18 часть
Музыка била в виски низким басом, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Клуб в Монако был нашим привычным полигоном — здесь пересекались все: деньги, слава, порок. Я стояла у бара, наблюдая, как Шарль в окружении своей привычной свиты — механиков, менеджеров, пары моделей — жестикулирует, рассказывая чтото, явно находясь в центре внимания. Он ловил мой взгляд через толпу и поднимал бокал в едва уловимом тосте. «Вот видишь, я здесь. Без тебя», — говорил этот жест.
Я ответила ледяной улыбкой и повернулась к своему спутнику. Не очередной наследник. Не банальный миллионер. А Кирилл. Русский пилот «Формулы 2», восходящая звезда, дерзкий, голодный и на два года моложе меня. Он не вписывался в наш вышколенный круг. Он был другим — грубоватым, прямолинейным, пахнущим бензином, честолюбием и той самой сырой энергией, которой уже не было у Шарля. Кирилл смотрел на меня так, будто хотел не завоевать, а присвоить. И в этом была своя, животная простота.
Именно в этот момент из динамиков поплыли первые аккорды. Знакомый бит, холодный и настойчивый. И голос:
«Я перебрался из холода в тёплые края...»
Ирония была настолько плотной, что я чуть не задохнулась. Шарль, будто почувствовав это, обернулся к сцене, потом его взгляд, потемневший, вернулся ко мне. К Кириллу, который что-то говорил мне на ухо, слишком близко наклонившись.
«Жаль, что ты уже моя... Я бы хотел тебя заново завое— Заново завоевать...»
Шарль замер с бокалом в руке. Его лицо стало непроницаемой маской, но я знала эту маску. Под ней кипело что-то опасное. Песня лилась, наглая и ностальгичная одновременно, впиваясь в самый нерв вечера.
«Самого, самого главного... Если бы ты могла знать, как я хочу тебя заново...»
Я намеренно рассмеялась на какую-то глупую шутку Кирилла, положила руку ему на предплечье. Демонстративно. Публично. Кирилл, почуяв интерес, приобнял меня за талию. Это было грубо, по-юношески неумело. И совершенно невыносимо для того, кто привык к изысканной, сложной игре.
Я видела, как Шарль отстранил от себя одну из моделей резким движением. Его друг что-то сказал ему, но он не слушал. Он смотрел только на нас. Песня нарастала:
«Не прошло и полгода, как я влюбился в тебя заново... Моя память хуёвая, но я не забуду ту встречу...»
«Встречу в Пулково». У нас не было Пулково. У нас были палубы яхт и приватные лифты. Но в этой строчке была какая-то дурацкая, дешевая искренность, которая резала по живому сейчас, когда его взгляд прожигал меня насквозь.
Кирилл, ободренный моим вниманием, повел меня на танцпол. Он танцевал неуклюже, агрессивно, владея моим телом как болидом на трассе. Я позволяла. Смеялась, запрокинув голову. Все вокруг видели: Лиса завела новую игрушку. Молодую, горячую, другую.
«Я уже тогда знал, что среди всех ты самая умная... И все мои проблемы пропали на фоне твоего присутствия...»
Шарль больше не стоял у бара. Он исчез. Но я чувствовала его взгляд. Где-то из тени. Он наблюдал. И в его наблюдении уже не было холодного расчета. Там была ярость. Та самая, первобытная, которую не спрячешь за цитатой о взаимозаменяемости.
Песня перешла в рэп-куплет, жесткий и самоуверенный:
«Я не брал деньги у мамы и папы... Сам возводил для себя все эти стены... Сам понял, как стать белее среди белых. Самым белым среди белых, man...»
И тут он появился. Не приближаясь. Просто встал на краю танцпола, прямо на пути у вращающихся лучей света. Он был один. Без свиты. Без защиты. В его позе, в том, как он смотрел, был вызов. Не стратега. Самца. «Я здесь. Я тот, кто прошел этот путь сам. А этот мальчишка... он кто?»
Кирилл, почувствовав конкуренцию, нахмурился и притянул меня ближе, грубо, почти болезненно. И тут я увидела, как Шарль делает шаг вперед. Всего один. Но его лицо... оно было искажено таким чистым, неконтролируемым гневом, что у меня внутри всё оборвалось. Это было не по сценарию. Это было настоящее.
Музыка била финальным припевом:
«Заново завоевать, а... Заново, заново, заново... Заново не понимать, а... Самого, самого главного...»
Шарль не выдержал. Он резко развернулся и ушел, расталкивая толпу. Его уход был громче любого крика.
Я мгновенно отстранилась от Кирилла.
«Всё, развлечение закончено,» — бросила я ему ледяным тоном.
«Что? Но мы же...»
«Мы — ничего. Забудь мой номер.»
Я пошла за Шарлем, оставив растерянного Кирилла посреди танцпола. Я нашла его не на улице, а в глухом, темном коридоре, ведущем к служебному выходу. Он стоял, уперев кулаки в бетонную стену, голову опустив. Его плечи тяжело ходили ходуном.
