Глава 6.
Глава 6.
Воздух в Барселоне был не просто другим. Он был повествованием. Он рассказывал историю моря, вплетённую в шум улиц, историю старых камней, прогретых солнцем, и свежей зелени, упрямо пробивающейся сквозь щели в плитке. Камилла, сделав первый шаг из прохладной тени самолётного трапа, вдохнула полной грудью, закрыв глаза. Это было похоже на вкус — насыщенный, сложный, с горьковатым послевкусием далёких апельсиновых рощ и соли.
– Боже, здесь даже дышится иначе! Воздух... он живой! – вырвалось у неё, и голос прозвучал непривычно лёгко, без той защитной остранённости, что обычно окрашивала её речь при Шарле.
Всю дорогу от аэропорта Камилла, прильнув к окну, комментировала каждый холм, каждое яркое пятно черепичной крыши, каждое стройное кипарисовое дерево. Леклер сидел сзади рядом с Сэмом, отвечая на его вопросы вполголоса, и лишь изредка из любопытства бросал взгляд на мелькающие пейзажи, пытаясь увидеть ту красоту, которую замечала она.
Да, Барселона была прекрасна. Но так же, как и Монако, как и Сидней, как и десяток других городов на его личной карте мира. Это было место — точка на трассе, точка для отдыха, фон. Однако сейчас, в этот приезд, город имел для него совершенно иное, сакральное значение. Он приехал сюда, чтобы стать сильнее. Здесь, на трассе Каталунья, ему предстояло превратиться в ту версию себя, которая способна не просто бороться, а безоговорочно побеждать, смиряя самые бешеные виражи и свою собственную неуверенность. Город был не вдохновением, а полигоном.
Автомобиль остановился у отеля. Едва они вышли, Камилла, словно мотылёк, притянутая к свету, оказалась у пышного куста, цвётшего у самой дороги. Не алым буйством роз или изысканностью орхидей, а скромными, нежно-розовыми соцветиями на фоне сочной зелени. Она присела на корточки, разглядывая его с разных ракурсов, её пальцы осторожно потрогали лепесток, а затем она достала телефон, чтобы запечатлеть этот миг.
Шарль замер, наблюдая. У каждого свои странности, это он понимал. Его собственная заключалась в том, чтобы по сто раз прокручивать в голове один и тот же поворот. Но он не мог понять её. Зачем? Зачем человеку, создающему платья за десятки тысяч евро, этот простой уличный куст? Что она в нём видела? Какая связь между этим цветком и миром высокой моды? Его раздражало это непонимание. И одновременно — щемящее любопытство. Хотелось заглянуть в её голову хотя бы на миг, увидеть мир её глазами, где асфальтовая пыль и трещины на тротуаре, должно быть, складывались в какой-то иной, скрытый от него узор.
– Ну давайте! – Сэм, непоседливый и громкий, как всегда, нарушил его созерцание, маша руками. – Могу взять в кадр, как вы держитесь за руки на фоне этого... кустика. Очень жизненно! Очень романтично!
Камилла оторвала взгляд от экрана телефона. Улыбка, появившаяся на её лице, была правильной, но Шарль, к своему удивлению, почувствовал, как будто уловил под ней тень чего-то другого — усталости от этой постоянной необходимости улыбаться? После их разговора в самолёте ему вдруг стало... неловко за неё. Она, со всей своей язвительностью и стальным стержнем внутри, возможно, действительно не была готова к ежесекундному давлению этого спектакля. Она ожидала контролируемой сделки, а не жизни в аквариуме.
Его пальцы сами нашли её ладонь — прохладную, как всегда. Он улыбнулся, сказал что-то незначительное и тёплое, играя роль. Её рука лежала в его безжизненно.
– Нам пора заселяться, – коротко бросила Камилла, высвобождая свою кисть, как только Сэм опустил телефон. Она двинулась к входу в отель, не оглядываясь.
---
Номер был, без преувеличения, роскошным. Большая гостиная с панорамными окнами, длинные светлые коридоры, просторные спальни с высокими потолками.
– Неплохо, – констатировала Камилла, переступая порог, словно проверяя выполнение некоего минимального стандарта.
– Между комнатами есть дверь, – указал Шарль, оставаясь у входа. – И здесь две ванные. По-моему, это всё, что для нас важно.
– Стилистам я могу говорить, что ты храпишь, как отбойный молоток, и поэтому мне жизненно необходимо спать отдельно, – парировала она, ставя свою сумку на консоль.
– Ну, спасибо за лестную характеристику, – сухо отозвался он.
