Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

24 мая, суббота. Монако, квалификация.

Утро субботы встретило Амалию плотными облаками, которые, впрочем, не обещали дождя — в Монако даже погода подчинялась законам гоночного уик-энда и должна была быть идеальной для квалификации. Она стояла у окна своей квартиры в Ницце, допивая второй за утро кофе, и пыталась убедить себя, что всё идёт по плану.

План был прост: собрать материал, написать статью, выиграть пари. Всё остальное — шум.

Телефон завибрировал сообщением от Шарля: «Жду тебя. Приезжай сначала ко мне. Вместе поедем в паддок».

Амалия закатила глаза. Опять эти его игры. Зачем ей ехать сначала к нему? Чтобы лишний раз потратить время? Чтобы он мог контролировать каждый её шаг? Чтобы лишний раз напомнить, кто здесь главный?

Мысли о том, что всё это — часть его стратегии, часть пари, не отпускали. Он пытается втереться к ней в доверие, показать себя настоящим, заставить поверить, что между ними что-то есть. А она — профессионал. Она не поведётся.

Или уже повелась?

Амалия тряхнула головой, отгоняя сомнения, собрала сумку и вышла.

Дорога до Монако заняла меньше времени, чем обычно — субботнее утро было щедрым на свободные трассы. Она поймала себя на том, что уже узнаёт повороты, предвкушает момент, когда машина нырнёт в туннель и вынырнет к порту, где сверкают на солнце яхты и развеваются флаги.

Это просто работа, Видаль. Просто точка на карте.

Лифт в здании, где жил Шарль, она уже вызывала без подсказок — пальцы сами нажали нужный этаж. Подъём был быстрым, и когда двери открылись прямо в просторную прихожую его квартиры, Амалия на секунду замерла, ожидая привычной суеты.

Тишина.

— Всем привет, — позвала она вопросительно, делая шаг в гостиную.

И тут же откуда-то сбоку раздался цокот коготков по паркету, и золотистая молния врезалась ей в ноги.

— Лео! — Амалия рассмеялась, присаживаясь на корточки. Пёс прыгал вокруг неё, пытаясь лизнуть в лицо, и от его искренней радости на душе становилось теплее. — Привет, малыш. Соскучился? Я тоже соскучилась.

За эти два дня она действительно привязалась к этой смешной таксе. Лео был настоящим — без масок, без игр, без расчёта. Он просто радовался, просто любил, просто был рядом. И в этом было что-то очищающее.

— Проходи! — донёсся откуда-то из глубины квартиры голос Шарля. — Заходи сюда!

Амалия поднялась, отряхивая джинсы, и пошла на голос. Лео потрусил рядом, виляя хвостом.

Дверь в ванную комнату была приоткрыта. Амалия заглянула и замерла на пороге.

Шарль сидел на высоком табурете перед огромным зеркалом в белоснежной ванной, залитой утренним светом. А над ним стояла женщина — невысокая, с тёплой улыбкой и внимательными глазами, в которых читалась та самая глубина, которую Амалия уже научилась узнавать. В руках женщины были ножницы, и она аккуратно подравнивала волосы сына.

— Здравствуйте, — тихо сказала Амалия, чувствуя себя неловко. Она не ожидала застать здесь кого-то ещё.

Шарль поднял голову на звук её голоса, и женщина тут же отвлеклась от работы, убирая ножницы.

— Мама, знакомься, — Шарль улыбнулся той самой улыбкой, которую Амалия видела вчера вечером — тёплой, настоящей, без намёка на игру. — Это Амалия Видаль. Та самая девушка, которая славится своими статьями. И следующая её работа будет обо мне.

Амалия почувствовала, как щёки заливает румянцем. Мама. Это его мама. Паскаль Леклер.

Господи, он что, решил познакомить меня с матерью?

— Приятно познакомиться, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё переворачивалось от неловкости.

Паскаль отложила ножницы на столик и повернулась к ней с открытой, располагающей улыбкой.

— И мне, дорогая. Очень приятно. — Она окинула Амалию быстрым, но внимательным взглядом — тем особенным материнским взглядом, который видит больше, чем хотелось бы показывать. — Надеюсь, тебе удастся раскрыть моего сына с правильной стороны. А то он иногда так старается быть тем, кого хотят видеть, что забывает быть собой.

— Мам! — Шарль театрально закатил глаза, но в голосе слышалась любовь.

Амалия улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Не переживайте, у вас замечательный сын. — Она перевела взгляд на Шарля, который уже самодовольно смотрел на неё в зеркало, и добавила с лёгкой иронией: — Думаю, это не составит труда.

Шарль приподнял бровь, явно считывая подтекст.

— Я не буду вас отвлекать, — Амалия кивнула на дверь. — Подожду в гостиной. Мне всё равно нужно сделать пару заметок.

Она вышла, прикрывая за собой дверь, и выдохнула.

Мать. Он позвал меня, чтобы я познакомилась с его матерью. Зачем?

Мысли заметались. С одной стороны, это был идеальный материал. Мать гонщика, которая знает его с детства, которая видела его взлёты и падения, которая может рассказать то, что не расскажет ни один источник. С другой стороны... это было слишком личным.

Амалия опустилась на диван в гостиной, и Лео тут же запрыгнул рядом, укладывая морду ей на колени. Она машинально погладила его, глядя в окно на открывающийся вид Монако.

Это просто удача, — убеждала она себя. — Возможность пообщаться с его матерью — это эксклюзивный материал. То, что добавит статье глубины. То, что выведет её на новый уровень. Это работа. Только работа.

