23 часть
Известие пришло через Пьера, голос в трубке был срывающимся от бессильной ярости. «Он выгнал врачей. Устроил сцену, которую теперь обсуждает весь персонал. Сломал монитор. Кричал, что задыхается в этих стенах. Его выписали под мою личную ответственность. Он сказал, что летит домой. Но его частный самолет взял курс на Париж.»
Париж. Не на Корсику, к семье. Не в Монако. В Париж.
Мое сердце, уже привыкшее за последние дни к странным, болезненным толчкам, упало куда-то в бездонную пустоту. Он сбежал. Как испуганный, загнанный зверь, он рвался в единственную точку, которую, видимо, в своем бреду считал... своим? Убежищем? Полем боя?
Я сидела в своей комнате, уже одетая для сна, и смотрела на телефон, лежащий на шелковой простыне, как на живую гранату. Отец и брат были в отъезде, на сделке в Цюрихе. Дом был пуст и тих, как склеп. Идеальные условия для катастрофы.
Сообщение пришло глубокой ночью.
Гонщик (без тормозов): Я в Париже. В старом доме на rue de Grenelle. Тот, что достался от деда. Здесь пыль и призраки. И я. Жду тебя. Хотя не уверен, что нужен тебе калека на костылях. Но жду. Потому что иначе нет смысла вставать с этой чертовой кровати.
Я перечитала эти строки десяток раз. В них не было прежней игры, наезда, вызова. Была голая, изможденная правда. Он называл себя калекой. Он признавал свою слабость. И он ждал. Меня.
Это был не расчет. Это была атака на последний, самый глубокий рубеж обороны. На тот, где даже я не могла спрятаться за цинизмом.
Я встала с кровати. Действовала на автопилоте. Надела не что-то продуманное, а первые попавшиеся под руку узкие джинсы, черный свитер, кроссовки. Накинула темное пальто с капюшоном. Я выглядела как любая другая девчонка, сбегающая на ночное свидание. Только на кону была не первая любовь, а... что-то, в чем я боялась себе признаться.
Я прошла мимо спящей прислуги, мимо камер, зная, как их обойти — я же сама проектировала систему безопасности. Дверь для персонала закрылась за мной с тихим щелчком. Ночной воздух был холодным и влажным. Я не вызвала машину. Я пошла пешком, затерявшись в полумраке пустых парижских улиц, как преступник, бегущий с места преступления.
Его «старый дом» оказался не особняком, а огромной, мрачной квартирой на последнем этаже исторического здания. Фасад был величественным, но потертым. Лифт скрипел. Когда я вышла на этаж, передо мной была всего одна дубовая дверь. Она была приоткрыта.
Я толкнула ее и вошла.
Первый удар — запах. Застоявшейся пыли, старого паркета, лекарств и... одиночества. Гигантская гостиная была почти пуста. Несколько зачехленных кресел, камин, в котором не горел огонь. И у огромного окна, выходящего на освещенные огнями крыши Парижа, стоял он.
Он стоял, опираясь на костыль. Вторая рука все еще в ортезе, прижата к груди. Он был в простых трениковочных штанах и футболке, наброшенной на одно плечо — видимо, из-за гипса. Он не обернулся, услышав мои шаги. Просто смотрел в окно, на город, который когда-то был его игрушкой, а теперь, наверное, казался враждебным и чужим.
«Я не звал такси,» — сказал он тихо, голос, сорванный криками в больнице, был хриплым и глухим.
«Я пришла сама,» — ответила я, останавливаясь посреди комнаты. Между нами было метров десять пустого, темного пространства.
Он медленно, с видимым усилием, развернулся. Лицо его в полумраке было острым, осунувшимся, но глаза... глаза горели. Не яростью. Лихорадочным, болезненным огнем.
«Зачем?» — один-единственный вопрос.
«Ты написал,» — сказала я, не в силах найти ничего умнее.
«Я много чего пишу под таблетками. И без. Ты не обязана была приходить.»
Он сделал неуверенный шаг на костыле, и я невольно сделала шаг ему навстречу, застыв на полпути.
«Не надо, — резко сказала я. — Не двигайся.»
Он усмехнулся, горько.
«Видишь? Даже ты. Даже ты смотришь на меня теперь как на хрупкую вещь. «Калека на костылях». Я был прав.»
«Ты идиот, — выпалила я, и в голосе прорвалось все накопленное за эти дни раздражение, страх и что-то еще. — Ты сбежал из больницы! Устроил истерику! Ты мог...»
«Что? Умереть? — он перебил меня. — Не случилось.
«А сойти с ума в той белой коробке... было очень близко. Здесь, по крайней мере, сходить с ума... интереснее.»
Он смотрел на меня через полутьму.
«Ты боишься. Ты сказала. Чего?»
Я молчала, сжимая пальцы в кулаки в карманах пальто.
«Того, что я сломаюсь окончательно? Или того... что я уже сломал что-то в тебе?»
Его слова били точно в цель. Я отвернулась, не в силах выдержать его взгляд.
