Глава 7.
Глава 7.
Утренний свет в Барселоне, вероломный и льстивый предатель, ласково струился по шелку подушек, золотил летающие в спокойном воздухе пылинки и живописал обещание дня, который, казалось, должен был быть соткан исключительно из средиземноморской безмятежности. Камилла открыла глаза, и на одну лишь секунду её сердце, ещё не до конца проснувшееся от тяжёлого, безрадостного сна, отозвалось на эту изощрённую ложь тихим, обманчивым покоем, после чего память, холодная и беспощадная, нанесла свой удар — удар точный и рассчитанный, направленный не в голову, а прямо под рёбра, чтобы начисто отнять остатки дыхания. Вчера. Слепящие, яростные вспышки, похожие на серию взрывов. Его рука, впивающаяся в её спину словно железный, не знающий пощады обруч. И её собственный гнев, белый, кристальный и абсолютно беспощадный, который теперь лежал где-то в глубине желудка холодным, невыносимо тяжёлым камнем, состоящим из равных долей стыда, унижения и полного, парализующего бессилия.
Тихий, но настойчивый, лишённый всякой музыкальности стук в дверь разрезал натянутую тишину так же резко, как острый нож разрезает шёлк.
– Пятнадцать минут до завтрака. В девять — выезд. – Голос Шарля, донесшийся из-за деревянного полотна, был ровным, профессионально-гладким и начисто лишённым каких бы то ни было интонаций, будто вчера не случилось ровным счётом ничего: ни ослепительных вспышек камер, ни всевидящего ока чёрного объектива, ни того самого, бесстыдного и в то же время театрального поцелуя, который теперь, она была в этом абсолютно убеждена, уже разбирали на цифровые пиксели в каждом тёмном и светлом уголке всемирной сети.
Камилла, чувствуя, как тот самый внутренний камень сковывает каждое её движение, поднялась с кровати, накинула на плечи шёлковый халат и одним резким, полным немого протеста движением распахнула дверь, чтобы встретиться взглядом с тем, кто стал невольным тюремщиком её покоя.
Он стоял на пороге, уже полностью готовый к предстоящему дню — в простой, но идеально сидящей чёрной футболке, которая обтягивала рельефный, выточенный постоянными тренировками торс, и в неприметных серых спортивных штанах. От него, чистого и собранного, пахло мятой зубной пасты, свежим, только что отглаженным хлопком и чем-то неуловимо его, сугубо личным — статикой предельной сосредоточенности, энергией, собранной в тугой, готовый к разрыву кулак. Именно эта бесстрастная, холодная собранность раздражала её в данный момент больше всего на свете.
– Я завтракаю здесь, – её собственный голос прозвучал неожиданно хрипло, будто она провела всю ночь в беззвучном крике, хотя на самом деле пролежала неподвижно, уставившись в узор на потолке.
Она сделала попытку захлопнуть дверь, вернуться в свою крепость, но его ладонь, широкая и сильная, мягко, однако с неумолимостью судьбы легла на деревянное полотно, полностью останавливая её движение. Не грубой силой, а просто непререкаемым весом своего присутствия.
– Делай как хочешь, – он лишь пожал плечами, но его взгляд, острый и быстрый, как сканер, уже скользнул по её лицу, намертво задержавшись на синеватых, не скрытых утренним полумраком тенях под глазами. – Но ровно в девять ты спускаешься вниз. У главного входа уже дежурит целая стая стервятников. Будь готова.
– К чему именно? – выдохнула она, и в голосе, помимо воли, прорвалась усталая, горькая горечь. – К очередному спектаклю, где я буду играть роль счастливой невесты?
– К тому, чтобы взять меня за руку и улыбнуться, – отрезал он, и в его ровном до сих пор тоне впервые проскользнула холодная, закалённая сталь. – Это не просьба, Хоутон. Это — часть сегодняшнего расписания. Как плановая смена резины. Как обязательный прогрев двигателя. У тебя есть иллюзия выбора: сделать это с подобием достоинства или же устроить публичный скандал. Но сделать — обязательно.
– Я начинаю испытывать физическую ненависть к этому слову. «Расписание», – прошептала она почти беззвучно, но он уже отступил на шаг, и тяжёлая дверь закрылась с тихим, но имеющим окончательное значение щелчком замка.
Камилла, оставшись одна, прислонилась горящим лбом к прохладной, гладкой поверхности дерева. Дыши. Просто дыши. «Смена резины». Вот она, её новая, блистательная роль — расходный, одноразовый материал в его бесконечном гоночном календаре. Она медленно сжала кулаки, чувствуя, как забытый на несколько часов гнев снова начинает пульсировать в висках, смывая апатичную усталость. Нет. Больше — нет. С сегодняшнего утра правила, по которым ведётся эта унизительная игра, будут изменены. Она не позволит, она ни за что не позволит превратить себя в безгласный, миловидный аксессуар. Или эта гонка, эта постыдная авантюра, закончится, едва успев начаться, к вящему ужасу всех заинтересованных сторон.
