13 часть
Шарль должен был вернуться через неделю. Семь долгих дней, которые я заполнила до отказа, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать. Учеба, спортзал, шопинг, благотворительный комитет матери. И вечера. Всегда вечера с новым лицом напротив. Французский поэт-недоучка. Немецкий диджей с философскими замашками. Даже пару раз я вытащила на ужин бедного Пабло — он светился, как новогодняя ёлка, не подозревая, что он всего лишь живой щит от моих собственных мыслей.
Я тщательно выстраивала этот карточный домик нормальной жизни. И он рухнул на пятый день. Неожиданно. Громко.
Это был ужин в новом модном ресторане на крыше. Со мной был Марко, итальянский галерист, который говорил со мной о современном искусстве так, будто расшифровывал код да Винчи. Я слушала вполуха, ковыряя вилкой тартар из тунца, когда за его спиной, у лифта, появилось знакомое движение.
Я узнала его сначала по осанке. По тому, как он вошел в зал, — не вписываясь в него, а мгновенно становясь его центром. Шарль. Но не тот, что уезжал две недели назад — с тенью усталости и внутренней бури в глазах. Этот был другим. Загорелый, собранный, с холодной, почти манекенной уверенностью. На нем был идеально сидящий темно-синий костюм без галстука. И на его руке, легким, но выразительным жестом касаясь его предплечья, висела женщина. Старше меня. Лет двадцати пяти. Невероятно красивая, в таком же безупречном платье цвета хаки, которое кричало о деньгах и вкусе. Модель? Наследница? Неважно. Важно было то, как она смотрела на него. И как он, улыбаясь что-то ей сказав, поднял взгляд и нашел меня через весь зал.
Наши глаза встретились на секунду. Меньше. В его не было ни удивления, ни ярости, ни того вопроса, что остался между нами в ту ночь. Там было лишь ледяное, отполированное до блеска любопытство. Как будто он рассматривал интересный экспонат. Потом его взгляд скользнул по Марко, оценивающе, почти презрительно, и вернулся к своей спутнице. Он провел ее к своему столику у панорамного окна, спиной ко мне.
У меня внутри все перевернулось. Не ревность. Нет. Это было что-то более острое. Гнев. Чистый, ядреный гнев от того, что он здесь. Что он вернулся раньше. Что он пришел сюда, в это место, где сидела я. И что он привел ее. Это был вызов. Более изощренный, чем любое гневное сообщение. Он демонстрировал мне, что его жизнь шла своим чередом. Что он не сидел, как я, складывая карточные домики и обманывая отца. Что он — свободен, успешен и абсолютно не тронут нашей последней сценой.
«Лиса, ты слушаешь?» — голос Марко прозвучал как из тоннеля.
Я отвела взгляд от синей спины Шарля и впилась в итальянца.
«Да, конечно. Ты говорил о том, как искусство отражает кризис современной мужественности. Продолжай.»
Я заставила себя слушать, улыбаться, кивать. Но вся моя энергия, все внимание были сфокусированы там, за спиной. Я улавливала обрывки его смеха — низкого, уверенного. Видела, как его спутница касается его руки. Я пила вино большими глотками, пытаясь потушить огонь в груди.
Марко что-то говорил о перформансах, но в моей голове гудел только один вопрос: Он что, сделал это специально? Узнал, где я? Привел ее, чтобы показать?
И тогда я поняла. Да. Специально. Это был его ответ на мою ложь отцу. На мои две недели «нормальности». На мое бегство в общество Марко и ему подобных. Он показывал мне зеркало. И в этом зеркале я видела не хищницу, а глупую девочку, пытающуюся спрятаться за чередой незначительных мужчин, пока он двигался дальше с кем-то из своего мира.
Я не выдержала. Когда Марко ушел в туалет, я встала и пошла к лифту. Мимо их столика. Я не смотрела на него. Я смотла прямо перед собой, чувствуя, как его взгляд прожигает мой профиль.
«Лиса.» — его голос догнал меня у самых дверей лифта. Спокойный, ровный.
Я обернулась. Он не встал. Сидел, откинувшись на спинку стула, бокал с красным вином в руке. Его спутница смотрела на меня с вежливым, непонимающим интересом.
«Я не знала, что ты вернулся,» — сказала я, и мой голос прозвучал чересчур громко.
«Сюрприз,» — он улыбнулся уголком губ. «Тесты закончились раньше. Позволь представить, Анаис. Анаис, это Лиса. Дочь моего... делового партнера.»
Он подчеркнул «делового партнера». Игла, тонкая и ядовитая, вошла точно в цель.
Я кивнула Анаис, даже не пытаясь улыбнуться.
«Рада познакомиться. Извините, я спешу.»