Она прошла дальше, цокая каблуками по паркету, осматривая территорию. Шарль молча ждал. Перед выходом из самолёта она переоделась в бежевый брючный костюм безупречного кроя и надела лодочки. Сначала его это удивило — кто так одевается в дорогу? Но потом он принял это как данность. Она — публичное лицо своего бренда. Её внешний вид — часть её брони и её оружия. Было бы странно, если бы она позволяла себе расслабляться. Его раздражало то, что он это заметил и проанализировал, как данные с телеметрии.
– А номер действительно огромный, – донёсся её голос из глубины второй спальни.
Да, огромный. Достаточно, чтобы потеряться и не пересекаться днями.
– А где будут Бэрни и Сэм? Далеко от нас? – спросила она, возвращаясь.
Шарль пожал плечами. – Обычно Сэм селится где-то на другом конце света. Если и видимся, то только по делу.
– Хочется верить, что очень-очень далеко, – с лёгкой, но искренней надеждой в голосе произнесла она.
Повисла пауза. Их разделяли всего несколько метров гостиной, но это расстояние казалось непреодолимой пропастью, заполненной невысказанными договорённостями и взаимным раздражением.
– Ну что, – Камилла снова подошла к нему, нарочито бодро хлопнув его по плечу. Жест был дружеским, но в её прикосновении не было ни капли тепла. – Оставляю тебя в покое. Удачных сборов. А я пойду, осмотрю окрестности. Вдохновение не ждёт.
И прежде чем он успел что-то ответить, она скользнула в дверь, оставив за собой лёгкий шлейф парфюма — что-то холодное, древесное, с горьковатой ноткой.
---
База. Это слово всегда вызывало в Шарле особый трепет. Едва он пересёк контрольно-пропускной пункт, как знакомый мир запахов и звуков обволакал его: запах горячего асфальта, резины, масла и металла; гул генераторов, отрывистые команды, смешанные с испанской и итальянской речью. Всё внутри него перевернулось от предвкушения. Здесь не было места Камилле Хоутон, её колкостям и её цветам. Здесь была только скорость. Чистый, неразбавленный адреналин.
Представители команды «Феррари» уже были в гуще событий. Их алые куртки, как кровавые всплески, ярко выделялись на фоне технологичной серости ангаров. Шарль сделал глубокий вдох, пытаясь усмирить нахлынувшее волнение, и направился к ним. Ожидания, которые они возлагали на него, висели в воздухе ощутимым, почти физическим грузом. Он был обязан оправдать их. Не фанатов, не спонсоров — именно их. Людей, которые ночами колдовали над чертежами, оттачивали каждую деталь, верили в него.
Разговор закрутился сразу: анализ данных с симуляторов, последние корректировки в аэродинамике, стратегия на первые заезды. Шарль впитывал каждое слово, каждую цифру. Здесь он был дома. Здесь он понимал правила и знал, как побеждать. Постепенно, по мере погружения в технические детали, тревога отступила, уступив место знакомой, ясной уверенности. Да, он готов. Чёрт возьми, как он готов! Ему не терпелось доказать это. Всё остальное — просто шум.
– Завтра большой день, Шарль, – подводя итог, сказал Серхио, положив руку ему на плечо.
– Знаю, – кивнул Леклер, глядя ему прямо в глаза. В этом взгляде была клятва.
– А теперь иди и проведи этот вечер так, чтобы завтра пахать как десять лошадей.
– Есть, сэр.
Он уже развернулся, мыслями уже находясь под холодными струями душа в номере, когда до него донесся назойливый, энергичный голос.
– Шарль! – Сэм подскочил к нему, словно заводная игрушка. – Минуточку!
– Всё готово к завтрашнему шоу? – спросил Шарль, не сбавляя шага.
– Конечно! Я уже отправил тебе прогноз вопросов. Проверь почту. Но это не всё!
Шарль остановился, чувствуя, как в животе ёкнуло предчувствие. Когда Сэм говорил «не всё», это редко сулило что-то хорошее.
– Итак, скажи мне, что именно я должен завтра «доказать» помимо того, что я жажду кубка?
Живот Сэма предательски громко урчал. Тот схватился за него с комичным отчаянием.
– Я всё расскажу, друг! Но сначала мы срочно должны поесть. Пойдём на веранду в отеле, иначе, клянусь, я съем тебя вместе с каской!
Шарль взглянул на часы. До возвращения в номер, где, скорее всего, уже обосновалась Камилла, ещё был час. Перспектива провести этот час в одном пространстве с ней после их последнего разговора не вызывала энтузиазма. Осадок от той словесной дуэли ещё висел в воздухе, нерассеянный.
– Пойдём, – согласился он. – Но говори по делу.
– Прекрасно! Я уже вижу во снах ребрышки в соусе барбекю!
По пути в ресторан отеля Шарль всё же вытягивал из друга детали.
