21 часть
Самолет приземлился в Милане под холодным, белесым небом. Вместо лимузина меня ждал неприметный черный внедорожник с тонированными стеклами. Мой человек, не спрашивая, повез меня не в отель, а прямо в частную клинику за городом. «Там его держат. Никакой прессы, только семья и... избранные», — сказал он, и в его тоне я уловила что-то, заставившее меня стиснуть зубы. «Избранные». Кто еще, кроме меня, был в этом списке?
Клиника походила на пятизвездочный отель, которому сделали болезненный укол стерильности. В воздухе витал запах антисептика, приглушенный дорогими ароматизаторами. Меня провели через служебный вход, минуя охрану и регистратуру, прямо к лифту, ведущему в VIP-блок. Каждый шаг отдавался гулко в ушах. Я была не гостьей. Я была ревизором, приехавшей констатировать ущерб.
Его палата оказалась угловой, с панорамными окнами, которые сейчас были зашторены. Свет был приглушен. И в центре этой тихой, дорогой комнаты, подключенный к мониторам, лежал он.
Шарль. Но не тот.
Его лицо было бледным, исхудавшим, с темными кругами под глазами. Правая рука и грудная клетка закованы в белый пластиковый каркас. На лбу — пластырь. Он спал, или был под действием лекарств. Выглядел... хрупким. Уязвимым. Совершенно невыносимо для глаза, привыкшего видеть в нем сгусток энергии и вызова.
Я остановилась на пороге, не решаясь войти. Моя роль — циничная оценщица — дала трещину при виде этой неподвижной фигуры. Вместо запланированного холодного анализа в голове застучал один идиотский вопрос: «Больно ли ему?»
И тут его глаза открылись. Не сразу. Сначала веки дрогнули, потом медленно приподнялись. Он смотрел в потолок несколько секунд, будто вспоминая, где он. Потом его взгляд, затуманенный, но все такой же острый, нашел меня в дверях.
Он не удивился. Не рассердился. Он просто смотрел. И в этом взгляде не было ни игры, ни ярости, ни того самого властного огня. Была усталость. И что-то еще. Что-то похожее на... понимание.
«Приехала,» — прошептал он. Голос был хриплым, разбитым. «Инспектировать убытки?»
Я заставила себя сделать несколько шагов внутрь, сохраняя дистанцию у окна.
«Отец недоволен. Активы просели.»
«Знаю. Читал. Прости, что подвел твой портфель.» В его словах не было сарказма. Была горечь. Настоящая.
«Что говорят врачи?»
«Сломано. Много чего. Сезон... под большим вопросом. Карьера...» Он не договорил, сглотнув. Это движение, видимо, причинило боль, он сморщился.
Внутри что-то екнуло. Не сочувствие. Паника. Мой самый ценный актив обесценивался на глазах.
«Телеметрия?» — спросила я, возвращаясь к делу. «Они нашли причину?»
Он медленно перевел взгляд на меня. Глаза его прояснились.
«Причина?» — он слабо усмехнулся, и это было страшнее любой гримасы боли. «Причина в том, что я пытался обогнать призрак. Свой собственный. И въехал в стену. Буквально.»
Он замолчал, собираясь с силами.
«Перед тем поворотом... я думал не о тормозной точке. Я думал о тебе. О том, как ты смеялась, когда тот мальчишка обнимал тебя. О том, как ты назвала меня взаимозаменяемым. Я хотел... не знаю, что я хотел. Доказать что-то. Себе? Тебе? Что я быстрее. Что я лучше. Что я... не просто строка.» Он закрыл глаза. «Глупо, да? Профессионал такого не допускает. Но я допустил.»
Тишина в палате стала абсолютной. Звучали только тихие бипы мониторов. Он только что признался. Всё. Он подтвердил самые страшные догадки моего брата. И свои.
«Ты идиот,» — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным. «Ты рискнул всем. Карьерой. Здоровьем. Из-за... игры.»
«Это не была игра, Лиса, — прошептал он, не открывая глаз. — Для тебя — да. Для меня... это стало единственным, что имеет смысл гнаться на пределе. И я не справился. Прости.»
Он просил прощения. Он, лежащий в гипсе, просил прощения у меня. Это было невыносимо.
В дверь постучали. Вошел мужчина, старше, с усталым, умным лицом — его личный менеджер, Пьер. Увидев меня, он едва заметно кивнул.
«Шарль, тебе нужно отдыхать. И... у тебя есть еще один посетитель.»
«Кто?» — спросил Шарль, не открывая глаз.
«Твой брат. Шарль.»
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Его младший брат, Артур, тоже гонщик, но менее успешный, вечный соперник в тени.