«Я не знаю, зачем я здесь.»
«Знаешь. Просто боишься признаться. Как и я. Я не знаю, зачем позвал тебя. Но знал, что если ты не придешь... я, наверное, разберу этот костыль на запчасти и постараюсь забыть, как дышать.»
В его голосе не было пафоса. Была усталая, страшная откровенность человека, стоящего на краю.
«Перестань, — прошептала я. — Не говори так.»
«Почему? Потому что это нарушает правила нашей прекрасной, бесчувственной игры? Игра кончена, Лиса. Кончена там, в Монце. Осталось только... это.» Он махнул костылем, указывая на пространство между нами. «Что бы это ни было.»
Я снова посмотрела на него. На его сломанное тело, на его глаза, полные боли и вопроса. И что-то во мне, какая-то дамба, которую я строила всю жизнь, дала трещину. Потом еще одну. И рухнула.
«Я не хотела, чтобы ты разбился,» — сказала я, и слова вышли тихими, но ясными, как стёклышко в этой тишине.
«Врешь, — он покачал головой. — Ты хотела именно этого. Разбить меня. Чтобы доказать, что можешь. Чтобы проверить, из чего я сделан.»
«И из чего?» — спросила я, и голос дрогнал.
«Из того же, что и ты. Из упрямства, злости и страха. Только у тебя это облицовано мрамором и золотом. А у меня... обычно выливается в скорость. А теперь вот — в гипс.»
Он попытался сделать еще шаг, споткнулся, и костыль со стуком упал на паркет. Он покачнулся. Я бросилась вперед, инстинктивно, и поймала его. Не упал. Упирался здоровым плечом в мое, его дыхание было горячим и прерывистым у моего виска.
Мы замерли. Я держала его, чувствуя под свитером жар его тела и жесткие края ортеза. Он был тяжелым. Настоящим. Сломанным.
«Вот видишь, — прошептал он прямо в мои волосы. — Инвалид. Бремя.»
«Заткнись,» — сказала я, и слезы, которых я так боялась, наконец вырвались наружу. Тихие, беззвучные, от которых тряслось все тело. «Просто заткнись на минуту.»
Я не плакала над ним. Я плакала над всем. Над своей глупой, жестокой игрой. Над его дурацкой, отчаянной храбростью. Над тем, что мы оба оказались здесь, в пыльной, пустой квартире, среди ночи, сломанные пополам — он физически, я — чем-то внутри.
Он осторожно, медленно обнял меня здоровой рукой. Не крепко. Словно боясь, что я оттолкну.
«Вот и признание, — сказал он тихо. — С твоей стороны. С моей... я признался тебе в этом, когда позвал. Больше мне нечего сказать. Кроме одного.»
Я оторвалась, чтобы посмотреть ему в лицо, слезы текли по моим щекам, и мне было все равно.
«Что?»
«Я все еще хочу тебя заново завоевать. Даже таким. Особенно таким. Потому что теперь это единственная гонка, которая для меня имеет смысл. И единственная стена, в которую я еще не врезался. Но врежусь. Обязательно.»
Он говорил это с такой серьезностью, с таким отчаянием и надеждой, что у меня перехватило дыхание.
И в этот момент, в этой холодной, пыльной комнате, среди ночи и боли, я наконец поняла. Поняла, что все мои расчеты, все мои стратегии — это детские куличики из песка перед лицом этого простого, страшного и настоящего чувства. Оно не имело названия. Оно не было любовью в романтичном смысле. Оно было... необходимостью. Как воздух после долгого ныряния. Как точка опоры в падении.
«Ты не должен ничего завоевывать, — прошептала я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Ты уже... здесь. И я здесь. И все сломано. И, кажется, нам придется как-то с этим жить.»
Он улыбнулся. Слабо, криво. Первая настоящая улыбка за все время.
«Значит, партнерство продолжается? На новых условиях.»
«На условиях взаимного ремонта,» — сказала я, и впервые за долгое время в моих словах не было ни капли сарказма.
Он наклонился и прижался лбом к моему лбу. Движение было неловким, из-за гипса и боли, но в нем было больше искренности, чем во всех наших предыдущих поцелуях, вместе взятых.
«Договорились, стратег.
Теперь ты — мой главный инженер. А я... твой проблемный болид. Починишь?»
«Попробую, — ответила я, чувствуя, как в груди, вместо привычного холода, разливается странное, щемящее тепло. — Но учти, работа предстоит адская.»
«Я на адских работах специализируюсь,» — он закрыл глаза, все еще опираясь на меня.
Мы стояли так, двое сломанных нарциссов в пустом доме, в центре спящего города. Игра в кошки-мышки закончилась. Начиналась другая — более сложная, более болезненная и, возможно, единственная, которая чего-то стоила. Игра в то, чтобы собрать осколки. Свои и друг друга.
И я, наконец, не боялась проиграть. Потому что в этой игре не могло быть победителей и побежденных. Только двое уцелевших. И шанс, пусть призрачный, начать все заново. Не завоевывать. А строить.