– Суть проста, – с набитым ртом объяснял Сэм. – Пресса будет клевать на сезон, на соперников, на технику. Твоя задача — излучать такую уверенность, чтобы у них не осталось сомнений, кто здесь главный претендент. Это ты умеешь. А вот потом... плавный переход. Скажешь, что в этом сезоне у тебя появилась особая мотивация. Сильная. Та, что придаёт крылья. И представь её — Камиллу Хоутон. Скажешь, что готов положить к её ногам весь мир, лишь бы видеть её улыбку. Ну, что-то в таком духе. А на десерт мы оставим небольшой... сюрприз.
– Какой сюрприз? – голос Шарля стал опасным. Когда Сэм говорил о «сюрпризах», у него сжимались все внутренности. Его пиар-гений мог выдать что угодно и иногда его приходится тормозить.
– Обсудим после ужина, – отмахнулся Сэм, но Шарль уже хмурился.
– Нет, обсуждай сейчас. Что ты опять придумал?
– О, смотри-ка! – Сэм резко сменил тему, указывая вилкой в сторону сада, прилегающего к веранде. – Это же Камилла на том пуфике?
Они подходили к ресторану через благоухающий вечерний сад. Она и правда сидела там, в глубине, на каменной скамье под старым раскидистым деревом. Не в своей комнате, а здесь. С блокнотом на коленях, согнувшись над ним. Освещённая мягким светом фонаря, она казалась сосредоточенной и... раздражённой. Брови сведены, губы плотно сжаты. Карандаш в её руке то яростно скреб по бумаге, то замирал. «Кто или что её так вывело из себя?» — мелькнуло у Шарля. Мысль показалась ему странно заботливой, и он тут же отогнал её.
– Камилла! – Сэм, не теряя времени, почти побежал к ней. – Что ты здесь делаешь, дорогуша? Идём ужинать с нами!
Она успела переодеться. На ней было лёгкое платье-миди песочного цвета и длинное стёганое пальто кофейного оттенка. Но больше всего Шарль зацепился взглядом за повязку на её голове — небрежно завязанную, из шёлкового платка с ярким, пёстрым цветочным принтом. Это выглядело неожиданно, немного по-девчачьи, и чертовски элегантно. Она была похожа на парижанку, заблудившуюся в испанском саду.
– А Бэрни? – спросила она, поднимая на Сэма усталый взгляд.
– В городе, по своим делам, – ответил тот. – Мы с Шарлем как раз...
В этот момент у кого-то зазвонил телефон. Стандартный, ничем не примечательный рингтон. Шарль вопросительно взглянул на Сэма, но тот лишь кивнул в сторону Камиллы. Она, вздохнув, достала из кармана пальто свой аппарат, и тон её голоса мгновенно преобразился, став деловым, холодным и отточенным.
– Добрый вечер. Да, с нашей стороны все условия выполнены, Бэрни отправил вам финальные варианты. Мы ждём подтверждения... Да, мы были бы рады такому партнёрству. По деталям? Минуту.
Она извиниющимся жестом показала на телефон, встала и отошла вглубь сада, продолжая разговор низким, уверенным голосом. Очевидно, об ужине не могло быть и речи. У неё были дела поважнее.
Следующий час Сэм делился последними сплетнями и новостями из мира спорта и шоу-бизнеса, лишь изредка прерываясь, чтобы прожевать мясо. Шарль слушал вполуха, его взгляд то и дело возвращался к тёмному пятну сада, где мелькала одинокая фигура.
– Кстати, – Сэм опустил голос, играючно приподняв брови, – сегодня у вас с Камиллой первая совместная ночь в романтичной Барселоне? Как ощущения?
– Ощущения такие, – Шарль отхлебнул воды, – что я, как идиот, буду торчать здесь, пока она не уйдёт в свою комнату, чтобы лишний раз с ней не сталкиваться. Идеальные романтические отношения, не находишь?
– Все великие истории любви с чего-то начинаются, – многозначительно улыбнулся Сэм. – Я верю, что однажды кто-то всё-таки растопит твоё ледяное сердечко.
– Ты говоришь, как герой дешёвой мелодрамы.
– А ты воспринимаешь жизнь как техническое задание. Скучно!
Рядом снова зазвонил телефон — на этот раз Сэма.
– О, это твой маркетолог, извини, – он поднялся. – Отвечу, это важно.
Шарль кивнул, поймав взгляд официанта. Очевидно, этот разговор тоже будет долгим. Он оплатил счёт и вышел на прохладный вечерний воздух. Идти в номер, где могла находиться Камилла, по-прежнему не хотелось. Он свернул в сад, намереваясь просто пройтись.
Воздух был свеж и прохладен, ветерок шелестел листьями. И в глубине сада, в том самом углу, он снова увидел свет и знакомый силуэт. Она всё ещё была здесь. Сидела за небольшим столиком, над которым горела старая кованая лампа. Свет падал на её руки, на блокнот и на часть лица, выхватывая из темноты напряжённые складки на лбу и сжатые губы. Она что-то яростно штриховала, затем с досадой стирала.
