Глава 5.
Текст статьи, выведенный на экране планшета, жёг глаза Камиллы. Она перечитывала его в третий раз, и каждая фраза отзывалась внутри тошнотворным эхом.
«Вчера на официальном аккаунте Houghton Atelier были опубликованы фотографии, презентующие новую капсульную коллекцию бренда. Однако главной сенсацией стали не наряды, а лица, их демонстрирующие.
На фото — молодая основательница бренда Камилла Хоутон и неожиданный партнёр — звезда «Формулы-1» Шарль Леклер!
Это уже не первое их появление вместе: всего несколько дней назад папарацци запечатлели их на романтическом ужине в престижном ресторане-оранжерее в центре города. Теперь же — совместная фотосессия. За последние дни вокруг этой пары возникло столько слухов, что уже никто не понимает: это гениальный пиар-ход для возвращения Камиллы на олимп моды после скандала с Лиамом О'Брайаном — или между ними и вправду зарождается нечто большее?
Что ж, через неделю стартует новый гоночный сезон, и картина, несомненно, прояснится.»
«Нечто большее». Какие дешёвые, избитые слова. Именно такими заголовками кормили публику два года назад, когда Лиам в красках живописал их личную жизнь в своём токсичном блоге. Тогда это «нечто большее» оказалось горьким разочарованием и публичным унижением. А сейчас те же словечки пытались приклеить к её странному, чисто деловому альянсу с человеком, которого она едва знала. Глупость. Циничный пиар.
И всё же... где-то на дне, в самой глубине, шевельнулось щемящее, неуместное любопытство. А что, если со стороны это и правда выглядело не как сделка, а как... Нет. Она резко стряхнула с себя эту мысль, будто паутину. Опасные иллюзии. Она уже однажды купилась на красивую картинку.
В этот момент дверь в её кабинет распахнулась с такой силой, что бумаги на столе встрепенулись.
– Дорогая, у меня потрясающие новости! – Бэрни влетел в помещение, сияя, как ёлочная игрушка. Его энтузиазм всегда был немного пугающим, предвещая либо гениальную аферу, либо полный хаос.
– Прекрасные новости от тебя, Бэрни, заставляют меня инстинктивно искать путь к отступлению, – настороженно ответила Камилла, откладывая стилус. – Что на этот раз? Выкупили конкурентов? Решили выпустить линию одежды для домашних хорьков?
– Лучше! – Он хлопнул ладонью по столу. – Мы летим в Испанию!
Камилла замерла. Мозг отказывался обрабатывать информацию. «Испания» не входила ни в один её план на ближайший месяц.
– Чего? – выдавила она. – Какая Испания? У меня встреча с поставщиками кашемира, доводка осенней коллекции и...
– Всё отменяется или переносится! – перебил Бэрни, махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. – У твоего нового «возлюбленного» предсезонные сборы команды под Барселоной. Мы с его агентом, этим юным динамитом Сэмом, решили, что будет идеально, если вас «случайно» заметят вместе, гуляющими по набережной или сидящими в уютной кафешке. Естественно, в вещах от Houghton Atelier. Живой, непринуждённый инфоповод! Прямо перед стартом сезона!
Планы, тщательно выстроенные, как костяшки домино, рухнули в её сознании с тихим, незримым грохотом. Вместо эскизов и образцов тканей перед внутренним взором поплыли сюрреалистичные картинки: палящее испанское солнце, навязчивые взгляды незнакомцев, и рядом с ней – он. Шарль Леклер. Не как фотогеничная картинка из глянца, а как живой, реальный человек, с которым ей предстояло провести несколько дней в этой притворной идиллии.
Сердце неприятно и глухо ёкнуло – не от страха полёта или новой страны, а от полной, абсолютной потери контроля над собственной жизнью. Она стала пешкой в этой игре, и это ощущение было отвратительно знакомым. Она судорожно, почти срываясь, выдохнула, и её взгляд упал на незаконченный эскиз платья – изящного, воздушного, такого далёкого от грубой реальности, в которую её сейчас вталкивали. Что её ждало в этой авантюре? И, что более важно, кого она там встретит – надменного пилота с обложки или человека, чья тень так волнующе рисовалась на ширме?
---
Для Шарля утро начиналось не с рассвета, а со строгого, неумолимого расписания, отлитого в цифрах: калории, километры, килограммы, секунды. Его тело было не просто оболочкой, а тонко настроенным инструментом, и каждое действие было направлено на его отладку.
