19 часть
Домашний кинотеатр пахнул кожей, пылью и тишиной. На экране в 4К-разрешении мелькали кадры гонки в Монце. Я сидела в огромном кресле, закутавшись в кашемировый плед, будто пытаясь защититься не от холода, а от чего-то другого. Рядом расположился брат, поглощая попкорн с деловым видом, словно изучал не гонку, а графики с биржи.
Я ненавидела «Формулу-1». Ненавидела этот рев, эту предсказуемую геометрию трека, эту истерику комментаторов. Но смотрела. Потому что там был он. Камера ловила его шлем, его машину, номер 16. Он лидировал после блестящего старта, оторвавшись от пелотона. Играл с пределом, как всегда. Но сегодня что-то было не так.
Сердце сжималось чаще, чем обычно. Не от волнения. От какого-то глухого, навязчивого предчувствия, что сидело где-то под ребрами холодным камнем. Я ловила себя на том, что впиваюсь ногтями в подлокотник, и насильно разжимала пальцы.
«Что с тобой? — не отрываясь от экрана, спросил брат. — Руки трясутся. Неужели переживаешь из-за за своего „проекта"?»
«Не за проект. За актив. Инвестиции должны приносить отдачу, а не разбиваться о стену,» — буркнула я, но голос прозвучал неестественно.
Он фыркнул, но больше не лез.
На экране начался 43-й круг. Леклер на подъеме к вариканте. Он ехал на пределе, отрываясь от преследователя. И вдруг... его Ferrari дернуло. Легко, почти невидимо. Будто он на мгновение потерял сцепление. Или концентрацию.
«Странно,» — пробормотал комментатор. — «У Леклера плавание на задней оси. Возможно, проблема с шинами...»
Но я знала. Это было не в шинах. Это было в нем. Его траектория стала чуть менее уверенной, машина качалась на выходе из поворота. Он боролся с ней. И проигрывал.
«Что-то не так,» — уже вслух сказал я, не в силах сдержаться.
Брат перестал жевать.
Потом все произошло со скоростью, от которой кровь стынет в жилах даже на записи. На выходе из скоростного поворота «Аскари» его машину вдруг резко развернуло. Он не просто потерял управление. Его выбросило. Желтая краска болида превратилась в размазанную полосу, а потом — в адский каскад ударов.
Он врезался в барьер левым боком с такой силой, что облако обломков взметнулось в небо. Машину отрикошетило, перевернуло. Она скользила по трассе, высекая снопы искр, вонзаясь в стену еще раз, и еще, с глухими, жестокими ударами, которые, казалось, отдавались в моей собственной груди.
В кинозале стояла абсолютная тишина, нарушаемая только приглушенными криками из динамиков и звуком рвущегося металла. Камера показывала его гараж. Механики замерли, кто-то закрыл лицо руками. Главный инженер опустил голову на стол.
«Авария Леклера! Жестчайшая авария! Красный флаг! Выезжают медики!»
Я не помню, как вскочила. Плед свалился на пол. Я стояла перед экраном, и мир сузился до этой искореженной желтой груды металла, из которой валил дым. Где-то там был он. Тот, кто только что говорил о праве собственности. Кто грозился ломать кисти. Кто был... живым, яростным, невыносимым.
Я почти закричала. Звук застрял в горле, превратившись в хриплый, беззвучный стон. Руки сами потянулись к экрану, как будто можно было остановить это, перемотать назад.
И тут я почувствовала взгляд. Медленный, тяжелый. Я обернулась.
Брат смотрел на меня. Не с сочувствием. С холодным, пронзительным, почти отстраненным анализом. Его лицо было непроницаемым. Он отложил стакан с попкорном. И сказал. Четко, медленно, в гробовой тишине комнаты, где из динамиков все еще доносились вопли комментаторов и сирены.
«Знаешь, я надеюсь, это не из-за тебя.»