Что-то внутри Шарля дрогнуло — не любопытство, а что-то более настойчивое. Она была здесь, в его поле зрения, полностью поглощённая своим миром, и он нарушил эту границу.
– Ты всё ещё здесь? – его голос прозвучал в тишине громче, чем он планировал.
Камилла вздрогнула так, что чуть не уронила блокнот. Она резко захлопнула его и прижала к груди, как бы пытаясь скрыть.
– Чёрт, Леклер! Ты как призрак! – она выдохнула, положив руку на сердце. – И да. Много работы.
Шарль подошёл и сел на каменный парапет напротив, не сводя с неё глаз. Она не опускала взгляд, но в её позе читалось напряжение — спина выпрямилась, пальцы вцепились в корочку блокнота.
– Неужели вдохновение так яростно атакует? – спросил он, кивая на блокнот. – Или это стратегические планы по захвату мирового подиума?
– Что тебе нужно, Шарль? – проигнорировала она его вопрос, её голос звучал устало и отстранённо.
– Мне интересно, – он откинулся назад, опершись на локти. – Весь день ты восхищаешься каждым кустом, а сейчас сидишь одна в темноте и что-то яростно черкаешь. Контраст любопытный. Поделишься?
– Нет, – коротко бросила она.
– А я настаиваю.
– Твоё настаивание меня не волнует. У нас договорённость о личных границах, или ты уже забыл?
– Границы — это про двери в номере, – парировал он, и в его голосе зазвучала знакомая, подзадоривающая нота. – А сад, насколько я помню, территория общая. Или ты и здесь повесила невидимую табличку «Не беспокоить»?
Она молчала, сверля его взглядом. Тишина между ними наэлектризовалась. Он видел, как под тонкой кожей на её шее пульсирует жилка. Это раздражение, эта готовность дать отпор — это было живое, настоящее. Гораздо интереснее, чем её вежливые улыбки для камер.
– Знаешь, что я думаю? – продолжил он, снизив голос почти до шёпота. – Я думаю, ты прячешь не эскизы следующей коллекции. Ты пытаешься что-то вычеркнуть. Или кого-то.
Её глаза расширились на долю секунды — попадание. Он уловил это.
– Самое очевидное всегда лежит на поверхности, – добавил он, довольный собой.
– Поверхностные догадки — удел тех, кто боится глубины, – она откинула голову, и в её взгляде вспыхнули те самые искры, что сводили его с ума ещё в самолёте. – Так безопаснее, правда? Плавать по верхам, делать простые выводы. А копать глубже... это требует смелости. И ума. С чем, я смотрю, проблемы.
– Ух, – непроизвольная усмешка сорвалась с его губ. – И что же, Камилла, по-твоему, я глуп? Я, кто за доли секунды должен просчитывать траекторию, давление в шинах и действия двадцати соперников одновременно?
– В гонках — нет, – холодно признала она. – А вот в людях... есть серьёзные сомнения. Особенно, если человек считает, что может вот так запросто влезть в чужую голову с дурацкими предположениями.
Её слова задели его. Не потому, что она назвала его глупым, а потому, что в них была правда. Он не понимал её. И это бесило. Без всякого раздумья он встал, сделал два шага и, обхватив ручки её плетёного кресла, резко подтянул его к себе вместе с ней. Кресло скрипнуло, проехав по плитке.
– Зачем ты это сделал? – выдохнула она, её пальцы впились в подлокотники.
Он не отвечал. Просто наклонился, упёршись руками о спинку кресла по бокам от неё, заключив её в импровизированную клетку. Расстояние между их лицами сократилось до опасного минимума. Он видел каждую ресницу, как вздрагивают её ноздри, как карие глаза, широко распахнутые, бегают по его лицу, пытаясь прочитать его намерения. Он чувствовал её дыхание — учащённое, тёплое. И своё собственное сердце, которое вдруг начало биться с неприличной для спокойной обстановки частотой.
Это была опасная игра. Но азарт перехлёстывал через край. Он сделал ещё один шаг в этой игре, на котором сам не планировал останавливаться. Он приблизился так, что их губы почти касались, и прошептал низко, хрипло, вкладывая в голос всю накопившуюся досаду и это странное, щемящее любопытство:
– Что ты прячешь, Ками?
Она сглотнула. Её язык на мгновение скользнул по нижней губе. Она не отстранилась. Не ударила его. Она прищурилась, и в её взгляде, сквозь испуг, пробился тот самый вызов, который сводил его с ума.
– Думаешь, я могу быть опасна для тебя? Для твоей безупречной репутации? – её голос тоже был шёпотом, но в нём звенела сталь.
