12 часть
Две недели. Четырнадцать дней, которые я решила прожить... правильно. Искренне. Без масок. Как обещала. Себе. И тому призраку Шарля, что остался в моей голове после той ночи.
Первые дни были почти аскетичными. Я отменила все светские мероприятия. Проводила утро за учебниками (дистанционные курсы по экономике, которые я раньше лишь имитировала). После обеда — спортзал, где я выжимала из себя пот, пытаясь выгнать остатки адреналина и той странной, щемящей тоски. Вечера — с семьей. Настоящие, тихие вечера, где я слушала рассказы отца о бизнесе, помогала матери планировать благотворительный бал, даже играла с братом в шахматы.
Я искренне пыталась. Искренне хотела почувствовать, что эта жизнь — теплая, защищенная, предсказуемая — может быть моей. Что мне не нужны острые ощущения, вызовы, игры на грани. Что достаточно быть Лизой, дочерью, наследницей, умной и красивой девочкой с блестящим будущим.
Но к четвертому дню тишина начала давить. Тиканье часов в кабинете отца стало звучать как отсчет до казни. Разговоры о дивидендах и активах превращались в белый шум. Мне не хватало... щелчка. Того самого щелчка опасности, который включал во мне все системы, заставлял кровь бежать быстрее, а мир — обретать четкие, яркие края.
На пятый день я сорвалась. Не громко. Тихо. Я зашла в закрытый клуб, куда меня не пустили бы год назад, но теперь пускали. Я не наряжалась вульгарно. Я была в безупречном маленьком черном платье. И я позволяла. Позволяла красивому итальянцу с грустными глазами рассказывать мне о Данте. Позволяла британскому музыканту играть для меня на саксофоне в полутемном углу. Позволяла шведскому предпринимателю убеждать меня инвестировать в его стартап по переработке пластика.
Я не целовала их. Не обещала. Я просто позволяла им быть рядом. Наполнять пространство вокруг себя их вниманием, их желанием, их надеждами. Это было как вдыхать закись азота — легкое, пустое, веселящее голову опьянение. Оно заглушало ту самую пустоту, которую оставил после себя Шарль. Пустоту, которая в его присутствии была наполнена страхом, гневом, вызовом, а в его отсутствии стала просто черной дырой.
Они сменяли друг друга, эти мальчики и мужчины. Один парень за другим. Каждый вечер — новое лицо, новый голос, новая попытка до меня достучаться. Я улыбалась, кивала, задавала умные вопросы, а сама думала: «Ты не он. Ты не видишь, что я за ловушка. Ты просто хочешь кусочек моего мира. Возьми. На сегодня».
И вот один из таких «тихих» ужинов дома. Мы ели рагу из телятины, приготовленное по рецепту нашей бургундской бабушки. Разговор тек плавно, пока отец не отложил вилку и не посмотрел на меня поверх бокала с бордо.
«Лиса, а что там с этим гонщиком?» — его голос был спокоен, деловит, как будто он спрашивал о состоянии портфеля акций. «Леклер, кажется? Тот, что был на яхте, потом на аукционе. Алекс упоминал, что у вас был... какой-то интерес».
Мама на мгновение замерла. Брат перестал жевать, с любопытством глядя на меня.
Внутри все сжалось. Но я отработала это движение — легкое, снисходительное пожатие плеча — тысячу раз.
«Шарль? Да просто еще один... проект, папа. Ягодка своевременная. Он звезда, у него огромное влияние в Европе и на Ближнем Востоке. Его образ — это скорость, роскошь, успех. Если появится возможность привлечь его к нашим брендам или использовать его связи в спортивном маркетинге — почему нет? Он будет приезжать, бывать в нашем кругу. А я... буду присматривать. Если что-то полезное для семьи наметится — используем.»
Я говорила ровным, аналитическим тоном, от которого в горле вставал ком. Я препарировала наши взрывы, нашу ярость, наш почти-провал в насилие — как бизнес-потенциал. Оскверняла все, что между нами было (и что, возможно, еще могло быть), превращая в кальку.