«Эмоциональный срыв, Леклер? — спросила я, останавливаясь в паре метров. — Не по-чемпионски.»
Он резко обернулся. В тусклом свете его глаза горели.
«Зачем? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Зачем этот... этот щенок? Чтобы уколоть? Ты добилась. Поздравляю.»
«Он удобен,» — сказала я, но голос звучал слабее, чем я хотела. «Молод. Предсказуем. Не играет в сложные игры.»
«Вранье! — он ударил кулаком по стене, и я вздрогнула. — Ты сделала это, потому что видела, как я смотрю на тебя! Потому что хотела доказать, что можешь заменить меня на любого! Что я — просто «строчка»!»
Он приблизился. От него пахло алкоголем, дорогим парфюмом и диким, неконтролируемым бешенством.
«Но это не работает, Лиса! Потому что когда он трогал тебя...» — он задохнулся, не в силах договорить.
В тишине коридора, куда уже не доносилась музыка, его дыхание было громким и разорванным.
«Когда он трогал тебя, — выговорил он наконец, — я хотел разобрать его на запчасти. По-настоящему. Не в игре. Я представлял, как ломаю ему кисти. Чтобы он никогда больше не смел...»
Он говорил это с такой тихой, страшной убежденностью, что по моей спине побежали мурашки. Это была не ревность светского льва. Это была ярость хищника, метящего территорию. Настоящая. Кровавая.
«Нарушаешь договор,» — слабо протестовала я. «Никаких сантиментов.»
«К черту договор! — взорвался он. — Ты думаешь, это сантименты? Это не сантименты! Это... собственность! Ты моя игра! Моя война! Моя... головная боль! И ни один выскочка из второго дивизиона не имеет права в нее влезать!»
Он схватил меня за плечи, не больно, но так, что выбора не оставалось.
«Ты хотела остроты? Получай. Ты только что увидела, на что я способен, когда твои дурацкие психологические пытки выходят за рамки. Ты заменима? Может быть. Но пока ты моя замена, я сожгу всех, кто попытается тебя заменить. Поняла? Это не угроза. Это обещание.»
Он отпустил меня и отшатнулся, как будто и сам испугался своей вспышки. Мы стояли, тяжело дыша, в гулкой тишине служебного коридора. Песня давно закончилась. Осталось только эхо его слов и дикое, пульсирующее напряжение.
Я смотрела на него — разгоряченного, разъяренного, наконец-то сорвавшего с себя все маски циничного игрока. И внутри, сквозь лед, пробилось что-то острое, сладкое и пьянящее. Страх? Нет. Триумф.
Я заставила его сломаться. Я заставила этого холодного, расчетливого человека признать, пусть и в такой уродливой, животной форме, что я для него — не просто строчка. Что я его игра. Его боль. Его собственность.
Я медленно выпрямилась, поправила платье.
«Хорошо,» — сказала я тихо. «Теперь я поняла. Территория помечена. Можно считать это... внеплановым пит-стопом для замены стратегии.»
Он не ответил, только смотрел на меня, все еще борясь с бурей внутри.
«Отвези меня домой,» — приказала я, поворачиваясь к выходу. «Твой эмоциональный выброс исчерпал мой лимит на вечер.»
Он молча последовал за мной. В машине царила гробовая тишина. Он сжимал руль так, что костяшки белели. Я смотрела в окно на мелькающие огни, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя странную, щемящую пустоту и... удовлетворение.
Он завелся. По-настоящему. И песня, эта дурацкая, пронзительная песня о желании заново завоевать, звучала теперь у меня в голове другим, зловещим гимном.
Он хотел заново завоевать? Что ж. Теперь он знал цену. Цену была его контроль. Его холодность. Его драгоценное, выстроенное годами равновесие. И он только что добровольно разбил его о меня.
Когда машина остановилась, он не выключил двигатель.
«До Женевы, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Там... поговорим. Без зрителей. Без музыки. Без щенков.»
«Как скажешь, — кивнула я, выходя. — И, Шарль?»
Он посмотрел на меня.
«В следующий раз, когда захочешь продемонстрировать право собственности... выбирай выражения. Или объект для демонстрации. Я — не трофей.»
Я захлопнула дверь и пошла к дому, не оглядываясь. Но знала, что он не уедет, пока я не скроюсь за дверью.
Он сорвался. И этот срыв был самой ценной валютой в нашей игре. Потому что теперь у меня было не только досье на него. У меня была его слабость. Живая, дышащая, опасная.
Игра снова изменилась. Из шахмат она превратилась в нечто более примитивное и смертоносное. В борьбу за территорию. И я только что выиграла первый раунд, заставив его показать клыки.
«Заново завоевать...» — эхо песни смешалось со стуком каблуков по мрамору.
Что ж, дорогой гонщик. Попробуй. Теперь, когда ты знаешь, что это война. А я в войнах не проигрываю.