Умный ход. Ответить вопросом на вопрос. Вывести его на откровенность, в которой он сам не был уверен.
– Каждому из нас есть что скрывать, не так ли? – двусмысленно бросил он, и его рука, почти без его ведома, легла на её колено поверх тонкой ткани платья, медленно поползла вверх по бедру. Это был жест не сексуальный, а властный, проверяющий границы. Её тело напряглось под его прикосновением, но она не отодвинулась.
– Если бы мне были интересны твои секреты, – выдохнула она, и её губы дрогнули в почти что улыбке, – я бы нашла к тебе абсолютно другой подход.
Она сказала это так уверенно, с такой ледяной убеждённостью, что он сам почувствовал лёгкий укол где-то под рёбрами. Он резко отдернул руку и выпрямился, как будто его обожгли. Отступил на шаг, разрывая это невыносимое напряжение.
«Что со мной? Я слишком зациклился. Чёрт возьми!»
Мысли о ней начинают мешать ему, становятся назойливыми, как мушка. И хуже всего то, что к этой «помехе» его тянет. Мужчину бесит её спокойствие, её ум, эта её отдельная вселенная, в которую она меня не пускает. Он должен думать о завтрашних заездах, о настройках болида, а не о том, как она закусывает губу, когда злится. Это слабость. А слабость на треке убивает
– Это невозможно, – он засмеялся, но смех получился сухим, фальшивым. – У тебя бы ничего не вышло.
– Правда? – она наигранно поджала губы, изображая преувеличенное разочарование. – Какая жалость! А я уже строила коварные планы.
Её ответы сводили его с ума. В них не было лести, покорности. Была сила. Сила, которая одновременно притягивала и отталкивала. Он запомнил её силуэт в полумраке, освещённый жёлтым светом лампы, и резко развернулся.
– Советую тебе уже пройти в номер. Здесь становится прохладно, – бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно.
– А вежливый Шарль не похож на засранца, с которым я разговаривала минуту назад, – догнала его её реплика. – Ты что, близнецы по знаку зодиака? Откуда в тебе это лицемерие?
– Я Лев, – автоматически ответил он, останавливаясь.
– Ещё хуже, – она закатила глаза, и в этом жесте было столько знакомого раздражения, что ему снова захотелось её дразнить. – Ты прав. Я пройду в номер. Пойдём вместе? – она встала, собрав блокнот и карандаши.
– Нет. Я ещё подышу. Мне нужно... собраться с мыслями о завтра.
–Завтра важный день, – сказала она, и вдруг в её голосе не было насмешки. Было что-то вроде... понимания. Взаимного признания в том, что у каждого своя битва. – Не подведи, Леклер.
И она ушла, растворившись в тени, ведущей к освещённому холлу отеля.
Он остался один. Тишина сада, теперь по-настоящему пустого, обрушилась на него. Мысли, которые он пытался заткнуть, вырвались наружу водопадом.
Завтра. Да, завтра всё начнётся по-настоящему. Первые заезды, первые данные, первая проверка всего, над чем они работали месяцами. Это был его шанс. Шанс стереть горечь прошлого сезона, доказать себе и всем, что он не тот, кто сомневается на решающем вираже. Весь мир «Формулы-1» будет следить. Команда верит в него. Он должен оправдать эту веру. Каждая клетка его тела жаждала этого — сесть в машину, слиться с ней в одно целое, заставить её лететь так, как никто не ожидает.
И на фоне этой ясной, жгучей цели, как назойливый шум, витали другие мысли. О ней. О Камилле Хоутон. Почему он позволил себе этот дурацкий, провокационный флирт в саду? Это было глупо, непрофессионально и опасно. Они должны были сохранять дистанцию, холодную вежливость. Вместо этого он устроил подростковое выяснение отношений. И хуже всего — ему это понравилось. Её гнев, её вызов, её испуг, сквозь который пробивалась отвага... это было настоящее. Настоящее в море фальши, в котором они теперь жили.
Он начал думать о ней больше, чем должен был. Не как о партнёре по сделке, а как о... женщине. Сложной, колючей, непонятной. Это тревожило. Это отвлекало. А в его мире любое отвлечение могло стоить всего. Он не мог позволить ей, этому проекту, этим вымученным отношениям, стать ещё одной точкой давления, ещё одним фактором, который нужно контролировать. Но, кажется, было уже поздно. Крючок зацепился. И он, Шарль Леклер, чья жизнь была расписана по секундам, не знал, что с этим делать.
Он вернулся в номер глубоко за полночь. Всё было тихо. Из-под двери в её спальню не пробивался свет. Он не знал, спит она или лежит без сна, как и он, разбирая в голове сегодняшний вечер. И, возможно, это было к лучшему.