«Конечно, не смею задерживать,» — сказал Шарль, и в его гладах мелькнуло что-то жесткое. «Передавай привет отцу. Надеюсь, ваш... проект... продвигается успешно.»
Он знал. Черт возьми, он знал о разговоре с отцом. Как? Алекс? Слухи? Неважно. Он знал, и он использовал это как оружие. Публично. Унизительно.
Лифт прибыл. Я шагнула внутрь, и двери закрылись, отрезая меня от его ледяного взгляда и от смущенной улыбки Анаис.
В лимузине я дрожала от бессильной ярости. Он выиграл этот раунд. Без единого крика, без угроз. Одним своим появлением с другой женщиной и парой язвительных фраз. Он показал мне, насколько ничтожны мои попытки жить без него. И насколько хрупка моя ложь.
Марко прислал десять сообщений. Я удалила чат. Пабло звонил. Я отклонила вызов. Все это было прахом.
Дома я не пошла к себе. Я спустилась в винный погреб отца, нашла самую старую, самую злую бутылку скотча, прихватила два бокала и поднялась на тот самый верхний уровень «Сфинкса», что стоял в доке на Сене. Мое место. Но на этот раз я не ждала гостей.
Я сидела одна, кутаясь в плед, и смотрела на огни Эйфелевой башни. Пила скотч, чувствуя, как он прожигает нутро, но не может прогнать холод. Он вернулся. И все мои две недели попыток «исправиться» рассыпались в пыль за один вечер.
Я достала телефон. Не думая, набрала тот самый номер, сохраненный как «Гонщик (без тормозов)». Он ответил на втором гудке. В трубке слышались звуки улицы, ветер — он был на улице или на балконе.
«Что, стратег? Скучаешь?» — его голос был ровным, без тени той ледяной вежливости из ресторана.
«Ты доволен?» — спросила я, и мой голос дрогнул, выдавая меня.
«Доволен? Нет. Но довольным я был бы, если бы увидел тебя одну. А не в окружении очередного говоруна с пустыми глазами.»
«А ты? Анаис выглядит... значительной,» — я не смогла удержаться от укола.
Он хмыкнул.
«Анаис — пиар-агент команды. Мы обсуждали контракт. Ничего больше. В отличие от твоего... Марко.»
Он следил. Он знал его имя.
«Зачем ты это сделал? Пришел туда?»
Пауза.
«Потому что я устал ждать, когда ты закончишь свой спектакль. Потому что я сказал «через две недели», и я здесь. А ты все еще там, где была. Только теперь ты еще и лжешь своему отцу о нас. Обо мне.»
«Ты не понимаешь!» — вырвалось у меня, и в голосе прозвучали слезы, которых я так боялась. «Он сказал, что вырвет из тебя все, если заподозрит!»
«Пусть попробует,» — его ответ был тихим и опасным. «Мне есть что терять, Лиса. Но не это. Не тебя.»
Эти слова повисли в тишине, громче любого признания. Он не боялся моего отца. Он боялся... потерять меня? Нет, не так. Потерять то, что было между нами, как он это понимал.
«Я не знаю, что делать,» — прошептала я, и это была самая честная фраза за последние две недели.
«Перестань бегать. Перестань притворяться. Приезжай. Сейчас.»
«Куда?»
«Я скажу шоферу адрес. Он ждет у твоего дома.»
Он все просчитал. Он знал, что я дома. Что я буду звонить.
«И если я не приеду?»
«Тогда завтра будет новая Анаис. И послезавтра. И я буду появляться везде, где можешь быть ты. Пока ты не поймешь, что игра в прятки окончена. Выбирай. Или мы заканчиваем это сейчас. Или мы заканчиваем это навсегда, и я исчезаю из твоей жизни так, что ты никогда не найдешь даже моего следа. Решай. У тебя есть время, пока лифт спустится с твоего этажа.»
Он положил трубку.
Я сидела, зажав телефон в ладони, глядя на темную воду Сены. Он поставил ультиматум. Жесткий, мужской, без вариантов. Он ломал мои защиты, одну за другой. Он не просил. Он требовал.
И самое страшное было то, что я хотела подчиниться. Потому что альтернатива — мир без этого накала, без этой ярости, без этого человека, который видел меня насквозь — казалась теперь серой и безжизненной.
Я встала. Спустилась вниз. В холле действительно ждал незнакомый водитель в ливрее. Он молча открыл дверь роскошного, темного седана.
Я села внутрь. Машина тронулась, увозя меня из моего безопасного, предсказуемого мира в ночь, и навстречу ему. Навстречу Шарлю. Навстречу той правде, от которой я так отчаянно бежала.
Я больше не контролировала ситуацию. И в этом, к своему ужасу и восторгу, я чувствовала себя по-настоящему живой.