Но где-то внутри шевелилось сомнение: А почему он вообще решил вас познакомить? Обычно журналистов с матерями не знакомят.

Лео довольно засопел, прикрывая глаза, и Амалия сосредоточилась на его тёплой шерсти под пальцами, чтобы не думать о том, что эти мысли заводят её слишком далеко.

Минут через пятнадцать из коридора послышались шаги, и в гостиную вошёл Шарль.

Амалия подняла глаза — и замерла на секунду дольше, чем следовало.

Он был в одних джинсах, низко сидящих на бёдрах, и поправлял влажные после стрижки волосы. Новая причёска делала его черты ещё более выразительными — открытый лоб, чёткая линия скул, лёгкая небритость, которая только подчёркивала мужественность.

Он поймал её взгляд в зеркале на стене и самодовольно усмехнулся.

Амалия моргнула и резко перевела глаза на Лео, делая вид, что очень занята псом.

Ничего особенного. Просто человек. Просто гонщик. Просто...

— Ты не голодна? — спросил он, проходя в комнату и опускаясь на диван рядом с ней.

Лео тут же переключил внимание с Амалии на хозяина, переползая к нему на колени и требуя порции ласки.

— Нет, спасибо, — ответила Амалия, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я позавтракала перед выездом.

Она помолчала секунду, а потом спросила то, что действительно её интересовало:

— А где твоя мама? Я бы хотела немного пообщаться с ней, если она не против. Если у неё есть время.

Шарль посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Собирает свои инструменты. — Он кивнул в сторону ванной. — Она сейчас выйдет.

— Мило, что она стрижёт тебя, — заметила Амалия. — Это... трогательно.

Шарль улыбнулся, и в этой улыбке не было ни грамма самолюбования — только тепло.

— Это наша семейная традиция. — Он провёл рукой по свежеподстриженным волосам. — Моя мама профессиональный парикмахер. Бывший, но всё равно профессионал. И каждый домашний этап — Монако, Италия иногда, если получается, — она стрижёт меня перед гонкой.

— Серьёзно? — Амалия удивилась искренне. — Каждый раз?

— Каждый. — Он кивнул. — С самого детства. Первую стрижку в жизни она мне сделала. И стригла всё моё детство. А когда я попал в Формулу-1, мы решили не нарушать традицию. — Он пожал плечами. — Это успокаивает. Напоминает, что есть вещи, которые не меняются, сколько бы ты ни гонял по миру.

— Это... — Амалия задумалась, подбирая слово. — Это очень красиво. Правда. В мире, где всё постоянно меняется, иметь такое — дорогого стоит.

Шарль посмотрел на неё с интересом.

— Ты так говоришь, будто знаешь, о чём речь.

— Знаю, — коротко ответила она, не желая развивать тему.

В этот момент в гостиную вошла Паскаль. Она уже убрала инструменты и теперь выглядела не как парикмахер, а как элегантная женщина, готовая к выходу в свет.

— Ну что, не помешала? — спросила она с улыбкой, переводя взгляд с сына на Амалию.

— Нисколько, — Амалия встала с дивана. — Паскаль, если у вас есть несколько минут, я бы очень хотела задать вам пару вопросов. Для статьи. Если вы не против, конечно.

Паскаль посмотрела на сына, тот едва заметно кивнул.

— Конечно, дорогая. У меня есть время. — Она жестом пригласила Амалию на кухню. — Пойдём, я как раз собиралась заварить себе чай. Шарль, ты с нами?

— Я лучше пойду собираться, — он поднялся, прихватив Лео. — Оставлю вас наедине. Только не рассказывай ему мои детские секреты, мам, — добавил он с предупреждающим взглядом.

— О, детские секреты — это самое интересное, — рассмеялась Паскаль. — Иди уже.

***

Амалия сидела за тем же столом, где вчера вечером они с Шарлем пили вино и ели пиццу. Сейчас здесь было светло от утреннего солнца, и всё выглядело иначе — проще, домашнее, уютнее.

Паскаль поставила перед ней чашку с чаем и села напротив.

— Ну, спрашивай, дорогая. — Она смотрела открыто, без тени настороженности. — Только сразу предупреждаю: если спросишь, были ли у него девочки в школе, я отвечу, но он потом будет дуться неделю.

Амалия рассмеялась — легко, искренне.

— Обещаю, никаких компрометирующих вопросов. — Она достала блокнот, но положила его на стол, не открывая. — На самом деле, мне интересно другое. Каким он был в детстве? Не пилот, не звезда, а просто... ваш сын.

Паскаль улыбнулась, и в этой улыбке было столько любви, что Амалия на секунду отвела взгляд.

— Он был невероятным ребёнком, — начала Паскаль. — Энергии в нём было столько, что иногда казалось — у него внутри маленький реактор. Он не ходил, он бегал. Не говорил, он кричал. Не играл, он соревновался.

— Во всём? — уточнила Амалия.

— Во всём. — Паскаль покачала головой, вспоминая. — Даже в том, кто быстрее съест кашу. Мы с отцом сначала смеялись, а потом поняли — это не просто детское упрямство. Это характер. Он не мог проигрывать. Даже в мелочах. Если проигрывал — злился, плакал, требовал реванша. Но никогда не сдавался.

Амалия слушала, и перед глазами вставал совсем другой Шарль — не тот уверенный принц паддока, а маленький мальчик, который не умел проигрывать.

— А как он пришёл в гонки? — спросила она.

— О, это отдельная история. — Паскаль усмехнулась. — Ему было четыре года. Мы поехали в гости к друзьям, у них был сын постарше, и у того был карт. Шарль увидел, сел за руль — и всё. С этого момента он только об этом и говорил. Машины, гонки, скорость. Отец сначала не воспринимал всерьёз, думал — пройдёт. Но не прошло.