---
Пресс-конференция Шарля шла уже полчаса. Он стоял на небольшом подиуме в паддоке, залитый светом софитов и вспышками фотокамер. Рядом с ним, в такой же красной куртке, спокойный и собранный, как всегда, был его напарник по команде — Льюис. Камилла, стоя в стороне за кулисами с Бэрни и Сэмом, впервые осознала этот факт. У Шарля есть напарник. Коллега, товарищ по команде, ещё один пилот «Феррари». Статный, опытный, с репутацией умного и расчётливого гонщика. И Шарль выглядел рядом с ним... своим. Не новичком, не восходящей звездой, а равным. Он ловил каверзные вопросы журналистов, парировал их с лёгкой улыбкой, излучая ту самую уверенность, о которой говорил Сэм.
Камилла наблюдала, и странное чувство шевельнулось в груди. Не волнение за него, а некое уважение. Здесь, в своей стихии, он был другим. Собранным, острым, целеустремлённым. Вчерашний вечер в саду, тот всплеск почти животной агрессии и напряжения, казался сейчас сном. Этот человек на сцене был тем Шарлем Леклером, которого знал мир — харизматичным, красивым, немного самоуверенным чемпионом.
Она думала о нём прошлой ночью, лежа в незнакомой кровати. Не о поцелуе, который мог случиться и от которого у неё до сих пор холодели кончики пальцев, а о нём самом. Об этой двойственности. О том, как он переключался с холодного циника на страстного, почти одержимого профессионала. Что было настоящим? Или настоящим было и то, и другое? Она ненавидела эту неопределённость. Ненавидела, что он занял в её мыслях больше места, чем должно было быть по контракту. Но больше всего она ненавидела тот предательский трепет, который пробежал по коже, когда он подтянул её кресло к себе. Это был страх. Но не только.
– Камилла, – голос Бэрни вернул её в реальность. – Через пару минут выходим. Выдыхай, успокойся и просто наслаждайся моментом. Помни, ты не просто дизайнер сегодня. Ты — муза. Вдохновение для чемпиона.
– Поняла. Лего сказать, просто стоять и улыбаться, – пробормотала она.
Бэрни одобрительно улыбнулся, окинул её взглядом с ног до головы — она была в эффектном, но сдержанном платье глубокого красного цвета, под цвет «Феррари» — и перевёл внимание обратно на сцену.
– Шарль, – раздался вопрос из зала, и голос у репортёра был особенно громким, – Готовы ли вы наконец подтвердить или опровергнуть слухи о ваших отношениях с модельером Камиллой Хоутон?
Сердце Камиллы не просто ёкнуло — оно сделало болезненный кульбит, замерло, а потом застучало с такой силой, что заглушило на секунду все остальные звуки. Вот оно. Точка невозврата. Сейчас её представят миру не как успешную бизнес-леди, основательницу Houghton Atelier, а как «девушку Шарля Леклера». Приложение. Источник вдохновения. Объект для сплетен. Горечь подкатила к горлу. Но вместе с ней пришла и странная решимость. Она сама зашла так далеко. Теперь нужно было играть до конца.
Шарль на сцене сделал небольшую паузу, как бы собираясь с мыслями. Потом его взгляд нашёл её за кулисами. Он улыбнулся — не той победной улыбкой гонщика, а какой-то другой, более тёплой, более личной. И кивнул почти незаметно.
Бэрни взял её под локоть, и вместе с телохранителем они мягко, но настойчиво вывели её на свет софитов. На секунду её охватила паника — слепящий свет, рёв толпы, сотни глаз. Она замерла на краю подиума. И тогда Шарль сделал шаг вперём, протянул ей руку. Чёткий, уверенный жест джентльмена.
Она заставила себя двинуться. Положила свою холодную ладонь в его тёплую, сильную руку. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, крепко, надёжно, и он легко помог ей подняться на ступеньку. Толпа взревела от восторга. Звук был оглушительным.
– Как долго вы вместе? – закричал кто-то сразу же.
– Несколько месяцев, – легко ответил Шарль, как и договаривались.
Камилла почувствовала, как надо взять микрофон. Она сделала шаг вперём, её голос, к её собственному удивлению, прозвучал ровно и чётко:
– Три, если быть точной.
Она увидела, как в глазах Шарля мелькнуло что-то вроде одобрения. Он снова взял слово.
– Конечно, дорогая, я помню, – сказал он, глядя на неё с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Это была игра, но он играл гениально. – Просто не хотел раскрывать все наши маленькие секреты с самого начала. Пусть что-то останется только между нами.
Он подмигнул ей. Фотокамеры щёлкнули с удвоенной силой.
Затем он выпрямился, и его лицо стало серьёзным, почти торжественным. Он обвёл взглядом зал, и шум понемногу стих, подчиняясь его харизме.