Завтрак был топливом, а не удовольствием. Безвкусная овсянка на воде, горсть миндаля, три варёных яичных белка. Он механически пережёвывал, думая не о вкусе, а о том, как эта энергия будет преобразована в мощность на треке.
Первый этап – кардио. Час бега на дорожке в полумраке домашнего спортзала. Ритмичный стук кроссовок по полотну, учащённое, но ровное дыхание, стук сердца в висках. Здесь ему удавалось вытеснить всё: назойливый шум предстоящего сезона, давление спонсоров, навязчивые лица журналистов. Он концентрировался на мышцах, на лёгких, на пульсе. Быть машиной. Только машина не чувствует сомнений.
Затем – силовая, самая изнурительная часть. Тренировка с Тоддом, его персональным тренером, специалистом по экстремальным нагрузкам. Особое внимание – шея. Гигантские веса, резиновые жгуты, упражнения, от которых сводило челюсть и темнело в глазах. Каждый подъём сопровождался внутренним рычанием, короткой, яростной борьбой с усталостью, с primal-ным желанием бросить, остановиться. Но остановка – это слабость. Слабость – это проигрыш. А проигрыш был для него не статистикой, а личным оскорблением. Вспоминалось лицо Макса на прошлом подиуме – не злорадное, а спокойно-победное. Это ранило куда сильнее.
Потом – тренажёры на реакцию и концентрацию. Мир сужался до размеров экрана с хаотично вспыхивающими огнями. Его сознание, отточенное годами, становилось острым и безжалостным, как лезвие. Ошибка? Мгновенная вспышка раздражения, которую он тут же, силой воли, преобразовывал в ещё более жёсткую, почти звериную концентрацию. Здесь не было места человеческим эмоциям. Только цель.
Наконец, святая святых – симулятор. Специальная комната, превращённая в кокпит. Надевая шлем и наушники с шумоподавлением, он физически ощущал, как отрезает себя от всего мира. Здесь не было Сэма с его сумасшедшими планами, не было требовательных взглядов инженеров «Феррари». Был только он, виртуальный болид и бешено несущаяся навстречу трасса.
Его руки, крепкие и чувствительные, впивались в руль, передавая малейшую вибрацию. Всё его тело жило каждым виражом, каждым микроподъёмом цифрового асфальта. Он слушал сухой, техничный голос инженера в наушниках, но громче звучал другой – его внутренний критик, беспощадный и требовательный. «Здесь можно было выиграть сотую. Здесь ты сбросил газ на миллисекунду раньше. Иди глубже в торможение. Глубже!»
На одном из сложных поворотов его мысль на долю секунды дрогнула и метнулась в сторону. Не к технике, а к образу – холодным, оценивающим глазам Камиллы Хоутон, будто она стояла здесь же и наблюдала за его ошибкой с тем же безразличным превосходством, с каким смотрела на меню в ресторане. «Недостаточно хорошо, Леклер», – словно бы говорил её взгляд. Эта мысль, внезапная и язвительная, заставила его стиснуть зубы. Он с лихвой перекрыл торможение в следующем вираже, заставив виртуальный болид визжать протестующей резиной. Чёрт возьми, она даже здесь, в его святилище, умудрялась быть помехой. Её спокойное «До завтра» на примерке, произнесённое с такой лёгкой, почти незаметной усмешкой, почему-то засело в голове, как заноза.
И снова, как проклятая запись, в голове проигрывался тот самый обгон в Абу-Даби. Не память, а полноценное переживание: давящий гул моторов, перегрузки, вдавливающие в кресло, та самая граница сцепления шин с трассой, тонкая, как лезвие бритвы. Макс прошёл по нему, как канатоходец, без тени сомнения. А он, Шарль, в решающий миг... усомнился. Всего на долю секунды. Но в их мире этого было достаточно, чтобы проиграть чемпионство. Он не позволит, чтобы какие-то фантомные образы, будь то насмешливый взгляд соперника или оценивающий взгляд мнимой невесты, снова заставили его усомниться.
Чистый, почти благородный гнев наполнил его, придал резкости движениям в симуляторе. Он прошёл следующий поворот на самой грани, чувствуя, как машина балансирует на пределе. Никогда больше. Слышишь? Никогда. В этом сезоне сомнениям не будет места. Он пойдёт на тот риск, на который не решился тогда. Он заберёт то, что должно было быть его. Весь этот пиар-цирк, Камилла с её холодными руками и острым языком, эти вымученные улыбки – всего лишь назойливый шум, помеха на периферии. Главная битва готовилась здесь, в этой темноте, перед мерцающими экранами. Он заставит и трек, и всех, кто сомневается в нём – включая её, – замолчать.
