20 часть
Тишина в особняке была гулкой, как в соборе после отпевания. Только приглушенный, мерный голос отца, доносившийся из кабинета, нарушал ее. Он говорил с кем-то по спутниковой связи, голос был ровным, но каждый слышный через дубовую дверь оборот затягивал петлю на моей шее.
«...да, я понимаю. Непредвиденный фактор. Пиар-риски переоценены. Связывать наш бренд с... нестабильностью сейчас крайне нежелательно... Да, пересмотрим спонсорский пакет. Нет, пока приостанавливаем все переговоры, где фигурирует его имя.»
Я стояла в холле, у огромной фрески, и смотрела на свои отражение в позолоченном зеркале. Лицо было бесстрастным, руки не дрожали. Но внутри все было иначе. Падение активов было ощутимым, как физический удар. Не катастрофическим для империи — крошечной погрешностью в годовом отчете. Но для меня, для моего проекта, это был крах. Публичный, унизительный крах. Акции отцовской холдинговой компании, вложившейся в гоночную команду как в пиар-ход, просели на семь процентов за сутки. Семь. Из-за него. Из-за его неумения держать машину на трассе. Из-за того, что он решил врезаться в ту самую стену, у которой мы играли в наши игры.
Дверь кабинета открылась. Отец вышел, сняв очки и потирая переносицу. Он выглядел усталым, не злым. Это было хуже.
«Лиса, — сказал он, видя меня. — Ты все слышала.»
«Да.»
«Рынок не любит скандалов. И не любит слабости. Авария... это слабость. Неуправляемость. Риск, который мы не просчитали.»
«Я просчитала, — вырвалось у меня, хотя это была неправда. — Я не могла предугадать техническую неисправность.»
«Или человеческий фактор, — мягко вставил он. — Инсайдеры говорят, телеметрия не показывает критических отказов. Была ошибка пилота. На предельной скорости. Возможно, потеря концентрации.»
Слова брата эхом отозвались в голове: «...не из-за тебя». Отец не подозревал, но его диагноз бил точнее любого.
«Что будем делать?» — спросила я, цепляясь за деловой тон.
«Отдаляемся. Вежливо, корректно. Все совместные проекты в стадии обсуждения — замораживаем. Ты передашь ему через Алекса, что в свете обстоятельств...»
«Я сама решу, как передать,» — перебила я, и в голосе прозвучала сталь.
Отец посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
«Лиса. Этот... проект. Он принес больше головной боли, чем дивидендов. Пора закрывать.»
«Еще нет,» — возразила я, сама не зная почему. «Он выжил. Он вернется. И тогда...»
«И тогда он будет пилотом с подорванной репутацией, восстанавливающимся после тяжелой травмы. Актив с высокой волатильностью и сомнительными перспективами роста. Я не финансирую такие активы. И не хочу, чтобы моя дочь была с ними связана.»
Он положил руку мне на плечо. Его прикосновение было тяжелым.
«Ты хотела поиграть со взрослым? Поиграла. Иногда в таких играх ломаются игрушки. И те, кто в них играет. Хватит.»
Он ушел наверх. Я осталась одна в холле, и тишина снова сомкнулась вокруг, давящая и полная невысказанного «я же предупреждал».
Надо ли лететь? — этот вопрос гвоздем сидел в мозгу.
Зачем? Чтобы выразить сочувствие? У меня его не было. Была только ярость. Ярость на него за то, что подвел. За то, что раскрыл мою игру отцу и рынку как авантюру. За то, что оказался не тем непотопляемым титаном, каким я его нарисовала, а обычным человеком из плоти и крови, который может ошибаться. Который может сломаться.
Я же всего лишь хотела его как проект. Как эксперимент. Себя с 28-летним.
Но этот «эксперимент» вышел из-под контроля. Он не вел себя как предсказуемый, самовлюбленный плейбой. Он стал... проблемой. Навязчивой, сложной, затратной. Он врезался в стену на глазах у всего мира и утащил за собой часть моего безупречного имиджа.
Черт. Черт возьми.
Я поднялась в свою спальню и включила телевизор. Новости. Повтор аварии с разных ракурсов. Медленный моцион, страшный удар, дым. Потом кадры больницы, толпа папарацци. Говорили о его состоянии: множественные переломы, операция, сезон под угрозой. Говорили о возможном конце карьеры. Говорили о «проклятии Ferrari».
И посреди этой истерии я вдруг поймала себя на мысли: а что, если он больше не сможет гоняться? Что, если тот самый азарт, та самая опасность, что делали его им, исчезнут? Останется ли он интересен? Или превратится просто в богатого, покалеченного красавца с подпорченной репутацией? В какой-то момент эта мысль показалась мне отвратительной. Не потому что жалко его. Потому что скучно. Мой блестящий, опасный эксперимент мог дать брак.
Телефон лежал молча. Ни от него. Ни от Алекса. Информационное эмбарго. Тишина была хуже любых новостей.
Я подошла к окну, глядя на ночной город. Где-то там, за сотни километров, он лежал под капельницей, с телом, переломанным в нескольких местах. И, возможно, с мыслями, которые я туда поселила.
«Это не из-за тебя», — пыталась я убедить себя. Но логика, мой единственный компас, давала сбой. Время аварии. Его странная рассеянность на трассе перед крушением. Наша ссора в Монако. Его вспышка ярости. Все выстраивалось в слишком четкую, слишком пугающую цепочку.
Он предупредил: «Ты заставила меня сломаться».
А я лишь рассмеялась ему в лицо.
Я повернулась от окна и села за свой компьютер. Открыла файл с пометкой «Проект Леклер». Графики, анализ, расчеты. И красная стрелка, уходящая вниз. Падающие активы. Потенциальные убытки. Риски.
Я должна была нажать «Delete». Согласиться с отцом. Отрезать убыточный актив. Забыть.
Но мои пальцы замерли над клавиашей.
Вместо этого я открыла бронирование рейсов. Париж — Милан. Завтрашнее утро. Бизнес-класс.
Это не был полет из сочувствия. Это была инспекция. Аудит. Я должна была увидеть повреждения собственными глазами. Оценить, можно ли актив восстановить, или проще списать его в убытки.
Да, именно так. Инспекция.
Я забронировала билет, закрыла ноутбук и легла в кровать, уставившись в потолок. Предчувствие, что сковало меня перед аварией, не ушло. Оно превратилось в тяжелый, холодный ком в желудке. И в нем уже не было вопроса «виновата ли я?». Был другой, куда более практичный и страшный: «Смогу ли я это исправить? И нужно ли?»
Эксперимент вышел из-под контроля. Объект исследования нанес себе и моим планам серьезный ущерб. Стандартный научный протокол предписывал прекратить испытания.
Но я не ученый. Я Лиса. А он... черт его дери, он оказался не проектом. Он оказался проблемой. Самой сложной и раздражающей в моей жизни.
И проблемы, как я усвоила с детства, не игнорируют. Их решают. Жестко. Цинично. Или уничтожают.
Завтра я решу, что делать с этой.