«Пусть войдет,» — сказал Шарль.
Артур вошел. Он был похож на Шарля, но в его чертах была какая-то недобрая резкость. Его взгляд сразу нашел меня, скользнул по мне с откровенным любопытством и презрением.
«Брат, — сказал он, подходя к кровати, но не глядя на Шарля. — Приехал проведать. Слухи ходят ужасные. Говорят, ты выбываешь надолго. Команда в панике.» Его тон был деловым, но в нем слышалась плохо скрываемая... надежду? «Придется, наверное, пересматривать контракты. Освобождать место.»
Шарль открыл глаза и посмотрел на брата. Не зло. С усталым пониманием.
«Не торопись, Артур. Я еще не вышел из гонки.»
«Конечно, конечно, — бросил тот, наконец взглянув на меня. — А это кто? Сестра милосердия?»
«Деловой партнер, — холодно отрезала я, прежде чем Шарль успел что-то сказать.**
«А, та самая, — Артур усмехнулся. — Та, из-за которой у отца акции просели. Приятно познакомиться с живым воплощением плохого пиара.»
«Артур, хватит,» — тихо, но с железной нотой сказал Шарль.
«Что? Я просто констатирую факт. Ты всегда был эгоистом, Шарль. Таскал за собой шлейф проблем. Но теперь ты подвел не только себя. Ты подвел команду. Семью. И, похоже, даже своих... партнеров.» Он снова посмотрел на меня. «Надеюсь, он того стоил.»
Он развернулся и вышел, оставив в воздухе тяжелый, ядовитый осадок. Пьер беспомощно развел руками и последовал за ним, чтобы уладить конфликт.
Мы остались одни. Шарль смотрел в потолок, его лицо было каменным.
«Вот видишь, — сказал он наконец. — Разрушение. Ты хотела видеть, на что я способен? Вот. На это. Ломать себя и все вокруг. Поздравляю. Твой эксперимент удался.»
«Это не то, чего я хотела,» — вырвалось у меня, и я сама удивилась искренности этих слов.
«А чего ты хотела, Лиса? — он повернул голову, и его взгляд был бездонным, полным боли и вопросов. — Честно. Хоть раз скажи честно. Не как стратег. Как человек.»
Я открыла рот, чтобы выдать очередную порцию цинизма, но слова застряли. Я смотрела на него — сломанного, униженного братом, теряющего все, что у него было. И видела в этом отражение чего-то в себе. Какой-то внутренней катастрофы, которую я сама спровоцировала.
«Я хотела... не скучать,» — прошептала я, и это была самая жалкая и самая правдивая фраза в моей жизни.
Он слабо улыбнулся.
«Ну, поздравляю. Теперь тебе точно не будет скучно. Со мной или без меня. Потому что этот бардак... он теперь и на твоей совести. Частично.»
Монитор запищал чуть громче. Дверь открыла медсестра.
«Господину Леклеру нужен покой. Вам лучше выйти.»
Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Последний раз взглянула на него. Он уже смотрел в потолок, отрешенно, будто отпуская.
Я вышла в коридор. Пьер ждал.
«Мадемуазель, — сказал он тихо. — Он не должен волноваться. И... вам тоже стоит быть осторожнее. Семья не в восторге. Пресса может узнать о вашем визите.»
«Пусть узнают, — автоматически ответила я, но в голосе не было прежней уверенности. — Передайте ему... передайте, что отчет по спонсорству будет пересмотрен. В свете новых обстоятельств.»
Я ушла, чувствуя, как стены безупречного коридора смыкаются вокруг. В машине я достала телефон. Одно новое сообщение от отца: «Вернуться сегодня же. Обсудить выход из ситуации. Решение должно быть окончательным.»
Окончательным. То есть — отрезать. Списать. Забыть.
Я посмотрела на клинику в зеркале заднего вида. Она уменьшалась, превращаясь в белую, безличную точку.
Инспекция завершена. Актив поврежден, репутация запятнана, риски зашкаливают. Логика, холодная и беспристрастная, кричала одно: «ЛИКВИДИРОВАТЬ».
Но внутри, там, где всегда царила только тишина расчетов, теперь гудел навязчивый, чужой шум. Шум его хриплого голоса. Шум биения мониторов. Шум тишины после слов: «Это не была игра, Лиса.»
Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Эксперимент вышел из-под контроля самым чудовищным образом. Объект исследования не просто нанес себе ущерб. Он поставил под вопрос всю мою методологию. И теперь мне предстояло самое сложное: решить, уничтожать ли доказательства провала.
Или... попытаться спасти то, что, возможно, было не просто активом, а единственной ошибкой в моей жизни, которая оказалась живее всей моей безупречной правды.