37
От лица Мэгги
Прошла неделя.
Прошла целая неделя.
Можно подумать, что всего лишь неделя — но это одновременно целая жизнь, для каждого из нас.
Семь дней.
Сто шестьдесят восемь часов.
И за всё это время Элли ни разу не открыла глаза. Не пошевелилась. Не сжала пальцы. Ничего.
Она всё так же лежала, будто застряла где-то между здесь и там.
Единственное, за что можно было зацепиться, — это три дня назад её сняли с ИВЛ.
Она дышала теперь сама. Слабо, неглубоко, но сама.
Врачи называли это хорошей динамикой. Говорили, что теперь всё наладится.
А я называла это единственной ниточкой, за которую держалась, чтобы не сойти с ума. За которую держались все мы, всю эту неделю.
Мы жили в больнице.
Не приходили, а именно жили.
Новый год встретили здесь же, под тихий писк аппаратов и запах антисептика.
Тётя Даяна принесла маленькую гирлянду и повесила её на подоконник, будто этим можно было обмануть эту хитрую судьбу.
Мы вспоминали детство Элли, до детского дома: как она боялась фейерверков и каждый раз бежала к папе, который крепко её потом обнимал.
Как радовалась мандаринам и могла есть без остановок, пока плохо не станет.
Как загадывала желания, которые никогда не произносила вслух, боясь что оно никогда не исполниться.
Мы читали ей её любимые книги.
Включали её любимую музыку.
Говорили обо всём — о доме, о море, о будущем, которого она заслуживает больше всего на свете.
Говорили, даже когда казалось, что она не слышит.
Потому что молчать, было намного страшнее.
Мы дежурили по очереди, чтобы каждый мог хоть немного отдохнуть. И сегодня была ещё одна моя смена.
Восьмой день, который я надеюсь принесёт больше, чем прошлая неделя.
Я сидела рядом с её кроватью, поджав ноги под себя, и просто смотрела на неё.
Элли была такой хрупкой, почти прозрачной как призрак.
Бледная кожа, тени под глазами, усталость, которая будто впиталась в неё навсегда.
- Ты только проснись, — прошептала я, почти не двигая губами. - Мы всё выдержим. Только ты… не уходи. Пожалуйста.
Я взяла её руку. Она была такой тёплой, такой родной.
А главное, такой живой.
И я сидела так, считая её дыхание, боясь моргнуть, боясь отвернуться хоть на секунду.
Потому что где-то глубоко внутри я верила: если я буду рядом, если не отпущу — Элли почувствует и вернётся к нам.
Я сидела и смотрела на Элли, пока за спиной тихо, не появился дядя Райан.
Он положил руку мне на плечо — крепко, как поддержку без слов.
- Я присмотрю за Элли, — сказал он спокойно. - А ты иди моя хорошая. Поешь. Кофе выпей. Ты на ногах ели держишься, а этим ты никак ей не поможешь.
Я хотела возразить, но не стала. Дядя Райан прав, сил сейчас вообще нет, а без сил я не смогу ей помочь.
Я встала, ещё раз посмотрела на Элли, будто извиняясь, и тихо вышла из палаты.
В коридоре пахло больницей: кофе из автомата, лекарства, холодный пол. Хоть это и была частная больница, но отличалась она только внешним видом и ценами.
Я шла к лифту, думая только о том, что если не поем сейчас, просто упаду рядом с Элли.
Но на повороте я услышала голоса.
Знакомые. Слишком знакомые.
Майкл.
И Лука.
Я замерла и инстинктивно отступила назад, прячась за стеной. Сердце ударило в горло. А потом, пришла ненависть и злость, ведь из-за них Элли сейчас там в палате.
Я видела, как они стояли у стойки и разговаривали с каким-то врачом — спокойно, уверенно, как люди, привыкшие задавать вопросы и получать ответы.
Конечно, это же ведь их город, им можно всё, даже разрушать жизнь двум девушкам.
Майкл и Лука спрашивали про кого-то своего у врача. Про одного из их людей, которого видимо ранили.
Я уже хотела уйти, когда к регистратуре подошла медсестра.
- Пациентке Элизабет Росс нужно поменять капельницу, — сказала она буднично. - Но сначала ей нужен осмотр врача. Пожалуйста, передай дежурному.
Мир будто накренился.
Майкл и Лука переглянулись.
И в следующую секунду оба шагнули к стойке.
- Элизабет Росс? — переспросил Майкл. - Что с ней?
Медсестра замялась. Я видела, как она нервно сжала папку.
Испугалась. Их. Их тонов, взглядов, фамилий, которые, видимо, здесь все знали.