– Поэтому, чтобы раз и навсегда закрыть эту тему и позволить мне полностью сосредоточиться на том, что действительно важно — на гонках, на борьбе за чемпионство вместе с моей командой, — я хочу официально заявить.
Он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё — дыхание репортёров, щелчки затворов, её собственное сердцебиение.
– Камилла Хоутон — моя девушка. Она — тот самый особый свет, что появился в моей жизни в этом году. И я намерен посвятить ей свою самую яркую победу.
Аплодисменты, крики, свистки. Шум обрушился на них, как лавина. И прежде чем она успела осознать, подготовиться, сгруппироваться — Шарль повернулся к ней. Его рука скользнула к её талии, мягко, но с такой неоспоримой силой, что она почувствовала каждую точку касания через ткань платья. Он притянул её ближе. В его глазах, так близко, она прочитала не вопрос, не просьбу. Она прочитала приказ. И предупреждение. «Сейчас нельзя дрогнуть. Доверься. Просто доверься».
Он наклонился. Мир сузился до его лица, до его губ, до тёплого дыхания, смешанного с запахом его кожи и каким-то цитрусовым одеколоном. У неё не было времени на протест, на панику, на раздумье. Только на осознание того, что это происходит. Сейчас. На глазах у всего мира. И это — часть сделки, о которой её не предупредили.
Его губы коснулись её губ. Сначала сдержанно, почти по-братски, как и полагалось для камер. Но потом... давление изменилось. Его рука на её спине прижала её чуть ближе, выведя из состояния пассивного ожидания. Поцелуй из формальности превратился во что-то иное. Он не был страстным, не был грубым. Он был... глубоким. Убедительным. Настойчивым. В нём была странная, почти нежная требовательность, которая заставила её веки задрожать и закрыться. Его губы были мягкими, но твёрдыми, они двигались уверенно, словно знали, что делают, даже если это была всего лишь игра.
Она не ответила на поцелуй. Но и не оттолкнула. Она застыла, позволив ему делать то, что он считал нужным, чувствуя, как всё внутри нее немеет, а мир вокруг растворяется в гуле крови в ушах и далёком рёве толпы. Она чувствовала тепло его руки на спине, лёгкое касание его другой руки на её щеке — жест, призванный выглядеть нежным для камер, но сейчас ощущаемый ею как нечто большее.
Потом он отпустил. Медленно. Его губы были последними, что оторвались. Он смотрел на неё, и в его глазах, так близко, она увидела не триумф, а что-то сложное и быстрое — искру извинения? Миг сожаления? Или просто удовлетворение от безупречно выполненной задачи?
Овации стали оглушительными. Он снова взял её за руку, поднял их сцепленные руки вверх — жест победителей, — а затем, под прикрытием внезапно сомкнувшегося кольца телохранителей и ассистентов, быстро, почти бегом, увёл её за кулисы, в тишину и полумрак служебного коридора.
Шум мгновенно стих, сменившись гулким эхом их шагов по бетону. Её ладонь всё ещё была в его руке, влажная и холодная. Он шёл быстро, не глядя на неё, его лицо было каменной маской.
---
Дверь их номера в отеле захлопнулась с такой силой, что зазвенели хрустальные подвески люстры.
Тишина, наступившая после оглушительного шума конференции, была звенящей, болезненной. Камилла стояла посередине гостиной, не снимая пальто, не двигаясь. Она чувствовала, как дрожь, которую она сдерживала все эти минуты, начинает подниматься от кончиков пальцев, охватывая всё тело. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь чистой, неразбавленной ярости.
– Какого чёрта, – её голос прозвучал тихо, но с такой плотной, свинцовой интонацией, что даже воздух, казалось, сгустился. – Какого чёрта вы меня не предупредили?
Она обернулась. Шарль скидывал пиджак, его движения были резкими, угловатыми. Сэм и Бэрни замерли у входа, как провинившиеся школьники. Сэм пытался сохранить деловую улыбку, но она ползла с его лица, как плохой макияж.
– А ты бы сразу согласилась? – врезался в тишину голос Шарля. Он повернулся к ней, и на его лице тоже читалось напряжение — не раскаяние, а скорее раздражённая усталость. – Если бы мы тебе сказали: «Камилла, завтра на конференции Шарль тебя поцелует», что бы ты ответила?
– Не лезь! – она резко махнула рукой, отрезая его. – Хотя погоди. Ты. Ты тоже знал. И молчал. Значит, вы все трое всё обсудили, всё решили за моей спиной, а мне оставалось только выйти, как хорошо дрессированной собачке, и выполнить трюк?
– Мы решили, что нужен сильный, запоминающийся финал, – Шарль развёл руками, и этот жест, обычно такой уверенный, сейчас выглядел фальшиво и оправдательно. – Нужно было раз и навсегда, ярко, показать всем, что это — не слухи. Что это — факт.
