой сзади, делай вид, что мы знакомы, — сказала я ему плоским тоном, настраивая телефон для видео. — И не касайся меня».
Он засмеялся, приняв это за игру. Мы встали перед колонной. Музыка нарастала. Я подняла подбородок, глядя в камеру с вызовом. Пусть он видит. Пусть видит, как я горю дотла и мне плевать. Позади меня Дилан дурачился, изображая страсть. Его руки висели в воздухе, боясь опуститься мне на плечи.
А из динамиков лилось: «Вау, вау, вау, вау-вау. Я тебя терял, снова находил и снова разбивал...»
И в этот момент я увидела его. Не глазами — периферийным зрением, как угрозу. Он стоял у колонны напротив. Один. В простой черной футболке, которая обтягивала торс, уже вернувший атлетическую форму. Он смотрел прямо на меня. Не на Дилана. На меня. Его взгляд был не просто взглядом. Это был удар током, тихий и сокрушительный. В нем не было ни злости, ни притворной нежности. Только голая, неотфильтрованная боль. Та самая, которую я так тщательно вырезала из себя. Он выглядел... постаревшим. Не на годы. На целую жизнь.
Музыка сменилась. Пошел мой любимый бит, агрессивный и самоуверенный: «Что ты готова сделать за мои вопросы?.. Её тело в кашемире — дорогая доза...»
Я резко отвернулась, закончив съемку. Дилан что-то говорил, предлагал выпить. Я кивала, не слыша. Вся моя броня, все ледяные блоки, выстроенные за три месяца, дали микротрещину. Сквозь нее пробивался тот самый «тупой удар», который я запретила себе чувствовать.
«Эй, ты в порядке? Ты вся замерзла», — Дилан коснулся моей руки.
Я отдернула ее. «Просто жарко».
Я знала, что он подойдет. Чувствовала это напряжение в воздухе, как перед грозой. И когда тень упала на наш столик, я даже не вздрогнула.
«Лиса», — произнес он. Его голос был низким, хрипловатым, как после долгого молчания.
Я медленно подняла на него глаза. «Мсье Леклер. Какая неожиданная встреча». Моя интонация могла бы заморозить шампанское в его бокале.
Он не смотрел на Дилана, на моих подруг. Только на меня.
«Можно поговорить? Одну минуту».
«Нет», — я сделала глоток из бокала. Рука не дрогнула.
«Я получил развод. Окончательно. Месяц назад».
«Поздравляю. Теперь вы официально свободный мужчина. Должно быть, это окрыляет».
«Лиса, пожалуйста...»
«Вы обращаетесь не по тому адресу. Та девушка, которая могла бы выслушать ваши оправдания, была ликвидирована. По статье «непредвиденные риски». Вы же помните».
Он сжал кулаки. Я видела, как работают мышцы на его челюсти.
«Я не ищу оправданий. Я ищу... возможности извиниться. По-человечески».
«Вы опоздали на три месяца. И на одну несостоявшуюся искренность. Извинения сейчас — это как цветы на могилу. Бесполезный и дешевый жест».
Дилан нервно переминался с ноги на ногу. Подруги затаили дыхание.
«Я все еще должен тебе...»
«Вы мне ничего не должны, — перебила я. — Счет закрыт. Квитанция уничтожена. Не делайте из себя моего должника, это слишком пафосно даже для вас».
Я встала. Платье скользнуло по бедрам. Я была выше его на каблуках, и это давало жалкое, но ощутимое преимущество.
«Наслаждайтесь вечером, мсье Леклер. И не тратьте его на прошлое. Оно, как выяснилось, имеет свойство гнить заживо».
Я взяла за руку ошарашенного Дилана. «Пойдем. Здесь стало душно».
Мы пошли к танцполу. Я не оглядывалась. Я впилась взглядом в спину Дилана, в его дешевую майку, в его юную, необремененную шею. Он был простым, предсказуемым, без тайн и скрытых жен. Он был тем, что мне нужно. Абсолютным нулем.
Но когда он обнял меня за талию, пытаясь подстроиться под ритм, его пальцы показались мне детскими и липкими. А в ушах, поверх грохочущей музыки, стояла оглушительная тишина после его голоса. И тот взгляд. Полный боли, которую я нанесла. И в которой — о, черт, — была капля чего-то настоящего. Того, чего не было в его сладких, лживых речах в парижской квартире.
Я зажмурилась. «Санта-Мария, как ты сдалась на меня?.. Столько хуйни я уже натворил...»
Я отстранилась от Дилана. «Я ухожу».
«Что? Почему?»
«У меня болит голова. От громкой музыки и... неактуальных вопросов».
Я вышла на набережную одна. Воздух пах морем и бензином. Я сняла туфли и пошла босиком по холодному камню. До восемнадцати — месяц. А чувствовала я себя на сто. И где-то там, в глубине, под грудой льда и праха, дрожало что-то живое. Небольшое. Глупое. И говорило шепотом, что сжигание мостов — это не конец истории. Это лишь самый зрелищный акт. А потом наступает тишина. И в этой тишине слышно, как на том берегу, который ты предал огню, кто-то начинает, сбивая руки в кровь, строить новый мост. Один. Без разрешения. Без надежды.
Я выбросила туфли в ближайшую урну. И пошла в отель, оставляя на влажном асфальте следы, которые рассосутся к утру. Как и все остальное.