И она всё рассказала.
Когда поступила.
Что сильный нервный срыв.
Что истощение.
Что была на ИВЛ.
Что до сих пор без сознания.
Я больше не слушала.
Я бежала, с одной мыслью, чтобы спрятать Элли подальше от них.
Коридоры сливались в серую полосу, ноги подкашивались, в голове стучало только одно:
Нет. Нет. Нет.
Я влетела в палату, почти не чувствуя тела. Дядя Райан и Тётя Даяна обернулись ко мне, а я посмотрела на Элли, мысленно с ней говоря.
Я обещала тебе, что буду защищать тебя до последнего. И я это выполню, я увезу тебя отсюда.
Вернув свой взгляд к дяде Райану и тётю Даяну, я резко сказала:
- Они здесь, — выдохнула я. - Майкл и Лука. Они узнали. Они теперь всё знают про Элли. И скоро будут тут.
Дядя Райан ничего не спросил. Ни слова.
Только сжал челюсть и посмотрел на Элли так, будто принял какое-то решение.
Я подошла к ней, взяла её теплую руку и наклонилась к самому уху.
- Прости меня, Элли — прошептала я дрожащим голосом. - Но я не позволю им снова тебя ломать.
Нужно срочно её забрать.
Увезти.
Спрятать.
В наш домик в лесу.
Туда, где тишина, где нет этих людей, этих голосов, этих предательств.
Потому что если они снова появятся рядом…
Элли может так и не проснуться.
Поэтому, я повернулась к Дяде Райану и сказала, что увезу Элли в наше с ней секретное место, тем более что смена обстановки, точно пойдет ей на пользу.
И как только я это сказала, раздалось резкое пиканье приборов.
И мы все одновременно обернулись.
Элли.
Её ресницы дрогнули.
Сначала едва заметно, потом сильнее. Глаза медленно, будто с огромным трудом, приоткрылись.
- Элли… — всхлипнула тётя Даяна, тут же закрыв рот рукой. Ведь, врач запретил плохие новости и эмоции.
Мы все сразу рванули к кровати Элли.
Дядя Райан наклонился так близко, что почти касался её лба.
- Солнышко, ты нас слышишь? — сейчас его голос был тёплым и ровным, но я видела, как побелели его пальцы, сжимающие край кровати.
- Элли, как ты? — спрашивала я, не узнавая свой собственный голос.
Она посмотрела расфокусированно, будто не понимала, где находится.
А потом — полностью открыла глаза.
На секунду.
Ровно на одну.
И тут же снова закрыла их, словно сил больше не осталось.
Мы замерли.
Сердце рухнуло куда-то вниз.
Я первая нажала кнопку вызова врача.
Когда он вошёл, то быстро осмотрел её, проверил показатели, заглянул в карту, но я уже не выдержала:
- Что с ней?!
Врач спокойно поднял на нас глаза, осмотрев всех нас и сложил очки.
- Она приходит в себя, — сказал он.
- Это хороший знак. А уснула из-за препаратов. Организм всё ещё истощён, из-за стрессов.
Я выдохнула только тогда, когда поняла: Элли теперь с нами.
- Мы можем забрать её? — тут же спросила я. - А лечить дома.
Дядя Райан даже не дал врачу ответить.
- Мы забираем её, — сказал он жёстко. - Сегодня. А ты нам дашь все лекарства, и рецепты что ей нужно, и будешь приезжать, осматривать её.
Врач посмотрел на него долгим взглядом, а потом кивнул.
- Это возможно. Я вызову медсестёр, оформим перевод на домашнее наблюдение.
Дальше всё происходило быстро, почти без слов.
Как операция.
Тётя Даяна взяла на себя самое сложное — отвлечь парней.
Мы с дядей Райаном аккуратно выкатили каталку через служебный коридор, спустились на лифте для персонала.
Охрана дяди Райана уже ждала и сразу помогла нам.
Мы осторожно переложили Элли в машину, укрыли пледом.
Она спала, но дышала ровно. Живая. Тёплая.
Я села рядом с ней, положив её голову к себе на колени. Дядя Райан сел за руль, а через несколько минут к нам присоединилась тётя Даяна.
Без слов. Только с покрасневшими глазами.
Я назвала адрес.
И машина тронулась.
И впервые за много дней я позволила себе закрыть глаза и выдохнуть.
Элли очнулась.
Парни её не нашли.
И не найдут.
Теперь она в безопасности.
От лица Луки
Всю эту неделю мы с Майклом были по уши в делах.
