22 часть
Париж встретил меня дождем и стягивающим горизонтом. Войдя в особняк, я сразу почувствовала атмосферу совещания совета директоров после провального квартала. Отец ждал в библиотеке. Не один. С ним был брат, с его вечным планшетом и взглядом, видящим на три шага вперед. Они пили кофе. Для них это был просто очередной кризис, подлежащий урегулированию.
«Приземлилась, — отец отставил чашку. — Ну?»
Я сбросила мокрое пальто на стул, нарушая все правила этикета, которые сама же и выучила.
«Состояние стабильное. Тяжелое, но не критическое.»
«Медицинский прогноз нас интересует постольку поскольку, — мягко, но твердо поправил брат. — Нас интересует прогноз репутационный. И финансовый.»
«Карьера под большим вопросом, — сказала я, подходя к камину, хотя огонь в нем не горел. — Контракты могут быть пересмотрены. Его образ... теперь ассоциируется с риском и неудачей.»
«И с тобой, — добавил брат, не глядя на меня, водя пальцем по экрану. — Уже всплывают первые слухи. «Таинственная наследница навещала Леклера в клинике». Пока только в парочке желтых блогов, но этого достаточно.»
«Я позабочусь, чтобы они замолчали, — тут же отреагировала я. — Это решаемо.»
«Все решаемо, — сказал отец. — Вопрос цены. И смысла. Лиса, проект себя исчерпал. Более того, он стал токсичным активом. Пора закрывать позицию.»
Это был приговор. Произнесенный спокойно, без эмоций. И это было правильно. Это было логично. Именно так должен был поступить я. Но внутри, где должна была защелкнуться холодная уверенность, была только пустота и противный, назойливый звон.
«Его брат, Артур, — выдохнула я, глядя на холодные угли в камине. — Он уже там, деля шкуру неубитого медведя. Пытается подсидеть. Если мы уйдем сейчас, мы просто передадим все влияние ему. А он... ненавидит меня. И нас.»
Брат поднял голову.
«Интересно. Значит, есть внутрисемейный конфликт. Это можно использовать.»
«Как? — я обернулась. — Поддержать Артура? Чтобы он потом, получив власть, поливал нас грязью в благодарность?»
«Нет, — отец медленно покачал головой. — Чтобы создать контролируемую нестабильность. Два ослабленных, враждующих наследника лучше, чем один сильный и нелояльный. Но это уже будут другие вложения. С другими рисками. И главный вопрос: зачем? Что мы хотим получить от этого мира гонок сейчас, когда главная звезда... померкла?»
Он смотрел на меня, ожидая четкого, стратегического ответа. Делового предложения. Я открыла рот, чтобы выдать отточенную ложь о новых маркетинговых возможностях, о лояльности болельщиков, но слова застряли в горле. Вместо них перед глазами встало его лицо на белой подушке. И его слова: «Это не была игра, Лиса.»
«Я... не знаю,» — сказала я тихо, и в библиотеке воцарилась гробовая тишина. Я никогда не говорила «не знаю». Никогда.
Брат перестал водить пальцем по экрану. Отец медленно надел очки.
«Повтори, пожалуйста,» — попросил он, и его голос стал опасным.
«Я говорю, что нужна переоценка, — попыталась я выкрутиться, но голос дрогнул. — Резкий выход сейчас — признание поражения. Мы можем позволить себе выждать. Хотя бы до... до его выписки. Чтобы понять реальные перспективы.»
«Перспективы инвалида? — холодно бросил брат. — Лис, очнись. Он больше не актив. Он — обуза. Красивая, возможно, но сломанная. А мы не благотворительный фонд.»
Слово «инвалид» ударило по воздуху, как хлыст. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.
«Ты не понимаешь, что такое его имя. Оно переживет эту аварию. Люди любят истории о возвращении.»
«А ты, я смотрю, тоже начинаешь любить, — папа снял очки и протер переносицу. — В этом вся проблема. Ты перестаешь видеть цифры. Начинаешь видеть... человека. А человек — это всегда нерентабельно. Особенно такой.»
Он встал и подошел ко мне. Положил руки мне на плечи, как тогда, в детстве, когда объяснял, почему нельзя спасти упавшего с гнезда птенца.
«Лиса. Моя умная, бесстрашная девочка. Ты запуталась в собственной игре. Это случается с лучшими. Но сильные умеют вовремя остановиться. Даже если больно. Особенно если больно. Прикажи своему сердцу замолчать. И прикажи своему мозгу — считать.»
Он был прав.