Отец изучал мое лицо. Его взгляд, обычно теплый, стал острым, сканирующим — взгляд стратега, оценивающего ход другого стратега.
«Проект, — повторил он медленно. — Понимаю. Он взрослый мужчина, Лиса. Ему двадцать восемь. Он на год старше твоего брата. И у него репутация... скажем так, нестабильная.»
«Тем проще им управлять, если знать слабые места,» — парировала я, отрезая кусочек мяса. Рука не дрогнула.
«Управлять, — отец отхлебнул вина. — Это одно. Но если между вами есть что-то... большее, чем деловой интерес...» Он поставил бокал. Звук был тихим, но весомым. «Тогда это перестает быть проектом. И тогда мне придется с ним поговорить. По-мужски. И вырвать из него все, что он знает о моей дочери. И все, что он себе позволяет думать. Я не позволю никому, тем более человеку с такой репутацией и в таком возрасте, играть с твоим именем. И с тобой.»
Тишина за столом стала ледяной. Мама тихо сказала: «Дорогой...», но отец ее не услышал. Он смотрел только на меня. В его глазах не было гнева. Была стальная решимость горного льва, защищающего львенка. Это было в тысячу раз страшнее.
Мое сердце упало куда-то в ботинки. «Он знает. Он чувствует. Он видит трещину». Папа всегда видел.
Я заставила себя рассмеяться. Легко, беззаботно, с оттенком девичьего пренебрежения.
«Пап, о чем ты? Это же просто смешно! «Что-то между нами»? Ты смотрел новости? У него каждый месяц новая девушка. Я для него — очередной вызов, дорогой трофей. А он для меня — потенциальный актив. Ничего больше. И быть не может. Ты же меня знаешь — я романтикой не страдаю.»
Я встретилась с его взглядом, не отводя глаз. Играя роль до конца. Играя ту самую Лису, которой, как мне казалось, я и была — холодную, расчетливую, неуязвимую.
Он смотрел на меня еще несколько томительных секунд. Потом его лицо смягчилось. Напряжение спало. Он кивнул, больше себе, чем мне.
«Хорошо. Я тебе верю. Ты умная девочка. Просто... будь осторожна с этим активом. Некоторые активы слишком волатильны. И горят, оставляя одни убытки.»
«Не беспокойся, — улыбнулась я, чувствуя, как эта улыбка жжет губы. — Я всегда просчитываю риски.»
Разговор перешел на другие темы. Брат начал рассказывать анекдот. Мама предложила десерт.
Я сидела, улыбалась, кивала. А внутри бушевала буря из стыда, страха и какой-то дикой, необъяснимой ярости. Я только что отреклась от всего, что было между мной и Шарлем. Предала эту хрупкую, едва наметившуюся нить. Ради чего? Ради спокойствия отца? Ради сохранения своего образа? Или просто потому, что сама до смерти боялась той силы, с которой он ворвался в мою жизнь?
Я сказала, что романтикой не страдаю. Но это была ложь. Я страдала. Не романтикой — страхом перед ней. И теперь, солгав отцу, я окончательно загнала себя в угол. Теперь любой наш с Шарлем шаг за пределы «делового интереса» станет не просто моей авантюрой. Он станет предательством. Предательством доверия отца.
Когда я поднялась в свою комнату, то долго стояла у зеркала. В отражении смотрела на меня не уверенная в себе наследница, а перепуганная девочка, заигравшаяся во взрослые игры, которые оказались слишком реальными.
Я подошла к окну, глядя на огни Парижа.
«Ты вернешься через неделю, Шарль. И что я скажу тебе? Что ты — просто «проект»? Или...»
Мысль оборвалась. Я не знала ответа.
Я сорвала две недели попытки быть «нормальной». А теперь сорвала и саму возможность быть честной. Даже с собой.
Оставалось только ждать его возвращения. И гадать, что будет сильнее: страх перед отцом и перед самой собой? Или та самая, запретная, опасная тяга, от которой не спасали ни итальянцы с Данте, ни шведы с пластиком, ни самые изощренные ложь и самообман.