---
Лифт, сверкающий хромом и зеркалами, мягко, почти бесшумно опустился вниз, и это плавное падение почему-то напомнило ей о призрачной шаткости всего, что ещё вчера казалось твёрдой почвой под ногами. Когда блестящие двери разъехались в стороны, он уже ждал её, непринуждённо прислонившись к холодной, отполированной до блеска мраморной колонне и уткнувшись в экран своего телефона, на котором, она успела мельком заметить, были не бесконечные ленты социальных сетей, а сухие графики телеметрических данных. Услышав звук, он поднял глаза. Их взгляды скрестились в зеркальной поверхности лифта — её, ещё незащищённый, открытый, против его — уже бронированного непроницаемой готовностью к очередному сражению. Ни малейшего намёка на вчерашние события. Только дело, только работа.
Он легко оттолкнулся от колонны, сделал один решительный шаг вперёд и протянул ей свою открытую ладонь. Сам жест, лишённый какого бы то ни было намёка на интимность, скорее напоминал протянутый партнёру инструмент в мастерской.
– Целый легион папарацци ждёт у дверей. Время выходить на работу, – сказал он просто, и эта фраза прозвучала точь-в-точь как краткая, не терпящая возражений команда на стартовой решётке.
Его рука оказалась на удивление тёплой, живой, с шершавой, словно наждачная бумага, кожей на внутренней стороне пальцев и с твёрдыми, знакомыми мозолями от бесчисленных часов, проведённых в борьбе с рулём. Её собственная ладонь была ледяной и неживой, как у памятника. Он взял её, но взял не так, как берут руку любимой женщины, а так, как опытный пилот берётся за штурвал перед самым сложным, смертельно опасным виражем — крепко, с безоговорочной уверенностью, не оставляя ни малейшего права на ошибку или промедление. И повёл за собой — навстречу слепящему свету.
Залп вспышек, синхронный и оглушительный, ударил по сетчатке в ту же долю секунды, когда они переступили порог, выйдя из стерильного холла в кипящий котёл реального мира. Рев, истеричные крики, хаос из сотен сливающихся в единый гул голосов обрушились на них: «Шарль! Камилла! Сюда! Взгляните сюда!»
Вопросы, отточенные, острые и совершенно безжалостные, начали резать влажный утренний воздух:
– Камилла, подтвердите, правда ли, что ваша первая встреча с Шарлем произошла ровно год назад на той самой закрытой вечеринке в Милане? Можно ли сказать, что это была настоящая любовь с первого же взгляда?
– Шарль, ваши преданные фанатки сейчас буквально в панике! Что вы можете сказать им в утешение?
– Наши проверенные источники из числа персонала отеля утверждают, что вы проживаете в абсолютно разных номерах! Более того, Камиллу вчера поздним вечером видели покидающей отель в полном одиночестве! Не означает ли это, что ваш роман закончился, даже толком не успев начаться?
Последний вопрос, колючий и смертельно точный, повис в воздухе, создавая звенящую, неловкую паузу. Камилла на физическом уровне почувствовала, как его пальцы, сжимающие её руку, на одно мгновение судорожно сжались — не в порыве защиты, а скорее, в невольном, сдерживаемом всплеске гнева, будто он резко дёрнул поводья у норовистой лошади. Его лицо, обращённое к толпе, оставалось каменной маской спокойствия, но она уловила, как под тонкой кожей на скуле дрогнула мелкая мышца. Затем он, сохраняя полное самообладание, поднял их сцепленные руки высоко над головой, будто демонстрируя пойманный трофей не только алчущей прессе, но, как ей показалось, и ей самой.
– Воображение ваших так называемых «источников», – произнёс он с лёгкой, снисходительной усмешкой, от которой у Камиллы внутри всё похолодело и сжалось, – без сомнения, достойно того, чтобы лечь в основу отдельного, весьма занимательного романа. Камилла провела вчерашний вечер в деловой встрече с нашим общим агентом, где обсуждались детали нашего нового совместного проекта. А что до волнующих всех отдельных комнат... – он наклонился к ней так близко, что его губы почти коснулись её виска, изображая интимный, доверительный шёпот, который, однако, был отлично рассчитан на микрофоны и жадные уши репортёров: – Кажется, дорогая, нам с тобой действительно пора стать гораздо осторожнее с нашими маленькими личными секретами.