– Шарль, пойдём, – голос Серхио, главного механика, прозвучал как выстрел, возвращающий в реальность. – Живой болид ждёт осмотра.
Он снял наушники. Тишина после цифрового рёва моторов показалась оглушительной. В ушах ещё стоял визг шин, но теперь к нему примешивалось эхо её слов. Кивнув, не говоря ни слова, он поднялся. Мышцы ныли приятной, знакомой усталостью. Он оставлял позади виртуальные трассы, но уносил с собой в груди стальное пламя решимости, слегка омрачённое раздражением от непрошенного вторжения в его мысли. Всё остальное, включая предстоящую поездку в Испанию и её участницу, было теперь просто фоном, шумом, на который нельзя отвлекаться. Но почему-то этот «шум» обрёл чёткие глаза и холодные пальцы.
---
Встреча в минималистичном офисе Сэма напоминала штаб перед рискованной спецоперацией. Воздух был густым от скрытого напряжения и запаха дорогого кофе из бумажных стаканчиков. Камилла сидела, выпрямив спину, стараясь не выдавать внутренней дрожи. Шарль занял позицию у окна, спиной к свету, его лицо было в тени, что делало его выражение нечитаемым.
– Итак, друзья, планы эволюционируют! – начал Сэм с неестественной бодростью. Его взгляд скакал между ними, словно он пытался угадать, кто взорвётся первым. – На предсезонных тестах в Барселоне будет обязательная пресс-конференция с каждым гонщиком. Мы договорились, что это – идеальный момент. Шарль, ты сделаешь официальное заявление. О ваших отношениях.
Слова повисли в тишине. Камилла почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна. Она медленно перевела взгляд на Бэрни, ища в его глазах хотя бы тень сомнения или извинения. Но увидела лишь деловую, целеустремлённую хватку. Её снова использовали как разменную монету, бросили на амбразуру, даже не спросив. Ощущение было мерзко знакомым – та же беспомощность, что и тогда, когда Лиам выставлял их ссоры на всеобщее обозрение. Только теперь её заставляли участвовать в этом добровольно.
– Что? – её голос прозвучал хрипло, резче, чем она хотела. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. – Почему так скоро? Мы же... мы только начали.
– Стратегия, Камилла, стратегия! – парировал Бэрни, избегая её взгляда. – Нужно нанести удар, пока железо горячо. Объявление накануне сезона поднимет цену на тебя, на бренд, заключим пару контрактов...
Шарль всё это время молчал. Но Камилла видела, как напряглись мышцы его скул, как медленно, почти незаметно, сжались кулаки на коленях. Когда он заговорил, его голос был низким, ровным и от этого невероятно опасным.
– Вы решаете за меня, когда и что я должен говорить о своей личной жизни? Я понимаю, это часть контракта, но – он медленно обвёл взглядом Сэма, затем Бэрни. – Я еду в Барселону для одной цели – работать. Готовиться. А вы, кажется, решили устроить там съёмочную площадку для мыльной оперы.
Он был зол. По-настоящему. И в этом холодном, сдержанном гневе, таком отличном от истеричных скандалов Лиама, Камилла неожиданно для себя почувствовала точку опоры. Он был не просто партнёром по контракту. В этот момент он стал её невольным союзником в этом абсурде. Их обоих вели против их воли.
– Шарль, успокойся, – Сэм поднял руки в умиротворяющем жесте. – Мы не нарушим твой график ни на минуту. Конференция – формальность, утром, перед первым заездом. А всю «работу» с публикой возьмёт на себя Камилла. Несколько живых фотографий в паддоке, пару интервью для глянца... и всё. Ты даже не заметишь.
Шарль лишь презрительно фыркнул, но его взгляд, брошенный на Сэма, говорил яснее любых слов: «Ты понятия не имеешь, о чём говоришь».
– И ещё один нюанс, – Бэрни прокашлялся, и Камилла почувствовала, как сердце ушло в пятки. – По соображениям логистики и консистентности образа, мы забронировали для вас один люкс. Вам нужно будет жить вместе.