Она отпила чай, задумавшись.

— Знаешь, что меня всегда поражало в Шарле? — продолжила она. — Его целеустремлённость. Когда он чего-то хотел, он шёл к этому, не сворачивая. Даже если все вокруг говорили, что это невозможно. Даже если падал, разбивал коленки, плакал — он вставал и шёл дальше.

— Это помогло ему в карьере, — заметила Амалия.

— И мешало в жизни, — тихо добавила Паскаль.

Амалия подняла глаза.

— В каком смысле?

Паскаль помолчала, явно решая, стоит ли продолжать. Потом вздохнула.

— Он не умеет останавливаться. Не умеет говорить себе «хватит». Не умеет отдыхать, расслабляться, просто быть. Ему всё время нужно куда-то бежать, что-то доказывать, кого-то обгонять. — Она посмотрела на Амалию. — Это хорошо для гонок. Для жизни... сложнее.

Амалия кивнула, понимая.

— А в школе? — спросила она, меняя тему на более лёгкую. — Он был примерным учеником?

Паскаль рассмеялась.

— О, боже, нет. Он был ужасным учеником. Вечно витал в облаках, рисовал машинки на полях тетрадей, вместо того чтобы слушать учителей. Учителя жаловались: «Ваш сын способный, но совершенно невнимательный». — Она покачала головой. — А однажды он пришёл домой с двойкой по математике и заявил: «Мама, зачем мне математика? Я буду гонщиком, там считать не надо».

— И что вы ему ответили?

— Сказала, что гонщикам считать надо — топливо, круги, время. — Паскаль улыбнулась. — Он подумал и через неделю принёс пятёрку. Потому что понял, зачем это нужно.

Амалия рассмеялась, представляя маленького Шарля, который не делает ничего, пока не поймёт смысл.

— А смешные случаи? — спросила она. — Что-то, что показывает его характер?

— О, их миллион. — Паскаль откинулась на спинку стула. — Однажды, когда ему было лет семь, он решил, что может объехать всех на детском велосипеде. Устроил гонку с соседскими мальчишками, влетел в куст, сломал велосипед и расплакался. Но не от боли, а от того, что проиграл. — Она усмехнулась. — Мы с отцом купили ему новый велосипед, но он сказал: «Я не сяду, пока не пойму, почему проиграл». Представляешь? Семь лет, а уже анализирует ошибки.

— Это удивительно, — честно сказала Амалия. — Не каждый взрослый так умеет.

— Это от отца, — тихо сказала Паскаль. — Эрве был таким же. Не умел проигрывать. Не умел сдаваться.

Повисла пауза. Амалия понимала, о ком речь, и не знала, стоит ли задавать следующий вопрос. Но Паскаль сама продолжила:

— Знаешь, Шарль очень похож на отца. Не внешне — внешне он в меня. А характером — в отца. Та же одержимость, та же преданность, та же способность любить до конца.

— Это многое объясняет, — тихо сказала Амалия.

— Что именно?

— Почему он так держится за Ferrari. — Амалия встретила её взгляд. — Он рассказывал про обещание отцу.

Паскаль кивнула, и в её глазах блеснула влага.

— Это было последнее, что он ему пообещал. — Она помолчала. — Я иногда думаю, что это слишком тяжёлая ноша для одного человека. Слишком большое давление. Но он несёт И не жалуется.

— Он сильный, — сказала Амалия.

— Он раненый, — поправила Паскаль. — Это разные вещи.

Амалия смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Эта женщина видела своего сына насквозь — не пиар-образ, не маску, а настоящего, со всей его болью и уязвимостью.

— Спасибо, что поделились, — искренне сказала Амалия. — Это очень ценно для меня. Для статьи.

Паскаль посмотрела на неё внимательно.

— Для статьи или для тебя?

Вопрос застал врасплох. Амалия открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась что сказать.

— Я... — начала она.

— Не отвечай, — мягко остановила её Паскаль. — Я просто спросила.

В этот момент на кухню влетел Шарль — уже полностью одетый, с Лео на руках.

— Дамы, я рад, что вы подружились, но нам пора. — Он посмотрел на часы. — Через полчаса нужно быть в паддоке.

Амалия встала, пряча блокнот в сумку.

— Спасибо за чай и за разговор, — сказала она Паскаль. — Было очень приятно.

— Мне тоже, дорогая. — Паскаль тоже поднялась. — Жду с нетерпением статью. Надеюсь, ты покажешь моего сына таким, какой он есть.

— Постараюсь, — пообещала Амалия.

Они спустились вниз все вместе. У подъезда их ждали две машины — чёрный минивэн для Шарля и Амалии и серебристый седан для Паскаль.

Паскаль поцеловала сына в щёку на удачу, что-то быстро сказала ему по-французски, отчего он улыбнулся, и села в свою машину.

— Увидимся на трассе! — крикнула она на прощание.

Амалия помахала ей и забралась в минивэн следом за Шарлем. Лео уже устроился на специальной лежанке, довольно жмурясь.

***

Машина плавно катила по узким улочкам Монако, лавируя между потоками фанатов, которые уже с утра оккупировали тротуары с плакатами и флагами. Воздух вибрировал от предвкушения — сегодня квалификация, сегодня решится, кто будет стартовать с поула на самой престижной трассе мира.

Амалия сидела, глядя в окно, и перебирала в голове разговор с Паскаль. Столько всего. Столько важного, настоящего, что ломало все её профессиональные шаблоны.