Её улыбка в ответ была мгновенной, ослепительно-белой и абсолютно пустой, как вычищенная раковина. Она продержалась на её лице ровно до тех самых пор, пока массивная, глухая дверь чёрного внедорожника с тонированными до непроницаемости стёклами не захлопнулась за их спинами, наконец-то отсекая этот кричащий, ненавистный мир. В салоне, пахнущем дорогой кожей и дорогой же тишиной, их уже ждал ликующий Сэм.
– Божественно! Вы только видели, видели этот ажиотаж? Они проглотили наживку целиком, вместе с крючком и леской!
– Как они умудряются узнавать такие детали так быстро? – Шарль откинулся на спинку мягкого сиденья, его лоб был омрачён лёгкой, но отчётливой тенью, а пальцы бессознательно выстукивали нервный ритм по собственному колену. – Отдельные номера... это уже не просто слухи, это какая-то слежка.
– Детали? Слежка? – Сэм фыркнул, уткнувшись в свой планшет, который светился зелёным, как долларовая купюра, светом растущих графиков. – Да это же не детали, это искры, дорогой мой! Искры, из которых они сами, с помощью своих же воспалённых фантазий, раздуют настоящее пламя страсти и запретной тайны! Только взгляните сюда! Все цифры, все метрики — они просто взлетают к небесам! Контракты, предложения...
– А если эта публика в какой-то момент опомнится и решит, что вся наша история — от начала до конца фарс? Грубая, циничная ложь? – тихо, но чётко спросила Камилла, не отрывая взгляда от собственного бледного отражения в тёмном стекле окна. Внутри у неё всё сжималось и ныло от унизительной, липкой гадости происходящего.
– Милая, прекрасная Камилла, – Сэм повернулся к ней с отцовски-снисходительной улыбкой, – вы позволите дать вам один маленький совет от старого волка? В наше стремительное, прекрасное время правда — это не то, что происходило на самом деле. Правда — это то, во что верит наибольшее количество людей. А они, поверьте мне, уже поверили в эту сказку. Они жаждут её. И наша с вами задача — кормить их этой сказкой, эту прекрасную, блестящую сказку, маленькими, тщательно отмеренными кусочками. Вкусными. Красивыми. Идеальными.
Шарль не стал ничего отвечать. Он лишь отвернулся к окну, его взгляд скользил по мелькающим за стеклом улицам каталонской столицы, но видел он отнюдь не их. Перед его внутренним взором проносилась знакомая лента трассы «Каталуньи» — чёткая, предсказуемая, подчинённая строгим, понятным законам физики. Гораздо более простым и честным, чем двусмысленные законы того цирка, в который они все угодили. Но где-то на самых задворках сознания, как назойливый, повторяющийся сбой в программе, неумолимо всплывало одно ощущение. Не вчерашнего поцелуя под дулами камер. А того, что случилось в саду. В тёмном, пропитанном ароматом ночных цветов саду. Когда он стоял так близко, что чувствовал её дыхание, а она смотрела на него с таким вызовом, что у него перехватило дыхание. Тот момент, когда пространство между их губами сократилось почти до нуля, а потом... потом он отступил. Напряжение, которое висело в воздухе тогда, было таким же живым и опасным, как ток высокого напряжения. И лёгкий, горьковатый, как полынь, привкус её близости — может быть, от дорогой губной помады, а может быть, от чего-то совсем иного, что таилось внутри. Он резко, почти болезненно тряхнул головой, пытаясь физически вытряхнуть навязчивый образ. Сосредоточься. Трек. Машина. Данные телеметрии. Всё остальное — просто шум, белый шум, который нужно научиться отсекать.
---
Асфальт гоночной трассы «Каталуньи», чёрный и ещё хранящий утреннюю прохладу, был для него единственной допустимой исповедью, а рёв высокооборотистого болида— единственной искренней молитвой. Здесь, внутри карбоновой скорлупы кокпита, ему больше не нужно было притворяться, играть, носить маски. Здесь каждая вибрация, передаваемая на руль, каждый писк покрышек, теряющих сцепление, каждый градус температуры тормозов говорили с ним на языке чистой, неоспоримой правды. Первые, осторожные круги были неторопливым диалогом: машина чутко отвечала на его вопросы откликом рулевого управления, поведением на апексе, реакцией на газ. Но с каждым новым выездом, с каждым набранным кругом что-то глубоко запрятанное, накопившееся за эти безумные дни — острое раздражение на Сэма и его авантюры, ядовитый, противный привкус всеобщего фарса, смутное, не имеющее чёткого определения чувство, отдалённо напоминающее вину, — начало требовать выхода, искало клапан. И он, в конце концов, дал этому чувству полную, ничем не ограниченную волю.