Тишина в комнате стала звонкой, абсолютной. Камилла почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой, а затем приливает обратно, обжигая щёки. Рядом Шарль резко, почти грубо откинулся на спинку кресла. Короткий, резкий выдох, больше похожий на подавленное ругательство, вырвался у него. Их взгляды встретились – неловко, на миг – и в его тёмных глазах она прочитала то же самое смешанное чувство: яростное недоумение, граничащее с отвращением, и полное понимание абсурдности ситуации. В этот миг между ними промчалась целая молчаливая диалоговая волна. Их связала общая ловушка, общее ощущение, что их жизни вывернули наизнанку ради чужих амбиций.
– Ну, вот такие вводные, – с фальшивой, натянутой бодростью заключил Сэм, разрывая тягостную паузу. – Вопросы есть? Нет? Отлично. Тогда собирайте чемоданы. Увидимся в аэропорту послезавтра.
---
Попасть в частный джет Шарля Леклера было всё равно что шагнуть в параллельную, отполированную до блеска реальность. Здесь всё было иным: тишина была глубже и звонче, воздух пах не пластиком и топливом, а дорогой кожей, свежими лилиями в вазе и свежесваренным эспрессо. Это был мир, где само понятие «ожидание» было отменено, а расстояние стиралось бесшумной мощью двигателей. Камилла, привыкшая летать бизнес-классом и останавливаться в хороших отелях, чувствовала себя здесь... не в своей тарелке. Её грызла тихая, неловкая досада: её успех, её тяжело заработанное положение в мире моды всё ещё, казалось, не дотягивало до этого уровня непринуждённой, почти arrogantной роскоши.
Но больше всего её раздражало её же собственное, непрошенное любопытство. Каков он, Шарль Леклер, вне съёмочного света, вне протокола? Тот, кто цепко держит руль и с холодной уверенностью заявляет, что карьера важнее чувств? Она поймала себя на том, что смотрит на дверь в ожидании.
Она устроилась у иллюминатора, в кресле, которое, казалось, обнимало её контурами тела. Достала из сумки книгу – обещающий побег от реальности роман о звезде хоккея и девушке, которая «перевернёт его мир». Идеально, чтобы не думать ни о чём. По крайней мере, на время полёта.
Он появился, когда она уже погрузилась в первую главу, утонув в описаниях стального взгляда героя на льду. Она заметила его краем глаза: небрежный, но безупречно скроенный спортивный костюм тёмно-серого цвета, белая футболка под ним, волосы, слегка влажные у висков, будто он только что вышел из душа или с последней тренировки. Лёгкие тени под глазами выдавали усталость, но не расслабленность. Он выглядел... не наряженным. Человечным. И от этого – неожиданно более опасным.
Игра началась мгновенно, даже раньше, чем он сел. Его «Доброе утро, дорогая», брошенное через салон специально для ушей молодой стюардессы, застало её врасплох. Голос звучал непривычно тёпло, почти ласково. Её собственный ответ – «Доброе... дорогой» – прозвучал сбивчиво, неуверенно, и в его глазах, когда он проходил мимо, мелькнуло что-то вроде едва уловимого торжества, быстрой искорки азарта.
Отлично, Леклер. Поймал меня на слабости, – пронеслось у неё в голове с досадой. Она должна была сыграть лучше.
Когда он придвинулся, заняв кресло рядом, и нарушил её личное пространство, она почувствовала не только привычное раздражение, но и странное, щекочущее нервы оживление. Это была битва, но битва на новой, неизведанной территории. Запах его – лёгкий аромат дорогого мыла, смешанный с чистым запахом хлопка и едва уловимым, знакомым шлейфом чего-то спортивного, – ударил в нос. Он был здесь. Слишком близко. Слишком реален.
– Интересная книга? – его вопрос прозвучал как выстрел. Не дожидаясь ответа, он ловко, почти небрежно выхватил книгу из её расслабленных пальцев. Его пальцы коснулись её ладони – быстро, сухо, но этого было достаточно, чтобы по её коже пробежали мурашки возмущения. Вот он, настоящий. Наглый, самоуверенный, считающий, что ему всё позволено.
– Эй! – её рука инстинктивно потянулась за книгой, но он уже отклонился, листая страницы с пренебрежительным видом знатока. – Это невежливо – выхватывать чужое! Или в мире гонок отсутствуют базовые манеры?