— У тебя чудесная мама, — сказала она вдруг, не отрывая взгляда от проплывающих за окном яхт.

Шарль повернулся к ней, удивлённый тоном.

— Спасибо. Многие говорят, что я весь в неё.

Амалия усмехнулась и наконец посмотрела на него.

— О, мне кажется, они врут.

— Почему? — он приподнял бровь.

— Потому что она мудрая. А ты... — Амалия сделала паузу, подбирая слово. — Ты ещё учишься.

Шарль рассмеялся — искренне, открыто.

— Спасибо за честность, Видаль.

— Всегда пожалуйста.

Они помолчали. Машина въехала в туннель, и на несколько секунд их окружила темнота, прерываемая только редкими огнями.

— Кстати, — Шарль наклонился и взял с соседнего сиденья что-то красное. — Вчера ты забыла это.

Амалия повернулась и увидела в его руках ту самую кепку. Красную, с логотипом Ferrari и номером 16.

Она хотела сказать, что это его кепка, что она ничего не забывала, что он сам её надел ей на голову и...

Но Шарль не стал дожидаться её возражений. Он просто наклонился и аккуратно надел кепку ей на голову, поправив козырёк, чтобы он не закрывал глаза.

— Так лучше, — сказал он, откидываясь на сиденье. — Чтобы солнце не слепило.

— Шарль...

— Что? — он посмотрел на неё с невинным выражением лица. — Я забочусь о комфорте прессы. Это в моих интересах — чтобы журналисты были довольны.

Амалия хотела съязвить, хотела снять кепку и вернуть, хотела сказать, что она не нуждается в его заботе.

Но вместо этого она просто отвернулась к окну, чувствуя, как под кепкой теплеют уши.

Машина вынырнула из туннеля, и перед ними распахнулся порт — яхты, солнце, флаги, толпы людей. Паддок Монако жил своей предквалификационной жизнью.

— Сегодня важный день, — сказала Амалия, чтобы нарушить тишину. — Как себя чувствуешь?

— Как всегда перед домашней квалификацией, — ответил Шарль, и в его голосе появились привычные гоночные нотки. — Немного нервно. Немного взволнованно. Хочется уже сесть за руль и просто ехать.

— Получится?

— Посмотрим. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Ты будешь в боксах?

— Если разрешат.

— Разрешат. — Он улыбнулся. — Ты же со мной.

Амалия отвела взгляд, делая вид, что поправляет сумку.

Машина остановилась у входа в паддок. Шарль взял Лео на поводок, Амалия вышла следом, и они вместе шагнули в этот безумный, пахнущий резиной и адреналином мир.

Кепка на голове сидела плотно, и Амалия поймала себя на мысли, что не хочет её снимать.

Это просто кепка, — убеждала она себя. — Просто кусок ткани. Ничего не значит.

Но когда проходящий мимо механик из Red Bull улыбнулся и сказал: «О, Леклер, ты теперь своих журналистов брендируешь?», а Шарль только усмехнулся и ничего не ответил.

Паддок Монако в день квалификации жил своей особой, ни на что не похожей жизнью.

Если вчера, в день тестов, здесь чувствовалась деловая, почти стерильная атмосфера, то сегодня воздух буквально вибрировал от напряжения и предвкушения. Квалификация в Монако — это не просто борьба за поул, это битва за саму возможность выиграть гонку. Здесь, на узких улочках княжества, где обгонять практически невозможно, стартовая позиция решает всё.

Амалия шла рядом с Шарлем, и её профессиональный взгляд жадно впитывал детали. Толпы фанатов, прижавшиеся к ограждениям, скандировали имена пилотов, размахивали флагами, тянули руки с камерами телефонов. Красные флаги Ferrari перемежались с оранжевыми McLaren, синими Alpine и тёмно-синими Red Bull. Пахло жареным кофе из мобильных кофеен, жжёной резиной, которая уже въелась в воздух после утренних тренировок, и тем особенным запахом адреналина, который бывает только в гоночные уик-энды.

Механики в униформах команд сновали между моторхоумами с деталями болидов, инженеры с планшетами что-то сосредоточенно обсуждали на ходу, журналисты брали короткие комментарии у проходящих пилотов. Камера на кране медленно проплывала над толпой, транслируя происходящее на огромные экраны, установленные по всему периметру трассы.

Шарль уже был переодет в гоночный комбинезон — красный, с нашивками спонсоров и итальянским флагом на воротнике. Комбинезон сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая спортивную фигуру, и Амалия ловила себя на том, что её взгляд то и дело соскальзывает на его широкие плечи, на то, как уверенно он держится, как приветственно машет фанатам, которые узнают его даже в толпе.

Сосредоточься, Видаль, — приказала она себе. — Ты здесь работать.

Но сосредоточиться было сложно, потому что Шарль вёл себя странно. Он взял её за руку — просто взял, как само собой разумеющееся — и быстрым шагом повёл куда-то вглубь паддока, явно имея конкретную цель.

— Зачем я вообще иду с тобой? — фыркнула Амалия, пытаясь высвободить руку, но он держал крепко. — Куда мы? Шарль!

— Просто помолчи немного, — ответил он, даже не обернувшись, только ускоряя шаг.

Они лавировали между группами людей, и Амалия чувствовала на себе любопытные взгляды. Конечно, Леклера здесь знали все, и то, что он тащит за собой какую-то девушку, явно привлекало внимание. Она мысленно выругалась — теперь пойдут слухи, сплетни, домыслы. Этого ей только не хватало.

Шарль резко остановился, и Амалия едва не врезалась в него.

Они стояли у боксов Red Bull.