Его «Феррари», ярко-алая, как свежая кровь, перестала быть просто куском высокотехнологичного металла и карбона. Она превратилась в прямое, неотъемлемое продолжение его собственной нервной системы, в материализованный выплеск адреналиновой ярости. Он вгонял её в повороты на самой грани возможного, заставляя мягкую резину визжать в немом протесте, выжимал педаль газа на выходах из виражей так, что чудовищные перегрузки вдавливали его тело в кресло, стирая все посторонние мысли, оставляя только одну, пульсирующую в такт ударам сердца: быстрее, нужно ехать быстрее. В наушниках размеренный, спокойный голос старшего инженера звучал как из другого, параллельного мира: «Шарль, все данные выглядят очень хорошо. Попробуй в следующем круге сместить точку торможения на два метра позже, посмотрим на реакцию...»
Он не отвечал. Он слушал только глухой, навязчивый стук собственного сердца, который сливался в единое целое с воющим рёвом мотора за спиной. Сектор за сектором, круг за кругом он бил свои же, только что установленные времена, выжимая из машины, из шин, из самого себя всё до последней, самой малой капли. В боксе, за мониторами, команда ликовала. Сэм, наблюдавший за происходящим, сиял, как новогодняя ёлка, предвкушая новые заголовки.
Но когда он, наконец, заглушил взвывавший двигатель в боксах и на него обрушилась внезапная, оглушающая тишина, она настигла его, эта самая тишина, как предательский удар в спину. И в этой вакуумной, безмолвной пустоте его настигло всё то, от чего он так яростно и убега́л несколько последних часов. Её лицо. Не то, застывшее в фальшивой неге и покорности перед бесчисленными камерами, а то, настоящее, которое явилось ему потом, в узком свете дверного проёма её номера. Даже не гнев. Нет, что-то гораздо худшее. Ледяное, безмолвное, беспощадное разочарование, в котором с ужасающей ясностью читалось полное, окончательное крушение каких-то, оказывается, всё-таки существовавших у неё глупых, наивных надежд. И он, к собственному ужасу и изумлению, поймал себя на парадоксальной мысли, что предпочёл бы сейчас её огонь, её яростные, обжигающие слова, даже её ненависть. Потому что ярость — это жизнь, это энергия, это топливо. А это разочарование... оно было тихим, бездонным и холодным, как сама смерть.
---
Тем временем Камилла отбывала свою положенную по контракту службу в роли «вдохновляющей музы» с холодной, безошибочной эффективностью хорошо запрограммированного автомата. Она стояла в паддоке, в прохладной тени гоночного гаража команды «Феррари», закованная в своё чёрное, обтягивающее платье-броню, и раздавала стандартные, заранее заученные ответы на стандартные вопросы, словно раздатчик билетов на вокзале.
«Да, я невероятно, бесконечно горжусь им».
«Он феноменальный профессионал, и наблюдать за его работой — огромная честь».
«Разумеется, я его самый главный, самый преданный болельщик».
Её улыбка, закреплённая на лице, была технически безупречной и абсолютно безжизненной, как у дорогой фарфоровой куклы. Как только появлялась малейшая возможность вырваться из этого круга, она тут же отходила в сторону, в более тихий угол, где её уже поджидал нервный Бэрни, беспрестанно теребящий свой планшет, словно чётки.
– Ну что? – спросила она коротко, даже не глядя на него, а наблюдая за слаженной, быстрой суетой механиков в ярко-красном боксе.
– Камилла, условия... эти новые поправки к контракту, они жёсткие, как закалённая сталь. Это практически ультиматум, – пробормотал он, понизив голос.
– Именно так он и должен звучать, – её голос не дрогнул ни на йоту. – Альтернатива для них одна — публичный, громкий скандал, который взорвёт всю их выстроенную, хрупкую предсезонную идиллию прямо сейчас. Их золотой мальчик, я уверена, такого развития событий не допустит. Его пиар-гений — и подавно. Так что передай им чётко и ясно. Новые правила игры теперь лежат на столе. И играть мы будем строго на моих условиях, или же никакой игры больше не будет. Точка.
Бэрни, взглянув на её профиль — решительный, непоколебимый, вырезанный из мрамора, — лишь тяжело вздохнул и кивнул, понимая, что шахматная доска только что была не просто перевёрнута, а полностью разбита, и теперь играть предстоит на совершенно новом поле.
Позже, когда она на мгновение осталась совсем одна, её взгляд, против воли, сам ускользнул за невысокое ограждение, на чёрную, блестящую ленту трассы. И именно в этот миг на длинную прямую, с рёвом, буквально разрывающим пространство на части, вырвался ослепительно-алый болид. Он нёсся не с человеческой, а с какой-то инопланетной, математически выверенной скоростью, с грацией чистой, не обременённой сомнениями, смертоносной силы. У неё внутри всё внезапно и болезненно сжалось — и это было не чувство страха, нет, а скорее ослепляющее, ошеломляющее понимание. Это был не спорт в том виде, в каком она его знала. Это было высшее искусство управления риском. Искусство, в котором он был одновременно и гениальным творцом, и потенциальной, ежеминутной жертвой. Чистое, почти физическое восхищение и примитивный, животный страх сплелись у неё глубоко в груди в тугой, колющий, болезненный узел. Она резко, почти дергано отвернулась, будто от пламени, но образ — этот стремительный, яркий, несущий смерть снаряд — уже успел врезаться в память, оставив после себя навязчивое, долгое жужжание где-то глубоко в костях.
