8 часть
Месяц пролетел в ритме, который я сама себе задала. Он был наполнен учебными модулями (которые я щелкала как орешки), сессиями в спортзале, парой светских раутов, где я появлялась ровно настолько, чтобы поддержать репутацию, и, конечно, интрижками. Не слишком глубокими, не слишком долгими. Скорее, легкими дуэлями, разминкой для ума.
Был молодой итальянский граф, помешанный на поэзии и моих коленях. Был амбициозный лондонский брокер, который думал, что может купить меня акциями. Был тот самый испанец с дымящимися глазами и наивной верой в то, что страсть решает все. Я позволяла им немного надеяться, ловила их на крючок внимания, а потом безжалостно отпускала. Это поддерживало навык в тонусе. Я знала, что Шарль вернется. Когда-нибудь. Но ожидание не должно было превращать меня в монашку.
И вот я снова на «Сфинксе». На этот раз — деловой уикенд родителей. Переговоры о слиянии азиатских активов. Воздух пропитан деньгами и скрытым напряжением. Я была здесь как украшение, живое доказательство стабильности и преемственности династии.
Вечером, после изматывающих переговоров, гости расслабились. Я сидела у барной стойки в полупустом салоне, крутив в пальцах бокал с безалкогольным мохито. Рядом материализовался он. Пабло. Девятнадцать лет, кровь как лава, уверенность, взятая в аренду у папиного титула и яхты побольше нашей. Он уже полчаса пытался блеснуть эрудицией, рассказывая о сёрфинге в Бискае.
— Твоя шея... она такая длинная, изящная. Как у лебедя, — проговорил он, его палец, еще влажный от конденсата со стакана, коснулся моей кожи чуть ниже уха. Глупый, глупый мальчишка. Он думал, это поэтично.
Я позволила легкой улыбке тронуть губы, не отводя взгляда от темного иллюминатора. И в этот самый момент, в отражении темного стекла, я увидела его.
Шарль стоял в проеме двери. Не в смокинге, а в темных джинсах и простой черной водолазке, но на нем это смотрелось как доспехи. Он только что сошел с какого-то катера, ветер еще трепал его волосы. Он был здесь. Не через месяц. Сейчас. Его взгляд, острый как скальпель, скользнул по мне, по пальцу Пабло на моей шее, и в его глазах не было ни ярости, ни шока. Там был лед. Абсолютный, пронзительный, тихий лед. Он увидел меня. Узнал игру. И принял решение.
Я не стала ждать ни секунды. Не стала отстранять Пабло, не стала делать ничего, что могло бы быть истолковано как оправдание или приглашение к сцене. Я просто встала. Плавно, как будто вспомнив о неотложном деле. Мое движение было настолько неожиданным для испанца, что его рука повисла в воздухе.
— Прости, Пабло, меня ждут, — бросила я ему через плечо без интонации и пошла через зал не к выходу, где стоял Шарль, а к отцу.
Отец тихо беседовал с японским партнером. Я мягко коснулась его локтя.
— Папа, я ухожу в свое место. Надолго. Чтобы меня не искали. Даже ты.
Он посмотрел на меня, потом его взгляд на долю секунды метнулся к двери, где замерла одинокая темная фигура. Он все понял. Без слов.
— Хорошо, солнышко. Дверь будет закрыта.
Я повернулась и пошла прочь, чувствуя на спине тяжесть двух взглядов: растерянного Пабло и... его. Горящего, фокусирующегося. Я не оглядывалась.
Мой «опиумный угол» на верхней палубе встретил меня знакомой тишиной и холодом ночного воздуха. Я не включила свет. Только лунный серп висел в люке. Я сняла туфли и села на диван, обхватив колени. Сердце билось ровно, но быстро, как крылья пойманной птицы. Не от страха. От предвкушения. Он вернулся. Вовремя. Мне как раз нужна была перезарядка.
Я ждала недолго. Шаги на лестнице были быстрыми, тяжелыми, без тени неуверенности. Дверь открылась без стука. Он вошел и закрыл ее за собой. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартера.
Он стоял, залитый лунным светом с одной стороны и тонущий в тени с другой. Он смотрел на меня. Молча. Его дыхание было чуть слышным в тишине.