Слова повисли в воздухе, холодные и острые, как осколки его болида. Они не были обвинением. Они были констатацией самой страшной возможности. Он знал. Он всегда видел больше, чем показывал. Он видел мои игры, мои расчеты, мою манипулятивную холодность. И теперь он видел ее возможную цену.
Я не смогла ответить. Не смогла выдать ни одной из своих отточенных, язвительных отговорок. Я просто стояла, глядя на него, а потом снова на экран, где медики в огнеупорных комбинезонах уже бежали к обломкам.
Из динамиков донеслось: «Движение! Видим движение в кабине! Пилот подает признаки жизни!»
Воздух снова хлынул в легкие. Я схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Жив. Он жив.
Но лицо брата не изменилось. Его надежда касалась не физического состояния Шарля. Она касалась причины. Он надеялся, что эта жестокость, это насилие над металлом и плотью — просто несчастный случай. Ошибка пилота. Проблема с техникой. А не закономерный итог. Не расплата.
Не следствие того, как я выводила из равновесия человека, для которого равновесие на грани — единственный способ существования.
«Мне... нужно сделать звонок,» — выдохнула я, голос был чужим.
«Конечно,» — сказал брат, снова взяв стакан с попкорном, но уже не ел. Он просто смотрел на экран, на дым, на суету. «Деловые вопросы, я понимаю.»
В его тоне была ледяная, всепонимающая ирония. Он видел все. И он боялся за меня. Не потому, что я могла расстроиться. А потому, что я могла оказаться виноватой.
Я выбежала из кинозала, вцепившись в телефон. В голове гудело только одно: «Жив. Жив. Жив». И тут же, как эхо, голос брата: «...не из-за тебя».
Я набрала номер Алекса. Он поднял трубку на первом же гудке, голос сломанный:
«Ты видела?»
«Видела. Что говорят?»
«Сознание в норме, перемещают в медцентр. Переломы... ребра, возможно, рука. Сотрясение. Но, черт возьми, Лиса, он выжил. Он выжил в этом аду.»
«Причина?»
«Еще не знают. Данные телеметрии изучают. Но...» — Алекс замолчал.
«Но что?»
«Он по рации, прямо перед... он сказал инженеру: „Мне нужно сосредоточиться. Выключите это." Инженер переспросил: „Что выключить?" Он сказал: „Всё".»
«Всё». Что он хотел выключить? Шум? Давление? Боль? Или... навязчивые мысли?
Я отключилась, не прощаясь. Прислонилась лбом к холодному стеклу панорамного окна в холле. За мной открылась дверь кинозала. Брат вышел, прошел мимо, не глядя на меня.
«Я закажу наш самолет, — бросил он через плечо. — Если хочешь быть там. Как часть... проекта.»
Он не предлагал поддержки. Он предлагал логичное продолжение легенды. И в этом было больше укора, чем в любом крике.
Я осталась одна. На экране телефона замигал новый номер. Неизвестный, но я знала, чей он. Из пресс-службы Ferrari. Или от его личного менеджера. Мир уже начинал работать, обрабатывая трагедию в пиар-поводы и бюллетени о здоровье.
А я стояла и смотрела на свои отражение в темном стекле. На лицо, с которого наконец-то сползла вся маска. Осталась только бледная, испуганная девочка, которая впервые за долгое время поняла, что некоторые игры заканчиваются не чьим-то унижением, а настоящей, физической болью. И кровью.
И самый страшный вопрос, от которого стыла душа, был даже не «виновата ли я?». А: «Смогу ли я остановиться, если окажется, что да?»
Внизу, в городе, зажигались огни. Где-то там, в Италии, в стерильной больнице, приходил в себя человек, которого я считала непотопляемым. И между нами теперь лежали не только слова, деньги и угрозы. Лежала эта авария. Как молчаливое, укоряющее предупреждение.
Игра вышла на трек. И трек оказался безжалостнее нас обоих.