– Показать? – она засмеялась, и смех прозвучал резко, истерично. – Эти бесконечные дурацкие фотографии, где мы смотрим друг на друга, как два влюблённых идиота, разве они недостаточно «показывают»? Только что на конференции мы полчаса рассказывали сладкую сказку про нашу «встречу» и «чувства»! Зачем был нужен этот... этот цирк? Этот публичный спектакль!
Ею завладела уже не просто злость. Это было нечто первобытное, рвущееся из самой глубины. Чувство глубокого, тошнотворного предательства и полной потери контроля. Её не спросили. Её поставили перед фактом, как манекен, который нужно просто красиво повернуть и использовать. И это было самым страшным нарушением — нарушением не контракта, а тех хрупких, едва наметившихся правил взаимного уважения, что начали выстраиваться после их разговора о границах, после той ночи в саду, где они хотя бы были честны в своей враждебности.
– Никогда, – она проговорила, и её голос стал низким, плоским, смертельно опасным. Она обвела взглядом всех троих, останавливаясь на каждом. – Никогда не смейте действовать за моей спиной. Если это повторится ещё раз, я клянусь вам всем, что есть святого, я выйду из этой игры. И вы потом выкручивайтесь как хотите, объясняя прессе, почему ваша «девушка», ваше «вдохновение», сбежала в одних тапочках.
– Ками, успокойся, – Бэрни сделал осторожный шаг вперёд и положил ладонь ей на плечо. – Мы думали... мы полагали, что потом всё обсудим, объясним. Может, это даже... поможет тебе принять ситуацию, понять её необходимость...
Она резко, с силой, сбросила его руку.
– Какие, к чёрту, мысли? Какое принятие? – её крик сорвался, и она сама услышала в нём хрипоту, сдавленность. – Не смейте устанавливать правила в моей игре! Я должна знать каждый шаг! Каждый! Никто не будет решать за меня, что я должна делать и как себя вести! Тем более ставить меня в такое... унизительное положение!
– Нет, Хоутон, – Шарль шагнул вперёд, и его спокойствие теперь казалось невыносимо вызывающим. – Это не только твоя игра. Это наша игра. Наш совместный проект. И иногда в командной работе принимаются решения, которые могут быть неприятны на индивидуальном уровне, но необходимы для общего результата. Результат сегодня, должен признать, был феноменальным. Ты сама это видела.
– Какой же ты лицемер, – она прошептала, и в её глазах стояли не слёзы, а ледяная, беспощадная ненависть. – Все наши разговоры... в самолёте, в саду... о лжи, о том, как тебе противно это притворство, как ты презираешь эту игру... Зачем ты всё это говорил? А? Чтобы потом вот так, не моргнув глазом, переступить через всё? Чтобы доказать, что ты — лучший актёр? Что твоё слово ничего не стоит?
– О, дорогуша, – он прищурился, и в его взгляде вспыхнуло что-то тёмное, злое, настоящее. – Тогда, в самолёте, я говорил тебе, что могу заставить поверить кого угодно. И сегодня я заставил. Каждого человека в том зале. И, судя по твоей реакции там, на сцене, даже тебя — на несколько секунд. Я сделал свою работу. И сделал её блестяще.
Его спокойствие, эта профессиональная, циничная отстранённость, сводили её с ума сильнее любого крика.
– Относись к этому проще, чёрт возьми! – его голос наконец сорвался, в нём прорвалось то же самое раздражение, что клокотало и в ней. – Ты сама знала, во что ввязываешься! Это был не первый и не последний раз, когда тебе придётся изображать, что ты хоть немного меня терпишь! И ты что, каждый раз будешь закатывать истерику? Каждый раз, когда камера окажется слишком близко?
– Дело не в поцелуе, придурок! – выкрикнула она, и её голос сломался, выдав всю накопившуюся обиду и унижение. – Меня бесит, что вы не поговорили со мной! Не обсудили! Какое может быть доверие, какая вообще дальнейшая работа, если в первом же серьёзном эпизоде меня используют как реквизит, как куклу! Меня!
Она снова обвела их взглядом — Шарля с напряжённым, окаменевшим лицом, Бэрни с виноватой, беспомощной миной, Сэма, который смотрел в пол. Всё внутри кипело, требовало выхода, и единственным выходом был уход. Сейчас. Пока она не сказала или не сделала чего-то такого, что похоронит всё окончательно.
– Разбирайтесь с последствиями вашего «гениального» хода сами.
Резко развернувшись, она вышла в коридор и громко, на весь этаж, хлопнула дверью, оставив за собой гулкую, тяжёлую тишину, в которой повисли недосказанности, гнев и щемящее чувство чего-то безвозвратно испорченного.