Именно в этот момент к ней подошла энергичная, улыбчивая женщина с микрофоном и диктофоном, а за её плечом маячил оператор с камерой. «Камилла! Всего пять минут для нашего канала, пожалуйста! Вы же не откажете вашим испанским поклонникам?»
Камилла, за долю секунды вернув на лицо ослепительную улыбку, кивнула. Это тоже было частью работы.
– Камилла, вы выглядите просто сияющей рядом с Шарлем! Скажите, как вы справляетесь с таким бешеным ритмом его жизни? Вам не страшно за него, когда он там, на трассе, на таких безумных скоростях?
Вопрос был задан со сладкой, почти сочувствующей интонацией, но Камилла уловила за ним стальной крючок. Она сделала паузу, позволяя камере зафиксировать её «искреннее» раздумье.
– Страх... – начала она мягко, глядя куда-то в сторону трассы, откуда долетал приглушённый рёв моторов. – Конечно, какая-то часть тебя всегда будет бояться. Это же естественно, когда любишь человека, чья профессия связана с риском. Но знаете, что важнее страха? Абсолютное доверие. Доверие к его мастерству, к его рассудку, ко всей команде, которая стоит за ним. Когда я смотрю, как он работает, как он общается с инженерами, как сосредоточен он перед заездом... этот страх отступает. Потому что ты видишь не просто гонщика, ты видишь профессионала, который находится на своём месте. И этим, если честно, я больше всего и горжусь. Тем, что он делает то, что любит, и делает это лучше почти всех в мире. А моя задача — просто быть рядом и поддерживать, насколько это возможно.
– Это так трогательно! – воскликнула журналистка. – А ваши планы на будущее? В прессе так много слухов о скорой свадьбе!
Камилла засмеялась, легким, серебристым смехом, который звучал так же естественно, как и всё остальное в её исполнении.
– О, вы же понимаете, сейчас всё наше внимание поглощено началом сезона. Для Шарля это святое время, когда каждая секунда, каждая мысль посвящены работе. Но... – она сделала многозначительную паузу, опустив глаза с загадочной улыбкой, – будущее, конечно, пишется сегодня. И мы пишем его вместе.
– Последний вопрос! Правда ли, что вы сами когда-то мечтали стать гонщицей? Шарль рассказывал, что вы прекрасно разбираетесь в технической части!
Рассказывал, конечно, — ядовито подумала Камилла. Она вспомнила момент, когда он буквально приказал ей начать интересоваться миром «формулы-1».
– Мечтать — это одно, а быть частью этого мира — совсем другое, – ответила она дипломатично. – Моя страсть — это искусство и дизайн. А его — скорость и точность. И, кажется, это идеальное сочетание. Мы дополняем друг друга.
Когда интервью закончилось и журналистка с сияющими глазами удалилась, улыбка мгновенно сползла с лица Камиллы, как маска. Она почувствовала тошнотворную усталость от этой лжи, от необходимости быть этим идеальным, пустым сосудом, в который каждый мог налить свои собственные фантазии.
За ланчем в паддоке, за столом под белым тентом, Сэм не мог усидеть на месте, вертясь как юла на иголках.
– Ты только посмотри, посмотри на это! – он с энтузиазмом сунул свой планшет прямо под нос Шарлю, листая бесконечную галерею мемов, восторженных заголовков, фанатских постов. – «Сказочная пара нового поколения»! «Союз красоты и неукротимой скорости»! Бренды, которые раньше и на порог не пускали, теперь сами звонят, умоляют о сотрудничестве!
Шарль молча, с выражением глубочайшего безразличия на лице, отодвинул от себя тарелку с почти нетронутой, остывшей пастой. На экране планшета в режиме повтора зациклено играло видео их вчерашнего поцелуя, снятое в замедленной, почти нереальной съёмке и положенное на приторную, сентиментальную музыкальную тему. Со стороны, надо признать, это выглядело... искренне. Идеально срежиссированная, упакованная в розовую обёртку ложь.
– Поздравляю, Сэм, – пробормотал он хрипло, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. – Ты получил свой хит-сингл. Наслаждайся.
