9 часть
Семь утра. Мое место на верхней палубе было стерильно от следов ночи. Я приказала все вымыть и проветрить еще до рассвета. Сама я сидела не на диване, а за низким столиком из черного стекла, на котором стояли два кофе — эспрессо, черный как ночь, и латте с ледяным молоком. Я была в белом: простые льняные брюки и топ, волосы убраны в тугой хвост. Вид деловой, нейтральный, неуязвимый. Это была не встреча любовников. Это были переговоры.
Он вошел ровно в семь. Без пяти минут семь я услышала, как он говорит что-то охраннику у лестницы — низкий, уверенный голос. Охранник молчал. Значит, Шарль договорился. Или просто прошел, не спрашивая.
Он выглядел так, будто не спал. Не изможденным, а собранным, как пружина. Темные тени под глазами только подчеркивали резкость скул и сосредоточенность взгляда. На нем были темные тренировочные штаны и серая футболка, насквозь пропахшая холодным утренним воздухом и кофе. Он пришел не для светской беседы. Он пришел работать.
— Выбирай, — сказала я, кивнув на кофе, прежде чем он успел что-то произнести.
Он посмотрел на чашки, потом на меня. Взял эспрессо, выпил залпом, поставил пустую чашку обратно на блюдце. Звук был невероятно громким.
— Говори, — выдохнул он, опускаясь на диван напротив. Не рядом. Напротив. — Зачем все это?
— Все что? — я сделала глоток латте, чувствуя, как сладкий холод стекает по горлу.
— Не играй в глупую. Это ниже тебя. Месяц молчания. Вчерашний пацан с руками. Эта... семейная идиллия, которую ты так старательно изображала. Ты что, хотела доказать, что я для тебя ничего не значу?
Я поставила чашку.
— Я хотела доказать, что ты не диктуешь мне правила. Ты назначил встречу — я не пришла. Ты появился — я ушла. Это не про тебя, Шарль. Это про мой суверенитет. Который ты попытался нарушить, ворвавшись сюда со своими ультиматумами.
Он усмехнулся, сухо, беззвучно.
— Суверенитет. Красивое слово. А по-простому — ты испугалась. Испугалась, что игра выходит из-под контроля. Что я не тот мальчик, которого можно поцеловать и забыть. И что твоя козырная карта — эти твои 17 лет — делает все не опаснее, а... нелепее. Ты строишь из себя королеву, но по паспорту ты еще ребенок, играющий со спичками в пороховом погребе.
Это было больно. Потому что это бросало вызов не моей репутации, а моему самоощущению. Взрослость для меня никогда не измерялась годами. Она измерялась властью.
— Если бы это было нелепо, ты бы не сидел здесь сейчас, — холодно заметила я. — Ты бы уже давно сменил трассу. Но ты здесь. Потому что тебя задело. Не просто задело — ты горишь. И это пламя питает не только злость. Оно питает интерес. Такой, какого у тебя не было давно. Признай это.
Он не стал отрицать. Его глаза сузились.
— Ладно. Допустим, интерес есть. Но это интерес хирурга к сложной опухоли. Ее нужно вырезать. Аккуратно. Или прижечь. Твои игры, твои мальчики, твое публичное позерство... это симптомы. И они мне надоели.
— И что ты предлагаешь? Курс лечения? — я позволила насмешке зазвучать в голосе.
— Я предлагаю договор. — Он наклонился вперед, сцепив руки между колен. — Ты прекращаешь этот цирк. Никаких больше аукционов с намёками, никаких испанских щенков, никаких постов в твоём закрытом зоопарке для избранных. Ты концентрируешься на одной игре. На нашей.
— А что я получу взамен? — спросила я, подражая его позе, зеркаля его. — Эксклюзивные права на внимание Шарля Леклера? Это не так уж дорого стоит, учитывая, сколько его раздают направо и налево.
Его глаза вспыхнули, но голос остался ровным.
— Ты получишь то, чего хочешь на самом деле. Не победу над каким-то мальчишкой. А вызов. Настоящий. Такой, где ставка — не чье-то глупое сердце, а твое собственное спокойствие. Твоя репутация. Твоё... благополучие. Мы играем по-крупному. Но честно. Без этих детских фокусов с возрастом.
