17 часть
Женева встретила нас серым, низким небом и идеальным, стерильным порядком. Как и наши отношения. Мы встретились не в отеле, а в пустом, выкупленном под частное мероприятие пентхаусе с видом на озеро. Ни слуг, ни охранников — условие Шарля. «Только цифры и факты», — написал он. Как будто.
Я пришла первой. В строгом костюме цвета антрацита, с планшетом, на котором были не музыкальные плейлисты, а зашифрованные файлы. Я была готова к переговорам. К торгу. К очередному раунду нашего циничного танца.
Он вошел через десять минут. С сумкой для ноутбука в одной руке и бутылкой воды в другой. Никакого пафоса. Никаких игр. На нем были простые темные джинсы и свитер. Он выглядел сосредоточенным. Деловым. Почти чужим.
«Лиса. Точно вовремя,» — кивнул он, проходя к большому столу у окна.
«Ты сказал «без опозданий». Я не люблю нарушать правила, которые сама же устанавливаю,» — ответила я, занимая место напротив.
Первые сорок минут мы говорили только о цифрах. Он передал мне файлы — схемы движения средств через анонимные трасты, связанные с конкурентами моего отца. Информация была взрывоопасной. Я, в свою очередь, открыла ему доступ к одному из закрытых аналитических отчетов по рынку luxury-спонсорства — тому, что мог дать ему козырь в переговорах с Ferrari. Это был обмен. Чистый, безэмоциональный, эффективный.
И когда деловая часть была исчерпана, в комнате повисло то самое напряжение, которое мы оба игнорировали. Озеро за окном было неподвижным и холодным. Как и мы.
Шарль откинулся на спинку кресла, наблюдая за мной.
«Довольна?» — спросил он.
«Данные соответствуют ожиданиям. Сделка состоялась,» — ответила я, закрывая планшет.
«Всегда только сделка? Никакой... обратной связи?»
Я подняла на него взгляд.
«Обратная связь — для сотрудников. Мы — партнеры. Партнеры констатируют факт: обмен состоялся, стороны выполнили обязательства.»
«Холодно,» — заметил он, но в его глазах мелькнула искра того старого, знакомого вызова.
«Эффективно,» — поправила я.
Он встал и подошел к панорамному окну.
«Знаешь, что самое сложное в гонках? Не скорость. Не риск. Необходимость постоянно делить мир на «до» и «после» контрольной точки. Вот ты мчишься, весь в адреналине, а потом — пит-стоп. Тишина. Механики. Ждешь. И ты должен выключить все. Абсолютно все. Чтобы через пятнадцать секунд снова врубить на полную. Иногда мне кажется, мы с тобой всегда в этом пит-стопе. Никогда по-настоящему не стартуем и никогда не финишируем.»
Это было почти лирично. Почти уязвимо. Я насторожилась.
«Скучная аналогия, — сказала я, оставаясь на месте. — Гоночная трасса линейна. Наша ситуация — нет. Это многомерные шахматы. И «пит-стопы» — просто время, чтобы перегруппировать фигуры.»
«Шахматы, — он усмехнулся, не оборачиваясь. — А король кто?»
«В шахматах король — самая слабая фигура. Его только защищают. Я предпочитаю быть ферзем. Или, еще лучше, — игроком.»
Он наконец повернулся. Его лицо было серьезным.
«А если игрок устанет от игры?»
«Тогда он проигрывает. Или находит новую. В твоем случае — новую трассу, новую команду, новую женщину.» Я произнесла это ровным тоном, как констатацию погоды.
«И в твоем?»
«В моем случае — новый актив. Новый проект. Мир велик, Шарль. А мы с тобой... взаимозаменяемы.»
Я видела, как это его задевает. Как должно было задеть. Он шагнул от окна, закрывая расстояние между нами.
«Взаимозаменяемы, — повторил он. — Ты действительно так думаешь? Что кто-то другой мог бы стоять здесь и слушать, как ты разбираешь нашу... связь на составляющие, как инженер разбирает двигатель?»
«Нашу связь? — я подняла бровь. — У нас нет «связи». У нас есть договоренность. Симбиоз. И да, любой достаточно умный, амбициозный и циничный человек мог бы занять твое место. Просто ты оказался в нужное время в нужном месте. И у тебя подходящая... комплектация.»