— Привет, стратег, — наконец произнес он. Его голос был хриплым от морского ветра и чего-то еще. Не ярости. Холода. — Развлекаешься?
— Поддерживаю форму, — парировала я, не двигаясь. — А ты? Как гонки? Слышала, у Ландо Норриса неплохо получилось в спринте. Жаль.
Это был удар ниже пояса. Намеренный, точный. Проигрыш сопернику, да еще в спринте, — это пощечина для гонщика его уровня. Я видела, как его челюсть напряглась. Он сделал шаг вперед.
— Да, проиграл. Из-за плохого сцепления с трассой. И из-за одной назойливой мысли, которая не выходит из головы уже месяц.
— Бедняжка. Наверное, нужно лучше концентрироваться.
— Концентрация — это когда все лишнее уходит. Когда в голове только трасса, скорость, победа. — Он сделал еще шаг. Теперь он был в двух метрах от меня. — Но что делать, если это «лишнее» не уходит? Если оно сидит где-то здесь, — он ткнул пальцем себе в висок, — и шепчет на ухо всякие... интересные вещи? Например, что она ждет. Что она играет. Что она думает, что контролирует все.
Я подняла голову, глядя ему прямо в глаза.
— А она разве не контролирует?
— Она контролировала. Пока я был на другом конце света. Пока я позволял этой мысли меня отвлекать. — Он резко закрыл расстояние между нами и наклонился, упираясь руками в спинку дивана по обе стороны от моей головы. Его лицо было так близко, что я чувствовала тепло его кожи и запах моря, соли и гнева. — Но теперь я здесь. И игра меняется.
— Меняется как? — спросила я, не отводя взгляда. Мое сердце колотилось где-то в горле, но голос звучал ровно.
— Правила отменяются. Тайм-аут закончен. Ты хотела опасной игры? Ты её получила. Но на моих условиях. Первое: никаких больше мальчиков. Они портят картину. И раздражают меня.
— Они меня развлекают.
— Теперь это буду делать я, — отрезал он. — Второе: ты перестаешь убегать. Ты хотела, чтобы я приходил без приглашения? Что ж, я здесь. И отсюда я никуда не уйду. Пока мы не выясним, чем это всё закончится.
— Угрожаешь? — прошептала я.
— Нет. Констатирую факт. Ты вложила в мою голову вирус. Теперь ты будешь нести за него ответственность. До самого конца.
Он выпрямился, смотря на меня сверху вниз. В его взгляде не было и тени той игривости, что была на аукционе. Это был взгляд человека, поставившего всё на кон. Проигравшего гонку и решившего выиграть войну.
— Завтра в семь утра здесь же. Мы поговорим. Обо всем. О твоих 17 годах. О моем терпении. О том, что будет дальше. Если ты не придешь... — он усмехнулся, но это было страшнее любой угрозы. — О, ты придешь. Потому что иначе я спущусь вниз и расскажу твоему папе и тому глупому испанцу историю, которая испортит всем аппетит. А тебе — весь следующий год.
Он развернулся и ушел. Дверь закрылась за ним.
Я осталась сидеть в темноте, обхватив себя за плечи. Воздух в комнате казался выжженным. Он только что не просто вернулся. Он переписал сценарий. Он взял мое оружие — публичный скандал, давление — и развернул его против меня. Он был оскорблен, унижен поражением на трассе и месяцем игнорирования. И теперь он собрался воевать по-настоящему.
Уголок моих губ дрогнул. Не от страха. От дикого, неконтролируемого возбуждения.
Так-то лучше.
Наконец-то игра стала по-настоящему опасной. Для нас обоих.
Он думал, что диктует условия. Но он только что совершил одну ошибку: вызвал меня на откровенный разговор. А это значило, что ему было что сказать. Что он был вовлечен. Что он уже не мог просто «поиграть и уйти».
Я поднялась и подошла к иллюминатору. Внизу, у причала, стоял быстрый, черный катер. Его катер.
«Хорошо, Шарль. Завтра в семь. Посмотрим, кто кого заставит говорить. И кто кого в итоге разберет на винтики.»
Он хотел войны без правил. Что ж, он только что получил главного стратега в своей жизни. И первое, что должен усвоить настоящий стратег: никогда не угрожать тому, у кого в руках все козыри. Даже если он об этом пока не догадывается.