Италия кипела — слишком много мелких банд, слишком много амбиций, и каждая из них решила, что может дотянуться до власти. Мы улетели почти сразу после того неудачного Рождества, даже не успев толком осознать, что именно тогда сломалось.
Новый год мы встретили там же, в Италии.
Втроём. Я, Майкл и Беатрис.
Она настояла пойти в клуб — сказала, что никогда в жизни там не была. Майкл смотрел на неё так, будто хотел подарить весь мир, и я не вмешивался. В ту ночь было шумно, ярко, слишком громко, но внутри у меня стояла глухая пустота. Я улыбался, пил, говорил нужные слова, но мыслями всё равно возвращался туда, в дом, где осталась Элли. К её взгляду. К тому, как она отвернулась.
Когда мы вернулись в Нью-Йорк вчера, оказалось, что и здесь нашлись те, кто решил поиграть в королей.
Одна встреча. Одна стрелка с этими королями.
И один наш человек упал на асфальт с пулей в груди.
Так мы снова оказались в больнице.
Не как семья. Как хищники, которым важно знать — выживет ли их человек.
Мы говорили с врачом, уточняли состояние, давили, как умели. Уже собирались уходить, когда услышали голос медсестры у стойки регистрации:
- Пациентке Элизабет Росс нужно поменять капельницу…
У меня внутри всё оборвалось.
Цветочек.
Я даже не понял, как оказался рядом. Майкл тоже. Мы переспросили имя — будто надеялись, что ослышались. Но нет. Та же фамилия. То же имя. Та же палата. Неделя без сознания. Нервный срыв. ИВЛ. Истощение.
Каждое слово било точнее пули.
Я стоял и не мог вдохнуть.
В голове всплывали её руки, её смех, то, как она прятала лицо у меня на груди. И то, как я не встал за неё тогда. Как выбрал «разум», «спокойствие», «правильность».
Майкл побледнел.
Я видел — до него тоже дошло. Только слишком поздно.
Она была здесь.
В этом здании.
Ломалась — пока мы были в клубе, пили и делали вид, что жизнь идёт дальше.
И в тот момент я понял одну страшную вещь:
если она не проснётся…
я себе этого никогда не прощу.
Мы с Майклом даже не сомневались — нужно идти к Элли.
Когда до нас дошло, что она здесь из-за нас, внутри всё сжалось так, будто кто-то медленно выкручивал сердце. Никаких оправданий. Никаких «потом». Только сейчас.
Но внизу, у регистратуры, вдруг раздался резкий писк.
Тревожный. Рваный. Такой, от которого кровь стынет.
Кто-то закричал, медсёстры сорвались с мест, врач побежал к лифту.
Мы услышали номер палаты — 302.
Её палата. Палата Цветочка.
У меня перехватило дыхание.
Я впервые в жизни боялся идти вперёд. Боялся увидеть то, что может быть уже поздно.
Мы поднялись на этаж, почти бежали, путаясь в коридорах. Свернули не туда. Потом ещё раз. И вдруг — она.
Моя мама.
Она стояла у стены, с телефоном в руках, собранная, холодная. Будто знала, что мы появимся именно здесь.
Мы подошли к ней и сразу, почти в один голос, спросили — почему она ничего нам не сказала. Почему скрыла, что Элли без сознания неделю.
Мама даже не повысила голос.
А это было страшнее крика.
Она посмотрела на нас так, будто перед ней стояли мальчишки.
- А вы бы услышали? — с укором сказала она. - Вам было хорошо в Италии. Клубы, праздники, иллюзия жизни. А маленькая девочка в это время лежала без сознания. Неделю. Одна.
Каждое слово било точно в цель.
Мама нам ещё сказала, что мы сломали Элли.
Что Цветочек ни в чём не виновата.
Что она всегда верила, а мы — нет.
Я хотел что-то сказать. Оправдаться как-то. Объяснить. Но горло сжалось, а слова так и остались внутри.
А потом у неё завибрировал телефон. Она посмотрела на экран, убрала его в карман и, уже уходя, бросила через плечо:
- Вы ещё пожалеете о том, как поступили с девочками. Оба, мальчики пожалеете, оба.
И ушла.
Мы стояли молча несколько секунд, а потом всё-таки пошли к палате.
К той самой двери. К 302.
Но там было пусто.
Ни врачей.
Ни приборов.
Ни Элли.
Только аккуратно заправленная кровать.
И в этот момент я понял —
мы опоздали.
Мама стояла тут не зря, она просто держала нас, а потом ушла и теперь видимо, они отвезли Элли в новое место.
Цветочек, я очень надеюсь что с тобой всё хорошо.