Мой взгляд скользнул по нему оценивающе, от плеч до пояса, как будто я осматривала скаковую лошадь. Это был удар ниже пояса, буквально и фигурально. Я видела, как по его челюсти пробежала судорога.
«Комплектация, — прошипел он. — Хорошо. Давай проверим, насколько эта «комплектация» взаимозаменяема.»
Он был возле меня за два шага. Его руки уперлись в подлокотники моего кресла, замыкая меня в ловушке из своего тела. Но я не откинулась назад. Я встретила его взгляд без страха, только с холодным любопытством.
«Проверять уже поздно, — тихо сказала я. — Ты уже прошел отбор. Сейчас ты на стадии... эксплуатации. Не порть момент глупыми демонстрациями доминантности. Это выглядит дешево.»
Он замер. Дыхание его стало тяжелее. Гнев, желание, обида — все это боролось в его глазах. И вдруг... он рассмеялся. Сдался.
«Черт тебя дери, Лиса. Ты нечеловеческая.»
«Спасибо. Я считаю это комплиментом.»
«Это не комплимент. Это диагноз.»
Он выпрямился и отошел, проводя рукой по волосам. Он был сбит с толку. Раздражен. И, что самое главное, — под контролем.
«Что ты хочешь? — спросил он, уже без прежней уверенности. — В конце концов? Когда все сделки заключатся, и все файлы будут обменяны?»
«Я хочу, чтобы все было под контролем, — честно ответила я. — Всегда. А ты... ты — элемент, который вносит элемент неконтролируемого риска. И пока польза от тебя перевешивает этот риск, ты остаешься в игре. Как только баланс изменится...» Я сделала легкий жест рукой, как бы стирая что-то с воображаемой доски.
«Ты сотрешь меня. Как строчку в Excel.»
«Именно.»
Он смотрел на меня долго, и вдруг его выражение лица изменилось. Гнев ушел, сменившись чем-то вроде усталого принятия.
«Знаешь что? Ладно. Играем по твоим правилам. Ты — ферзь. Я... пешка, которую продвинули до конца доски и превратили во что угодно. Но помни, даже пешка может поставить мат.»
«Только если игрок окажется слепым и самонадеянным, — парировала я, вставая. — А я — нет. На сегодня все, Шарль. Данные получены. Ты получишь свой отчет завтра к девяти утра. Не забудь проверить почту.»
Я собрала свои вещи, не глядя на него. Действовала как после успешных, но исчерпавших себя переговоров.
«Лиса,» — он остановил меня у двери. Я обернулась.
«Что?»
«Никто никогда не относился ко мне так... как к инструменту.»
«Значит, тебе везло. Или не везло. Смотря как посмотреть. До свидания, Шарль.»
Я вышла, не услышав ответа. В лифте я прислонилась к зеркальной стене и закрыла глаза на секунду. Руки слегка дрожали. Адреналин. Только адреналин.
Он был опасен. Потому что начинал видеть истину. Истину о том, что для меня он и правда был лишь инструментом. Сложным, дорогим, с приятным интерфейсом, но инструментом. И эта истина ранила его гоночное, гипертрофированное эго. А раненый зверь — самый непредсказуемый.
Но я не могла позволить себе другого подхода. Любая слабость, любое признание в том, что он для меня — нечто большее, дала бы ему власть. А власть должна была быть только у меня.
Когда я села в машину, телефон вибрировал. Сообщение от него.
Гонщик (без тормозов): Пешка приняла вызов. Жду отчета. И помни — даже у инструментов есть срок службы. И они могут сломаться в самый неподходящий момент.
Я усмехнулась. Угроза. Ожидаемо.
Я: Ломаются только дешевые инструменты. Ты стоишь слишком дорого, чтобы позволить себе сломаться. До следующей встречи.
Я выключила телефон. За окном проносилась идеальная, бездушная Женева. У меня было все под контролем. Все данные, все рычаги, все козыри. И один раздражающе талантливый, красивый и опасный инструмент, который начал проявлять признаки самоосознания.
Это усложняло игру. Но не делало ее менее интересной. Наоборот. Теперь предстояло не просто использовать его, а постоянно доказывать ему, что он — всего лишь инструмент. Унижать, чтобы контролировать. Оскорблять, чтобы держать на расстоянии.
И в этой холодной, жестокой необходимости была своя, извращенная поэзия. Поэзия абсолютной власти. Той самой, ради которой я и затеяла всю эту игру.