В своём гостиничном номере несколько часов спустя Камилла в одиночестве изучала свежий отчёт, присланный Бэрни. Все графики, все кривые росли практически вертикально вверх, упираясь в верхнюю границу экрана. Узнаваемость, вовлечённость, медийный охват, входящие запросы о сотрудничестве — все цифры кричали, вопили об одной, оглушительной победе. Победе, которая пахла для неё не шампанским, а горьким пеплом и предательством самой себя, своих принципов. Она с силой захлопнула крышку ноутбука, как будто хотела раздавить этих цифровых демонов. Их грязный, циничный трюк, их авантюра сработала на все сто процентов, превзойдя самые смелые ожидания. И от этого осознания, от этого успеха её тошнило по-настоящему.
---
Вечерний ужин со спонсорами и ключевыми партнёрами в шикарном, пафосном ресторане на самой набережной Барселоны был заранее предсказуемым, изысканным адом, сотканным из светского, пустого лепета, мелодичного звона хрустальных бокалов и бесконечной череды фальшивых, вымученных улыбок.
Готовились они к этому мероприятию, по настоятельному требованию Сэма, в одной большой гостиной люксового номера. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, как суп-пюре, от едкого лака для волос, сладких духов стилистов и того немого, почти осязаемого напряжения, которое витало между ними плотнее любого лондонского тумана. Камилла сидела в кресле перед трюмо недвижно, как изваяние, пока визажист с сосредоточенным видом пытался художественной кистью замазать синеву под её глазами — безмолвное, но красноречивое свидетельство почти бессонной ночи. В соседнем кресле Шарль с каменным терпением сносил все манипуляции стилиста, укладывающего его непослушные тёмные кудри в «небрежно-идеальную» причёску.
Когда наконец вся шумная команда стилистов, визажистов и ассистентов с громкими восхищениями удалилась, оставив их на роковые пару минут в неестественной, звенящей тишине перед выходом в свет, Камилла, даже не поворачивая к нему головы, глядя прямо в своё собственное, чужое отражение в зеркале, произнесла чётко, отчеканивая каждое слово, и ледяным тоном:
– Контракт дополнен новыми приложениями. Любое твоё следующее, так называемое «импровизационное» решение, которое не будет заранее согласовано со мной в письменной форме, будет стоить тебе не только семизначной суммы в качестве штрафа, но и гарантированного публичного краха всей этой тщательно выстроенной, красивой легенды. С этого самого момента наши с тобой «отношения» — это строгий, пошаговый протокол действий. Понял?
Он в это время застёгивал на запястье очередную платиновую запонку, даже не удостоив её взглядом. Металл звякнул о металл с холодным, чистым звуком.
– Не парься, – его голос прозвучал приглушённо и с нескрываемой, глубокой усталостью. – После вчерашнего... представления, малейшее желание к импровизациям отбито у меня на самом корню. Буду вести себя как запрограммированный, высокотехнологичный робот: нажал кнопку «вкл» — получил улыбку, нажал «выкл» — получил молчание. Только, ради всего святого, без дублей и художественных переигрываний. Завтра последний день тестов, и мы уезжаем.
***
На самом мероприятии они были живой, дышащей открыткой из самого дорогого глянца: она — в вечернем платье цвета морской бездны, которое делало её зелёные глаза бездонными и таинственными; он — в безупречно сидящем тёмно-синем костюме, который лишь подчёркивал ширину его атлетических плеч. Они кивали в такт, смеялись ровно тогда, когда это было нужно, его рука лежала на спинке её стула с необременительной, но демонстративной лёгкостью, её взгляд ловил его лицо с тщательно подобранной, точно отмеренной дозой немого обожания. Физически они были близки, расстояние между ними измерялось сантиметрами, но настоящая дистанция, невидимая, ощущалась как ледяная, непреодолимая пропасть.
После почти часа такого изнурительного, тотального лицемерия Шарль, почувствовав, что ещё одна минута в этом шумном зале — и в нём что-то роковым образом лопнет, под благовидным предлогом показать ей «потрясающий вид на ночной город», ловко увёл её на пустую, прохладную веранду.
Тишина, нарушаемая лишь далёким, приглушённым гулом ночного мегаполиса, обрушилась на них, как благодать, как бальзам на обожжённую кожу. Они стояли у кованых перил, разделённые всего одним метром, но одновременно целой вселенной невысказанных обид, упрёков и вопросов.
Он наблюдал за ней краем глаза, украдкой. Её улыбка, намертво застывшая на лице за ужином, теперь походила на театральную маску — совершенную в своём исполнении и совершенно пустую изнутри. Что-то в этом безупречном, мёртвом спокойствии, в этой неестественной неподвижности сорвало с него последние, уже сильно изношенные тормоза.