Амалия моргнула, не веря своим глазам. Красные таблички, чёрно-синяя униформа механиков, знакомый логотип быка — она была здесь, у святая святых главных конкурентов Ferrari.

Неужели он ведёт меня к Ферстапену? — пронеслось в голове. — Нет, бред. Зачем? Мы же на ножах, мы же враги, мы же...

— Макс, дружище! — голос Шарля вывел её из ступора.

Из боксов вышел Макс Ферстаппен — в таком же красном комбинезоне, только с нашивками Red Bull, с привычной уверенной улыбкой на лице. Он и Шарль обменялись рукопожатием, хлопнули друг друга по плечам — по-братски, без той вражды, которую раздували СМИ.

— Шарль, — кивнул Макс. — Готов к домашней квалификации?

— Всегда готов, — усмехнулся тот и потянул Амалию за руку, придвигая её ближе. — Знакомься, Амалия Видаль. Я вчера говорил тебе о ней.

Амалия почувствовала, как сердце пропустило удар. Макс Ферстаппен смотрел на неё с интересом — не тем оценивающим взглядом, к которому она привыкла от мужчин в паддоке, а с профессиональным любопытством.

— Мисс Видаль, — он протянул руку, и Амалия автоматически пожала её, всё ещё не веря, что это происходит. — Я наслышан о вас.

— Очень рада с вами познакомиться, Макс, — сказала она, и голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё бурлило. — Честно говоря, не ожидала...

— Шарль сказал, что вы сейчас заняты работой с ним, — перебил Макс, улыбаясь. — Но, если вы не против, я бы хотел встать в очередь на ваше интервью. Когда освободитесь.

Амалия открыла рот, но слова застряли в горле. Она повернулась к Шарлю, который стоял рядом с самодовольным выражением лица, и тихо, почти одними губами, сказала:

— Ущипни меня.

Макс рассмеялся — открыто, искренне.

— Я серьёзно, мисс Видаль. Мне нравится ваш стиль. То, как вы пишете. Остро, честно, без оглядки на команды и спонсоров. Таких журналистов в нашем спорте не хватает.

Амалия моргнула, прогоняя наваждение.

— Конечно! — воскликнула она, чувствуя, как на лице расплывается улыбка, которую невозможно сдержать. — Я буду очень рада поработать с вами! Это... это огромная честь.

— Я польщён, — Макс кивнул и, повернувшись, скрылся в глубине боксов. Через несколько секунд он вернулся с небольшой визиткой в руках. — Пусть ваше руководство свяжется с моим менеджером. Раймонд Вермёлен, все контакты здесь. Мы всё организуем.

Амалия взяла визитку так бережно, будто это был хрупкий артефакт невероятной ценности. В голове уже роились мысли, идеи, вопросы — целый список того, что она хотела бы спросить у трёхкратного чемпиона мира.

— Я очень благодарна, — сказала она, сжимая визитку в ладони. — Удачи на квалификации. Реальной удачи. Хотя она вам, кажется, и не нужна.

Макс усмехнулся.

— В Монако удача нужна всем. Слишком узко, слишком близко стены. — Он перевёл взгляд на Шарля. — Увидимся на трассе.

— Обязательно, — ответил тот, и они снова обменялись рукопожатием, в котором читалось взаимное уважение.

Шарль подмигнул Максу, пока Амалия, всё ещё пребывая в лёгком шоке, отошла на несколько шагов, разглядывая визитку так, будто это была карта сокровищ.

Когда Макс скрылся в боксах, Амалия повернулась к Шарлю. В груди разливалось что-то тёплое и огромное, что требовало выхода.

Она не думала. Просто сделала шаг вперёд и обняла его.

Руки сами обвили его шею, она прижалась на секунду, чувствуя под пальцами ткань комбинезона и тепло его тела.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — выпалила она в его плечо, и голос дрожал от эмоций, которые она не могла контролировать.

Шарль замер на мгновение, а потом его руки легли ей на талию, осторожно, почти невесомо, и он ответил на объятия.

И в ту же секунду Амалия осознала, что натворила.

Она отдёрнулась так резко, будто обожглась. Отступила на шаг, поправляя волосы, одёргивая куртку, делая всё, чтобы скрыть смущение, которое заливало щёки румянцем.

— Прости, — выдохнула она, не глядя ему в глаза. — Просто... столько эмоций. Я не подумала. Это...

— Я всё понимаю, — сказал Шарль, и в его голосе слышалась улыбка. Тёплая, довольная, но не насмешливая.

Она наконец подняла на него глаза. Он смотрел с интересом, изучающе, и в этом взгляде не было привычной игры.

— Может, я заслуживаю немного другой благодарности? — спросил он, чуть склонив голову и выставляя щёку.

Амалия фыркнула, прогоняя остатки смущения.

— Обойдёшься, — она ладонью отодвинула его лицо в сторону, возвращаясь в привычное русло колкостей. — Я вообще-то за это пишу статью о тебе. Так что считай, что мы квиты.

— Жестоко, — театрально вздохнул он. — Ну хоть удачи пожелаешь? Перед квалификацией.

Он закатил глаза с таким преувеличенным страданием, что Амалия не сдержала улыбки.

— А она тебе нужна? — спросила она с вызовом, приподнимая бровь.

Шарль посмотрел на неё — и вдруг его лицо стало серьёзным. Не наигранно-серьёзным, а настоящим.

— Знаешь, в Монако удача нужна всем. — Он повторил слова Макса, но в его голосе звучало что-то личное. — Здесь стены ближе, чем где-либо. Здесь ошибка не прощает. И здесь я каждый год приезжал с мыслью, что должен выиграть. Должен — перед отцом, перед командой, перед городом. И каждый год что-то шло не так.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону трассы.