– В мире гонок ценятся скорость и реакция. Твоя подвела, – парировал он, и уголок его губ дрогнул в полуулыбке. Он перевернул книгу, и его взгляд скользнул по аннотации. – «Звезда хоккея, высокий татуированный Райан Род мечтает попасть в команду, где когда-то играл его отец. Всё идёт по плану, пока не появляется она. Ангел во плоти. Та, что заставляет его сердце биться чаще...» – он прочитал вслух, и его голос, низкий и насмешливый, придавал пафосным словам гротескное звучание. – «Сможет ли Райан противостоять безумной страсти на пути к цели? И что он выберет: любовь или славу?»
– Прекрати! – она чувствовала, как жар стыда и злости поднимается к её щекам. Её литературные предпочтения не были темой для его обсуждения. – Дай сюда. Это явно не для твоего круга чтения. Предполагаю, твой bedside reading ограничивается техническими мануалами и биографиями Ники Лауды.
– Почему же? – он поднял на неё взгляд, и в его тёмных глазах плескался живой, почти озорной вызов. – Мне интересна человеческая природа. Особенно в её... упрощённом, романтизированном варианте. Позволяет расслабить мозг.
– Не сомневаюсь, что для тебя это сложная задача, – язвительно бросила она, снова пытаясь дотянуться до книги. Но он легко удерживал её на расстоянии вытянутой руки.
– Уверен, сюжет предсказуем, как траектория болида на прямом участке, – продолжал Шарль, игнорируя её выпад. Он наклонился ближе, уменьшив дистанцию между их лицами до опасно малой. Она могла разглядеть мельчайшие детали: влажные от недавнего душа пряди волос у висков, тёмные ресницы, лёгкую, почти невидимую шрамину над бровью. Его дыхание было тёплым. – И каков же будет конец, по твоему профессиональному мнению дизайнера? Он выберет карьеру, конечно. Любой, у кого есть хоть капля амбиций и мозгов, поступит именно так.
Его шёпот, намеренно тихий и уверенный, обжёг её. В нём не было сомнений. Только холодная, железная логика, от которой становилось тошно. И почему-то эта логика задела её за живое, пробудив в глубине души тот самый страх, который она пыталась задавить работой и цинизмом: страх, что карьера – это единственное, что остаётся, когда люди разочаровывают.
– Ты ошибаешься, – выпалила она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. Это была уже не защита книги, а защита какой-то части себя самой. – Ты всё неправильно понимаешь.
– Правда? – его брови поползли вверх. Азарт загорелся в его глазах ярче. – И что же будет, оракул?
– Он выберет её. Девушку. Потому что поймёт, что все эти кубки, слава, титулы – они пусты, если некому разделить с тобой этот момент. Что она для него важнее. Что она – его дом.
Шарль рассмеялся. Это был не просто смех, а низкий, раскатистый, искренний звук, который, казалось, вибрировал в самом воздухе между ними. От этого смеха по её коже снова побежали мурашки, но на этот раз это было что-то другое – не возмущение, а смутное, тревожное волнение.
– Тогда он придурок, – заключил он, и смех мгновенно исчез с его лица, сменившись той самой ледяной уверенностью. – Представь: годы тренировок, боли, жертвы, тысячи падений и подъёмов... И всё это – ради того, чтобы в решающий момент всё бросить ради чувств, которые, скорее всего, испарятся через год-два? Он останется ни с чем. Без карьеры, которую строил, и с девушкой, которая, увидев его посредственность, уйдёт к следующей «звезде». Процент вероятности такого счастливого финала, Хоутон, стремится к нулю. Только в книгах всё сказочно. Жизнь – это трек. И на нём нет места для сантиментов, которые тебя тормозят.
Его слова были как удар тупым предметом. Они были настолько циничны, настолько лишены веры во что-либо, кроме собственного успеха, что на секунду Камилла онемела. В них сквозила не просто расчётливость, а какая-то личная, выстраданная убеждённость. Может, его тоже бросили? – мелькнула мысль. Но нет, это звучало как принцип, как кредо.
– Она не бросит его, – тихо, но с упрямством, сказала она, глядя ему прямо в глаза. В этот миг она защищала не героиню романа, а свою собственную, почти убитую веру в то, что такое возможно. – Если это настоящие чувства... они не испаряются.
– А у тебя большой опыт в области «настоящих чувств»? – выстрелил он вопросом, и его взгляд стал пронзительным, изучающим.