– Хоутон, – его голос прозвучал тихо, но с такой резкостью, что нарушил их молчаливое, хрупкое перемирие. – Давай, черт возьми, на одну только минуту выйдем из наших вымученных ролей. Хотя бы здесь, где за нами не следят ни камеры, ни жадные глаза. Твоя улыбка... она уже не просто выглядит фальшиво. Она начинает по-настоящему пугать. Ты выглядишь, как... как оживший, но не до конца, манекен на палубе тонущего «Титаника».
Она медленно, будто с большим усилием, повернула к нему голову. Маска на её лице не дрогнула, но в глубине зелёных глаз вспыхнули знакомые, острые искры живого гнева.
– А какой, по-твоему, должна быть моя реакция? – её шёпот был тонким, отточенным и острым, как осколок разбитого хрустального бокала. – Рыдать тут в голос, впасть в благородную истерику? Или, наконец-то, дать тебе ту самую пощёчину, которую ты в полной мере заслужил ещё вчера вечером? Я делаю свою работу, Леклер. Чётко. Аккуратно. По заранее написанной и согласованной инструкции. В отличие от некоторых присутствующих, я не позволяю себе устраивать личные, непредсказуемые провокации в тёмных садах и уж тем более не путаю сценический, показной поцелуй с... – она резко запнулась, сжав свои бледные губы в тонкую, упрямую нить.
– С чем? – резко, почти выкрикнул он, поворачиваясь к ней всем телом, и его тень накрыла её. – Договаривай, я слушаю.
– С чем-то настоящим! – вырвалось у неё наконец, и маска дала первую, глубокую трещину, обнажив всю ту боль, что копилась внутри. – Я не путаю работу с личной жизнью, Шарль. А ты, кажется, начал в этом плане серьёзно путаться. Или, может, тебе просто доставляет особое, извращённое удовольствие чувствовать свою власть надо мной? Сначала этот... этот инцидент в саду, когда ты едва не переступил грань, а потом — тот же самый жест, но уже на глазах у всего мира, без всякого предупреждения? Где здесь, скажи мне, грань? Или для тебя, человека, живущего в мире абсолютных скоростей и чётких цифр, такой грани просто не существует в принципе?
Он отвернулся к ночному городу, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его плечи, обычно такие расслабленные, были неестественно напряжены. Когда он заговорил снова, в его голосе не было ни привычной защиты, ни циничной бравады, только голая, неприкрытая, животная усталость.
– Тот поцелуй вчера... он был такой же частью нашей работы, как мои ежедневные переговоры с инженерами по поводу настроек. Глупый, ненужный, непродуманный до конца просчёт, но — рабочий момент. И точка. А в саду... – он сделал паузу, и его голос стал тише, – в саду я просто хотел понять, на что ты способна. Какой у тебя предел. Это была проверка, не более. Всё в этой чёртовой, безумной истории, Хоутон, — работа. От первого рукопожатия до последней вспышки камеры. Всё.
Маска на её лице сползла окончательно и бесповоротно, обнажив усталое, глубокое, почти детское разочарование, которое обожгло его изнутри сильнее любого крика, любой ярости.
– Вот видишь, – прошептала она, и в её голосе не осталось даже злости, только бесконечная, всепоглощающая усталость. – В этом и заключается вся наша фундаментальная разница. Для тебя ВСЁ — работа. Даже вот этот, наш с тобой разговор. Это не извинение, даже не попытка объясниться. Это — устранение технической неполадки в системе. Ты пытаешься починить вышедший из-под контроля, барахлящий инструмент, чтобы он снова молча, без претензий делал то, что от него требуется. Потому что искренние, настоящие эмоции... они для тебя — угроза. Помеха. Как лишний, неучтённый грамм веса на болиде, который может стоить доли секунды на круге.
Он не нашёлся, что можно было бы ответить на это. Потому что в её словах, отточенных и беспощадных, как скальпель, была та самая, неудобная доля правды, в которую он до сих пор боялся всматриваться слишком пристально. Они стояли в наступившей тишине, и впервые за всё это время между ними не было ни прежней вражды, ни игры, ни даже взаимного презрения. Было лишь тяжёлое, гнетущее, давящее на плечи понимание того общего, безысходного тупика, в который они сами себя и загнали.
---
Дорога обратно в отель в том же самом чёрном внедорожнике прошла в полном, почти звенящем молчании, но это была уже не прежняя, враждебная тишина, а тишина полного истощения, временного и невероятно хрупкого, но всё же перемирия.
У порога роскошного отеля, когда она выходила из машины, её нога в изящной туфле на высоком, тонком каблуке неловко наступила на длинный, струящийся подол вечернего платья, и она, потеряв равновесие, резко пошатнулась. Он, движимый чистейшим рефлексом, сработавшим быстрее любой мысли, подхватил её под локоть, не давая упасть на холодный асфальт. Его хватка была крепкой, уверенной, мужской, но при этом не задерживающей, не цепкой. Как только она обрела твёрдую опору, он тут же разжал пальцы, будто обжёгся о раскалённый металл.