— Честно? — я рассмеялась. — Ты, мастер измен и публичных скандалов, говоришь о честности?
— В этом и есть честность, — парировал он. — Я не святой. Я не обещаю верность. Я предлагаю конфликт. Чистый, прямой, безоружный. Ты против меня. Наше взаимное уничтожение или... что-то еще. Но без посторонних. Без зрителей. Это будет только наше.
Он говорил о дуэли. О дуэли, где оружием были бы наши личности, наши слабости, наша способность ранить друг друга. Это было чудовищно. И безумно притягательно.
— А если я откажусь? Ты пойдешь к моему отцу? — спросила я, поднимая бровь.
— Нет, — он откинулся на спинку дивана. — Это был слабый ход. Признаю. Если ты откажешься, я просто уйду. Навсегда. И ты больше никогда не услышишь обо мне. А я — о тебе. И мы оба будем знать, что ты струсила перед единственным человеком, который был равен тебе. Тебе будет скучно до конца своих дней. А я... я найду другую трассу. Может быть, менее интересную. Но зато без мин замедленного действия в виде несовершеннолетних социопаток.
Он ударил точно в цель. Страх не скандала, а скуки. Страх вернуться в тот плоский, предсказуемый мир, где я была королевой без королевства. Страх потерять единственного достойного противника.
Я медленно выдохнула, разглядывая его. Он был серьезен. В его предложении не было романтики. Не было обещания счастья. Было лишь признание нашей взаимной токсичности и предложение направить ее в одно русло, чтобы не разбрызгивать яд на всех вокруг.
— Допустим, я согласна, — сказала я тихо. — Каковы первые условия этого... договора?
— Первое: никаких третьих лиц. Никаких игр на публику. Нас больше никто не видит вместе, пока мы сами не решим иначе. Второе: мы встречаемся. Здесь, или где-то еще, но только так, чтобы об этом не знал никто. Третье: мы говорим. Говорим все. Без утайки. Без масок. Ты хочешь играть со взрослым? Играй по-взрослому. Покажи мне, кто ты на самом деле, без этих кукольных представлений. И я покажу тебе то же самое.
— И что, ты думаешь, тебе понравится то, что ты увидишь? — спросила я, и в голосе впервые зазвучала не игровая, а настоящая неуверенность.
— Я уже это видел, — он ответил, и его взгляд стал на миг почти человеческим. Почти усталым. — В ту ночь, когда ты сказала мне про семнадцать. Это был не расчетливый ход. Это был крик души. Ты хотела, чтобы я испугался. Но испугался не полиции. А тебя самой. Твоей бездны. Это сработало. И теперь я хочу заглянуть в эту бездну. На свой страх и риск.
В комнате повисло молчание. С берега донесся крик чайки, резкий и одинокий.
Я понимала, что это капитуляция. Не его. Моя. Согласиться — значит снять корону, сбросить доспехи и выйти на поле боя голой. Без защиты репутации, возраста, денег. Только я и он.
— Хорошо, — сказала я, и слово прозвучало как приговор. — Договор. Без зрителей. Без масок. Но знай, Шарль... то, что ты увидишь, может тебя сломать.
— Я ломался на шинах на скорости под триста, — он встал. — Посмотрим, что ты умеешь. Первая сессия — сегодня. Вечером. Здесь. В двадцать один ноль-ноль. Принеси свою правду. Я принесу свою.
Он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Он знал, что ответа уже не нужно.
Я осталась сидеть за столом, глядя на два пустых блюдца. Одно — от его эспрессо. Горькое, черное, выпитое до дна. Другое — от моего латте. Сладкое, холодное, едва тронутое.
Он только что предложил мне самую страшную и самую честную игру в моей жизни. Игру, где призом было не чье-то поражение, а взаимное обнажение. Где поражением был бы побег.
Я поднесла холодную чашку к губам и сделала глоток. Сладкость была приторной, почти тошнотворной.
«Вечером, Шарль. Посмотрим, чья правда окажется страшнее.»
Впервые за долгое время я не чувствовала себя стратегом. Я чувствовала себя сапером на минном поле, где каждая мина была частью моего собственного «я». И он был таким же сапером. На одном поле.
Игра перешла в новую, неизведанную фазу. Фазу тотальной правды. И это было страшнее любого скандала.