— В прошлом году я наконец выиграл. И знаешь, что я понял? — Он снова посмотрел на неё. — Что удача — это не когда всё складывается. Это когда ты готов ко всему, что может пойти не так. И всё равно едешь.

Амалия молчала, чувствуя, как её профессиональная броня даёт трещину.

— Так что да, — он улыбнулся, возвращая лёгкость. — Удача мне нужна. Как и всем.

Она смотрела на него и не находила слов. Вместо ответа она просто кивнула.

— Тогда... удачи, Леклер. — Она сказала это тихо, но искренне. Без сарказма, без игры, без профессиональной дистанции. Просто пожелание.

Шарль кивнул, принимая.

— Спасибо, Видаль.

На секунду между ними повисло что-то — невесомое, хрупкое, неуловимое. То, чему не было названия в их войне.

— Идём, — он разорвал момент первым, кивая в сторону боксов Ferrari. — Провожу тебя на место. Сессия скоро начнётся.

Они пошли дальше, и Амалия краем глаза заметила, как он смотрит на неё — коротко, быстро, но в этом взгляде было что-то, от чего внутри разливалось тепло.

Это просто адреналин, — убеждала она себя. — Твоя реакция на удачу. На визитку. На возможность. Ничего личного.

Но визитка в её руке грела ладонь, а в голове вместо профессиональных вопросов к Максу почему-то крутилось другое: Он сделал это для меня. Он устроил это для меня.

И от этого понимания было и радостно, и страшно одновременно.

VIP-ложа, в которой Амалия наблюдала за квалификацией, находилась на уровне второго этажа главных трибун, прямо напротив боксов Ferrari. Отсюда открывался идеальный вид на стартовую прямую, первый поворот и огромные мониторы, транслировавшие происходящее на трассе.

Амалия сидела в удобном кресле, перед ней стоял бокал с водой, который она даже не пригубила, и лежал блокнот, в котором она машинально рисовала какие-то каракули, не замечая этого. Взгляд был прикован к экрану, где мелькали красные болиды.

Она знала, насколько важна эта квалификация для Шарля. Знала не из интервью и не из пресс-релизов — она видела это своими глазами. Вчера вечером, когда он рассказывал об отце. Сегодня утром, когда его мама стригла его перед гонкой. В том, как он сжимал руль, садясь в машину.

Монако — это не просто этап чемпионата. Это дом. Это стены, которые помнят каждое его падение и каждый триумф. Это трасса, где обгоны практически невозможны, и поэтому квалификация решает всё. Поул здесь даёт не просто преимущество — он даёт победу. А третье место на старте — это надежда на то, что впереди кто-то ошибётся.

Первый сегмент прошёл спокойно. Шарль выехал, показал время, ушёл в боксы. Амалия заметила, как инженеры склонились над мониторами, как оживлённо жестикулировал его гоночный инженер. Что-то было не так.

Второй сегмент — то же самое. Время хорошее, но не идеальное. Машина вела себя хуже, чем на вчерашних тестах — это было видно даже невооружённым взглядом по тому, как Шарль боролся с болидом в медленных поворотах, как машина нервно подёргивалась на выходе из шикан.

Третий сегмент — решающий.

Амалия затаила дыхание, когда Шарль выехал на трассу. Красный болид нёсся по узким улочкам, и на каждом экране было видно, как напряжён его шлем, как он выкручивает руль до упора, пытаясь выжать из машины максимум.

Первый круг — третье время. Второй круг — он атакует, рискует, проходит повороты в миллиметре от стен. На табло загорается зелёный — он улучшил время. Но и соперники не стоят на месте.

Макс берёт поул. Ландо — второй. Шарль — третий.

Амалия выдохнула, только сейчас поняв, что всё это время не дышала. Третье место — это не провал. Это хороший результат. Но по тому, как Шарль глушил двигатель, как медленно вылезал из болида, как снимал шлем и проводил рукой по мокрым от пота волосам, она поняла: он недоволен. Он хотел большего. Он хотел победы здесь, дома, перед своими.

Третье место, — думала она, глядя на экран, где показывали крупным планом его лицо. — Для кого-то это успех. Для него — поражение.
***

Амалия сидела на низком диване в углу, где её не было видно с прохода, и ждала. Лео устроился у неё на коленях, довольно жмурясь, когда она машинально гладила его тёплую шерсть.

Вокруг кипела жизнь — механики разбирали болид, инженеры что-то обсуждали, на ходу делая пометки в планшетах, пресс-атташе раздавал указания. Но Амалия не вслушивалась. Она ждала его.

Когда Шарль наконец появился в поле зрения, она поняла всё без слов.

Он шёл медленно, не той уверенной походкой, с которой обычно перемещался по паддоку. Плечи были опущены, взгляд направлен в пол, челюсть сжата так, что играли желваки. Он уже переоделся в обычную одежду — чёрные джинсы, футболка команды, — но на нём всё ещё был налёт той гоночной злости, которая не отпускает после неудачи.

Лео, почувствовав хозяина, встрепенулся и радостно тявкнул. Шарль поднял голову, увидел их, и в его глазах мелькнуло что-то — благодарность? Облегчение? Амалия не успела понять.

— Поехали? — спросил он коротко, подойдя.

Она просто кивнула, взяла сумку и пошла за ним, не задавая вопросов.

В салоне минивэна повисла тяжёлая тишина. Шарль сидел, уставившись в окно, и даже Лео, обычно требующий внимания, притих на своей лежанке, словно чувствуя настроение хозяина.