Боль, острая и знакомая, кольнула её под рёбра. Лиам. Предательство. Публичный позор. Она видела, как её собственная боль отразилась на его лице – его глаза сузились, скулы напряглись. Он попал в цель, но, кажется, и сам поранился об острые края её прошлого. Они оба замерли, и тишина между ними стала густой, тяжёлой, наполненной невысказанными историями.
– Дамы и господа, наш самолёт готов к взлёту. Просим вас занять свои места и пристегнуть ремни безопасности, – вежливый голос стюардессы нарушил напряжённое молчание, словно спустив воздух из перекачанного шара.
Камилла вздрогнула и отвернулась. Её пальцы потянулись к ремню безопасности, но замок, сложный и незнакомый, не поддавался. Она дёрнула за пряжку раз, другой – ничего. Неловкость смешалась с остатками дрожи от их разговора.
– Чёрт, – прошептала она себе под нос, чувствуя, как глупеет с каждой секундой.
– Ты не пристёгнута, – констатировал Шарль, его голос был теперь нейтральным, без прежней издёвки.
– Я вижу, спасибо, Капитан Очевидность, – буркнула она, снова пытаясь зацепить упрямый механизм.
– Дай я.
Он не стал ждать разрешения. Его рука легла поверх её руки – тёплая, крупная, с чёткими сухожилиями на тыльной стороне. Затем его пальцы скользнули ниже, к самому ремню, и в этом движении его ладонь на миг, на одно короткое, пульсирующее мгновение, полностью накрыла её колено через тонкую ткань платья. Тепло от его прикосновения обожгло кожу, послав короткий, ясный сигнал прямо в мозг. Она замерла, затаив дыхание. В салоне было прохладно, но там, где касалась его рука, казалось, останется след.
Он не смотрел на неё, его внимание было приковано к капризному замку. Его движения были уверенными, точными. Щелчок прозвучал неожиданно громко.
– Вот, – произнёс он, убирая руку. Его пальцы снова скользнули по её ноге, когда он отводил руку, – на сей раз осознанно медленно? Или ей это показалось?
Камилла, чувствуя, как её щёки полыхают, смогла лишь кивнуть, не в силах вымолвить слова. Её колено всё ещё горело. Этот простой, практичный мгст оказался самым интимным из всего, что происходило между ними до сих пор. Он был слишком быстрым, чтобы быть неловким, и слишком прямым, чтобы быть невинным. Это была демонстрация – он мог коснуться её, когда захочет, и она не сможет ничего поделать, потому что это было в рамках их «игры» и в рамках элементарной вежливости. И эта двойственность сводила с ума.
Самолёт тронулся, набирая скорость. Шум двигателей заполнил салон, но в её ушах всё ещё отдавалось эхо его смеха и тишина после его опасного вопроса.
– Расскажешь мне потом, чем закончится книга? – его голос, хрипловатый от недавнего сна или от напряжения, пробился сквозь гул. Он не смотрел на неё, устремив взгляд в спинку кресла перед собой. Его просьба была обёрнута в привычную броню цинизма. – Хочу потешить эго и узнать, что был прав.
Ну конечно. Чего ещё можно было ждать? Она усмехнулась, но где-то глубоко внутри, под грудой раздражения и смущения, теплилась маленькая, глупая надежда, что он не совсем серьёзен. Что за этой маской холодного расчёта может скрываться кто-то, кто хочет услышать другую версию истории.
– Никогда не знаешь, что важнее, пока не окажешься перед выбором, – мягко, почти про себя, сказала она, глядя на его профиль. Он ничего не ответил. Но его плечо, обращённое к ней, казалось, чуть меньше напружинилось.
Разговор о конференции всплыл позже, когда мнимый покой был нарушен очередной зоной турбулентности.
Камилла резко закрыла книгу, больше не в силах притворяться.
– Слушай, а как ты вообще это произнесёшь? – её голос прозвучал резче, чем планировалось, выдав внутреннюю дрожь. – Эти слова... на конференции. Неужели тебя вообще ни капли не коробит от всей этой лжи?
Шарль, до этого смотревший в потолок, медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах не было усталости – только острая, изучающая внимательность.
– Коробит? – он повторил, и в его низком голосе послышалась опасная усмешка. – Меня «коробит» от проигрыша, Хоутон. От слабых результатов. От того, что я могу быть недостаточно хорош. Всё остальное – шум. Текст прочитаю, как читаю рекламные слоганы для спонсоров. Никакой разницы.