Он был чертовски прав. Это была единственная логика, которую я понимала. Логика самосохранения.
«Хорошо, — сказала я, и мой голос снова стал ровным, стеклянным. — Что вы предлагаете?»
«Официальный, вежливый разрыв всех деловых контрактов. Никаких публичных комментариев. Через неделю — твое появление на вечеринке у Ротшильдов. С кем-нибудь... нейтральным. Сынком немецкого промышленника. Чтобы показать, что страница перевернута. А Шарль Леклер... пусть сам разбирается со своими стенами. И со своим братом.»
Я кивнула, чувствуя, как каменеют не только лицо, но и что-то внутри. Так будет правильно. Так будет безопасно.
«Согласна,» — произнесла я.
Отец обнял меня, коротко, по-деловому.
«Умница. Я знал, что ты справишься.»
Они ушли, обсуждая, как лучше провести «разъединение». Я осталась одна в библиотеке. Дождь стучал в окна. Я подошла к своему телефону, который лежал на столе. Не глядя, я набрала номер Алекса.
«Алекс. Мне нужен кандидат. Для публичного выхода через неделю. Немец. Из приличной семьи. Не слишком умный, не слишком настойчивый. Чисто для картинки.»
На той стороне повисла пауза.
«Лиса... ты уверена? После всего...»
«Я абсолютно уверена. Собери досье. Пришли сегодня.»
Я положила трубку. Действовала как робот. Выполняла программу.
А потом я открыла чат с ним. С Шарлем. Последнее сообщение было моим, отправленным перед вылетом в Милан: «Лечу. Будь готов к отчету.»
Я начала печатать: «Ситуация пересмотрена. В свете новых обстоятельств дальнейшее сотрудничество признано нецелесообразным. Все обсуждения прекращаются. Желаю скорейшего выздоровления.»
Правильные слова. Безличные. Официальные. Я подвинула палец, чтобы отправить. Но не смогла. Палец замер в сантиметре от экрана.
Вместо этого я стерла весь текст. И написала другое. Всего три слова. Безо всякой логики. Безо всякого расчета. Просто три слова, которые вырвались откуда-то из темноты, которую я в себе не признавала.
Я: Боишься ли ты сейчас?
Отправила. И сразу же охватил ужас. Что я наделала? Это была слабость. Это была ахиллесова пята. Это давало ему власть.
Минута. Две. На экране появились три точки. Он печатал. Сердце заколотилось с бешеной силой, заглушая стук дождя.
Гонщик (без тормозов): Все время. Но не боли. Того, что когда я выйду отсюда... там уже никого не будет.
Я прочла эти слова. И снова. И снова. И вдруг поняла, что плачу. Молча. По щекам текли горячие, соленые слезы, которых не было даже в самой страшной ярости, в самом унизительном поражении. Я плакала не над ним. Я плакала над собой. Над той частью себя, которая только что, вопреки всей логике, всем правилам, всем инстинктам самосохранения, протянула руку через пропасть. Не для того, чтобы столкнуть. А для того, чтобы... уцепиться.
Я сделала ошибку. Не стратегическую. Экзистенциальную. Я нарушила собственный код. И теперь система давала сбой. Вместо холодного «решения проблемы» в голове гудел только его голос, его слова, его сломанное тело на белых простынях.
Я уронила телефон на ковер и, сползши по стене, села на пол, обхватив колени. Дождь заливал окна. В доме была тишина. А во мне бушевал хаос, которого я не понимала и не могла контролировать.
Я всегда знала, что делать со злом, с жадностью, с расчетом. Но я не знала, что делать с этим. С этой щемящей, дурацкой, абсолютно нерентабельной болью за другого человека. И с еще более дурацкой надеждой, что его ответ — это не игра. Что это так же... по-настоящему.
Телефон на ковре снова вибрировал. Еще одно сообщение. Я, затаив дыхание, подняла его.
Гонщик (без тормозов): А ты?
Всего два слова. Но в них был весь наш невысказанный договор, перевернутый с ног на голову. Он спрашивал не о планах, не о выгоде. Он спрашивал о страхе. Моем.
И я, обманывая отца, брата, весь мир и самое себя, медленно, будто под пыткой, напечатала правду. Единственную, что у меня сейчас была.
Я: Да. Чертовски боюсь.
Отправила. И выключила телефон. Прямо там, на полу в библиотеке, спрятав лицо в коленях.
Программа дала сбой. Актив отказался быть активом. А стратег отказался быть стратегом. Оставалось только ждать, что будет дальше. Когда дождь закончится.