Амалия смотрела на него краем глаза, пытаясь понять, стоит ли что-то говорить. Она знала этот тип молчания — когда человек переживает неудачу внутри себя, перебирает ошибки, прокручивает в голове каждый поворот, каждое нажатие педали. Она видела такое у спортсменов, у политиков, у бизнесменов. Но здесь, в этом замкнутом пространстве, это было особенно ощутимо.

— Квалификация — это ведь не конец, — наконец сказала она, нарушая тишину. Голос прозвучал мягче, чем она планировала. — Завтра гонка. Нужно будет приложить немного больше усилий, но ты справишься. Ты ведь дома.

Шарль повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах была усталость и раздражение — не на неё, на ситуацию.

— Всё не так просто, Амалия. — Он выдохнул, и в этом выдохе слышалось разочарование. — Давай не будем об этом.

Она кивнула и отвернулась к окну.

Не будем так не будем.

Но внутри неё уже включился профессиональный режим. Она не могла это контролировать — анализировать, структурировать, запоминать. Это было сильнее неё.

Как он реагирует на неудачу, — думала она, краем глаза наблюдая за его отражением в стекле. — Замыкается. Уходит в себя. Не хочет говорить, не хочет, чтобы его утешали. Это не поза, не игра — это защитный механизм. Он переваривает поражение в одиночестве.

Она вспомнила, как он вчера рассказывал о своих «режимах тишины», о том, как уезжает за город и просто едет. Сейчас он был именно в таком состоянии — закрытый, недоступный, сконцентрированный на внутреннем диалоге.

Интересно, о чём он думает? О том, где потерял те самые десятые? О том, что скажет команда? О том, что скажет мама? Или просто прокручивает в голове круг за кругом, пытаясь найти ошибку?

Машина въехала в туннель, и на несколько секунд их окружила темнота. В полумраке Амалия видела его профиль — чёткий, напряжённый, красивый в своей уязвимости.

Для статьи это золото, — подумала она. — Показать, как чемпион справляется с поражением. Не тот отполированный пиар-образ, а настоящего человека, который злится, расстраивается, но не показывает это миру. Который держит удар внутри.

Но где-то глубоко внутри, под слоем профессионального анализа, шевелилось что-то ещё. Что-то, что хотело не записывать, а просто быть рядом. Молча. Как те друзья, о которых он рассказывал — которые просто приезжают и сидят рядом.

Не смей, Видаль. Ты здесь не для этого.

Когда машина остановилась у его дома, Амалия приняла решение.

— Слушай, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Завтра гонка. Ты будешь с семьёй, с командой... Ты уверен, что моё присутствие будет уместно? Может, мне лучше сразу поехать в Ниццу?

Шарль посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Разочарование?

— Что, Видаль, получила Ферстапена и теперь отлыниваешь от работы? — спросил он, и в голосе проскользнула знакомая усмешка.

Амалия облегчённо выдохнула. Шутит — значит, отпускает.

— О, ты угадал, — закатила она глаза, но на душе стало теплее от того, что он хотя бы пытается вернуться в норму. — Визитку Макса я уже в рамочку оформила, можно и расслабиться.

Шарль усмехнулся, но потом его лицо стало серьёзным.

— Если серьёзно, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, — ты нужна мне завтра.

Амалия замерла.

Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом понеслось вскачь, сбивая дыхание.

Что?

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было игры. Только усталость и что-то, чему она боялась дать название.

— Я... — начала она.

— Не знаю, зачем я это сказал, — перебил он, отводя глаза. — Просто вырвалось. — Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их. — Привык уже, что ты рядом. За эти дни... привык.

Амалия молчала, потому что не знала, что сказать. Внутри всё бурлило — страх, радость, смятение, надежда, которую она тут же задавила.

Привык. Он привык. Это ничего не значит. Просто привычка. Как Лео. Как кофе по утрам.

Но сердце отказывалось слушать логику.

— Ладно, — она прокашлялась, прогоняя хрипоту из голоса. — Тогда... до завтра.

Шарль кивнул и вышел из машины, забрав Лео. Амалия смотрела, как он идёт к подъезду — уставший, напряжённый, но всё равно красивый. У самой двери он обернулся и помахал ей — коротко, будто между прочим.

Она помахала в ответ, и машина тронулась.

Амалия сидела на заднем сиденье, прижимая к груди сумку, и смотрела, как огни Монако уплывают назад, сменяясь темнотой приморского шоссе. Слева чёрной бездной лежало море, справа проплывали огоньки прибрежных вилл.

Мысли разбегались, не желая собираться в стройные ряды.

Он сказал, что я нужна ему завтра. Он сказал, что привык, что я рядом.

Она попыталась проанализировать это профессионально. Что это значит в контексте пари? Очередной ход? Способ заставить её поверить, растрогаться, сдать позиции?

Но тогда зачем он так смотрел? Зачем этот тон? Зачем эти слова, которые «просто вырвались»?

Амалия закрыла глаза и откинулась на сиденье. Перед внутренним взором встал сегодняшний день. Утро с его мамой — тёплое, почти семейное. Прогулка по паддоку, когда он вёл её за руку. Встреча с Максом — этот невероятный подарок, который он сделал ей, даже не спрашивая, просто потому что... почему?

Потому что он знал, что это важно для меня. Потому что он слушал, когда я говорила о своей работе. Потому что он...

Она оборвала мысль.

Не смей. Не приписывай ему то, чего нет.

Но воспоминания накатывали одно за другим. Его объятия, когда она бросилась к нему благодарить. То, как он на секунду прижал её к себе, прежде чем она отстранилась. То, как он попросил удачи, и она пожелала — искренне, без игры. То, как он молчал в машине, переживая поражение, и она сидела рядом, не мешая.