– Никакой разницы, – она прошептала, и в её голосе вдруг прорвалась горечь, которую она не смогла сдержать. – Конечно. Для тебя это просто ещё одна задача. А для меня... – она замолчала, закусив губу.
– Для тебя что? – он наклонился чуть ближе, и его движение было не угрожающим, а... вынуждающим к ответу. – Это же тоже твоя работа. Или ты думала, что будешь просто красиво одеваться и позировать? Пиар – это грязно. А наш роман – особенно.
– Я знаю, что он грязный! – вспыхнула она, и её глаза заблестели не от слёз, а от ярости. – Но я хотя бы не притворяюсь, что мне это безразлично! Я ненавижу каждую секунду этой фальши! И буду ненавидеть, пока ты стоишь рядом и разглагольствуешь о наших «чувствах» с каменным лицом гонщика на стартовой решётке!
Её слова, вырвавшиеся с такой искренней злостью, словно ударили его. Он откинулся назад, и на секунду в его глазах мелькнуло нечто неуловимое – не гнев, а что-то вроде неприятного узнавания.
– А ты хотела бы, чтобы я играл лучше? – его голос стал тише, но в нём появилась новая, колючая нота. – Чтобы я смотрел на тебя так, будто ты – единственное, что имеет значение? Чтобы каждое слово звучало так искренне, что ты сама могла бы поверить?
Он снова придвинулся, и теперь между их лицами было так мало места, что она чувствовала его дыхание. Его взгляд был интенсивным, почти физически ощутимым.
– Я могу это сделать, – прошептал он, и в его словах не было насмешки, а было холодное, пугающее обещание мастерства. – Я могу заставить поверить кого угодно. Вопрос в другом... а ты хочешь в это верить, Камилла? Хоть на секунду?
Сердце у неё ёкнуло и бешено застучало. Он ловко перевернул всё с ног на голову, атаковав её там, где она меньше всего ожидала. Не её профессионализм, а её уязвимость. Этот намёк, этот опасный вопрос повис в воздухе, обжигающий, как его прикосновение к колену.
Она отступила первой, оторвав взгляд, чувствуя, как жар разливается по щекам. Не от стыда, а от вспыхнувшего внутри противоречия – отвращения и... любопытства.
– Нет, – выдохнула она, но это прозвучало не как отрицание, а как попытка убедить себя. – Я не хочу. Я хочу... чтобы это было честно. Хоть в чём-то. Например, в том, где мы спим.
Она подняла на него взгляд, возвращая разговор на безопасную, деловую почву, но в её голосе ещё дрожали отзвуки только что прошедшей молнии.
– Один номер – это перебор. Даже для нашей «истории». Это не консистентность, а издевательство. Мы не подростки в летнем лагере. У нас должно быть своё пространство. Две спальни. Или мы сейчас же придумываем, как объяснить Сэму и Бэрни, почему их идеальная пара разбежалась ещё до старта.
Шарль наблюдал за ней, и его выражение снова стало нечитаемым. Но напряжение вокруг рта смягчилось. В её вспышке он увидел не слабость, а силу – силу, которая отказывается полностью растворяться в игре.
– Две спальни, – согласился он на удивление легко, как будто и сам ждал этого. – Без права входа. Общие зоны – нейтральная территория. И никаких «случайных» утренних чаепитий в халатах для поддержания легенды. Мы не настолько хороши в импровизациях.
В его тоне снова зазвучала знакомая сухость, но теперь в ней чувствовалось не презрение, а некое подобие... уважения к установленным правилам.
– Значит, договорились, – кивнула Камилла, чувствуя, как спадает внутреннее напряжение. Это была не победа, а необходимый компромисс, и они оба это понимали.
– Договорились, – подтвердил он, и его взгляд скользнул по её лицу, будто фиксируя новую, только что проявленную грань её характера.
Тишина, которая воцарилась после, была уже иной. В ней не было прежней ледяной стены. Было неловкое, электрическое затишье после бури, где гнев странным образом очистил воздух, оставив после себя осадок взаимного понимания – понимания, что они оба заперты в этой клетке, оба ненавидят эти цепи, и оба, несмотря ни на что, будут бороться за каждый клочок своей настоящей жизни внутри неё. Они не стали ближе. Но они увидели искры под гладкой поверхностью друг друга. И эти искры были куда опаснее и интереснее простой неприязни.