– Спасибо, – выдохнула она, не глядя на него, поправляя сбившуюся ткань платья.
– Пустяки, – коротко, отрывисто бросил он, уже отводя свой взгляд куда-то в сторону, в глубину ночной улицы.
В лифте они стояли по разные стороны просторной кабины, созерцая меняющиеся с тихим щелчком цифры над дверью, словно от этого зависело нечто гораздо более важное, чем просто этаж. Когда лифт наконец мягко остановился, он молча, лишь кивком и жестом, пропустил её вперёд.
У своих отдельных, расположенных напротив друг друга дверей они замерли на одно неловкое мгновение, как два одиноких, не сообщающихся между собой острова в безмолвном, просторном океане коридора, устланного дорогими персидскими коврами.
– Завтра рано, – сказал Шарль, всё ещё не глядя на неё, вставляя ключ-карту в щель электронного замка. Его голос был хриплым от накопленной за день усталости. – Последние тесты, потом сборы. Забираемся в самолёт и домой.
– Удачи на заездах, – ответила Камилла, и в её голосе, к её собственному удивлению, не прозвучало ни злости, ни привычной фальши. Была просто нейтральная констатация факта. И, возможно, крошечная, едва уловимая тень чего-то ещё, какого-то неосознанного, смутного чувства.
Дверь закрылась за ним с глухим, но окончательным щелчком замка. Шарль, оказавшись в полной темноте своего номера, прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В ушах по-прежнему гудело и звенело — от рёва двигателя, от истеричных криков прессы, от светской, пустой болтовни, но яснее всего, поверх всего этого гула, звучал её голос, её точные, как пули, слова: «Искренние эмоции для тебя — угроза». Это было неправдой. Неправдой! Угрозой была её искренность. Её живая, неигровая ярость, её немота от боли, вот это самое разочарование, которое резало по живому, как острая стружка титана. Потому что это было настоящее. А против настоящего, против чего-то не пропущенного через фильтры пиара и расчётов, у него не было никакой брони, не было готового ответа, не было даже чернового плана «Б». И, что было хуже всего, в нём, под грудой профессиональной усталости и личного раздражения, начинало расти опасное, абсолютно неконтролируемое желание — не просто утихомирить эту бурю, не замять скандал, а... разобраться в ней. Понять, что на самом деле движет этой женщиной, когда она сбрасывает с себя маску выгодной, удобной пассии. Откуда в ней эта стальная, несгибаемая воля? Откуда эта боль, которая выглядела такой подлинной? Это новое, чуждое ему желание пугало до дрожи в коленях, потому что оно категорически не вписывалось ни в один из его графиков, ни в одну из стратегий. Это был критический сбой в отлаженной системе. А сбои на трассе, как он знал лучше кого бы то ни было на свете, вели всегда только к одному — к неминуемой, огненной катастрофе.
Камилла, оказавшись в своей комнате, первым делом сбросила ненавистные, сковывавшие ноги высокие каблуки, и они с глухим, непарным стуком упали на тёмный паркет. Она встала босиком на прохладную, гладкую поверхность пола, чувствуя, как та самая мелкая дрожь, которую она с таким трудом сдерживала весь вечер, наконец-то прорывается наружу, сотрясая всё тело. Она подошла к огромному, во всю стену, окну и обхватила себя за плечи, будто пытаясь удержать в целости, не дать рассыпаться на части.
Самой большой, непредвиденной опасностью во всей этой авантюре оказался вовсе не Сэм с его гротескными, идиотскими идеями. Настоящей, тихой опасностью был он. Шарль. Потому что он был абсолютно непредсказуем в своей детской, почти наивной прямоте. Потому что он мог быть законченным, циничным актёром в одну секунду и вдруг стать рефлекторно-внимательным, по-настоящему чутким — в совершенно другую. И потому что её собственная, личная реакция на него — этот запутанный, живой клубок из ярости, немого восхищения, унижения и проклятого, неистребимого любопытства — уже давно и безнадёжно переросла узкие, первоначальные рамки простой деловой сделки. Она строила вокруг себя, кирпичик за кирпичиком, мощную, неприступную крепость из новых правил, стальных параграфов и холодных, бездушных расчётов. Но сейчас, глядя в тёмное, как зеркало, стекло, в котором отражалось её бледное, уставшее, чужое лицо, она с леденящей, кристальной ясностью понимала одну простую и страшную вещь: самые разрушительные, самые опасные осады ведутся не извне, не снаружи крепостных стен. Они всегда, неизменно начинаются изнутри. А против осады, которая идёт из самых потаённых глубин собственной души, не бывает, не было и никогда не будет никаких крепостей.