Я начинаю его понимать, — думала она. — Не как объект статьи, а как человека. Я знаю, как он злится, как переживает, как замыкается. Я знаю, что он любит маму, что у них традиция со стрижками, что он обожает свою собаку. Я знаю, что он боится одиночества, хотя говорит, что научился с ним жить.

Она открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Из темноты на неё смотрела женщина с тёмными кудрями и растерянными глазами. Женщина, которая поклялась больше никогда не быть слабой. Которая построила карьеру на том, что не верит ни одному слову в этом мире. Которая выжила, потому что научилась не чувствовать.

— Что ты делаешь, Видаль? — прошептала она своему отражению. — Ты собираешь материал или теряешь себя?

Материал, — ответил профессиональный голос. — Ты узнала его лучше, чем любой другой журналист. Твоя статья будет бомбой. Ты станешь главным голосом в мире автоспорта. Это твоя цель.

Но другой голос, тот, что она так старательно душила последние месяцы, тихо шептал:

А если цель уже не та? Если важнее стало не написать, а понять? Не разоблачить, а быть рядом?

Амалия тряхнула головой, отгоняя эти мысли.

— Это просто адреналин, — сказала она вслух. — Просто усталость. Просто игра, в которой я забыла правила.

Но слова звучали фальшиво.

Она вспомнила, как он сказал: «Привык уже, что ты рядом». И поняла, что сама привыкла. Привыкла к его улыбке по утрам. К его подколам. К его молчанию. К его собаке, которая встречает её как родную. К его маме, которая смотрит на неё с пониманием.

Я привыкла к нему. К его миру. К его жизни.

Машина нырнула в туннель, и на несколько секунд Амалия осталась в полной темноте.

— Пошел ты, Леклер, — выдохнула она.

Потому что самое страшное было не в том, что она начинала что-то чувствовать. Самое страшное было в том, что она переставала это отрицать.

Машина вынырнула из туннеля, и впереди засияли огни Ниццы. Дома. Скоро она будет дома.

25 мая, воскресенье. Монако, Гран-при

Утро воскресенья встретило Амалию плотными облаками, которые, впрочем, не обещали дождя — в Монако даже погода подчинялась законам гоночного уик-энда и должна была быть идеальной для главной гонки года. Она стояла у окна своей квартиры в Ницце, допивая кофе, и пыталась убедить себя, что всё идёт по плану.

План был прост: собрать материал, написать статью, выиграть пари. Всё остальное — шум.

Но шум в голове не умолкал со вчерашнего вечера. Его слова: «Ты нужна мне завтра». Его взгляд. То, как он сказал, что привык, что она рядом.

Это ничего не значит, — убеждала она себя. — Просто привычка. Просто игра. Просто...

Она тряхнула головой, допила кофе и вызвала такси.

***

Дорога до Монако заняла меньше времени, чем обычно — воскресное утро было щедрым на свободные трассы. Амалия смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи и думала о том, что за какие-то несколько дней этот маршрут стал для неё привычным. Слишком привычным.

Это просто работа, Видаль. Просто точка на карте.

Лифт в здании Шарля она вызвала уже без подсказок — пальцы сами нажали нужный этаж. Подъём был быстрым, и когда двери открылись прямо в просторную прихожую, Амалия ожидала привычной встречи — цокота коготков по паркету, радостного лая, тёплого носа, тычущегося в ноги.

Тишина.

— Лео? — позвала она, проходя в гостиную. — Малыш?

Никто не выбежал навстречу. В квартире было тихо, только откуда-то из глубины доносился приглушённый шум воды — душ, поняла она.

Амалия прошла в гостиную и остановилась, как вкопанная.

В углу комнаты, там, куда она раньше не смотрела — всё внимание было занято диваном, столом, окнами с видом на море, — стоял белый рояль.

Огромный, величественный, он занимал добрую треть стены и выглядел так неожиданно в этой современной, минималистичной квартире, что Амалия на секунду забыла, как дышать. Белый глянец отражал утренний свет, падающий из окон, и казалось, что инструмент светится изнутри.

Амалия медленно подошла ближе, не в силах отвести взгляд. Провела пальцем по крышке — ни пылинки. За ним явно ухаживали, его явно любили.

И вдруг воспоминание накрыло её с головой.

Япония. Тот вечер в клубе, когда всё только начиналось. Их первый разговор вне паддока, вне игры.

Амалия стояла перед белым роялем и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное.

Он помнил. Он помнил тот разговор.

— Привет.

Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась.

Шарль стоял в дверях гостиной — уже одетый в джинсы и футболку, с влажными после душа волосами. Он смотрел на неё с лёгким любопытством, переводя взгляд с неё на рояль и обратно.

— Я не слышала, как ты вышел, — сказала Амалия, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Засмотрелась. Прости.

— Ничего страшного. — Он подошёл ближе, остановившись в паре метров от неё. — Красивый, правда?

— Очень. — Она снова посмотрела на инструмент. — Я раньше не замечала его. Странно.

— Он в углу, не бросается в глаза. — Шарль пожал плечами. — Я специально так поставил. Чтобы не напоминал постоянно о себе. Чтобы садиться, только когда действительно хочется.

Амалия кивнула, понимая. А потом вдруг повернулась к нему, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который она обычно приберегала для самых интересных интервью.

— Помнишь, в Японии ты говорил, что покажешь, как играешь?

Шарль замер. В его глазах мелькнуло удивление — он явно не ожидал этого вопроса. Не сейчас, не здесь, не после всего, что было.

— Видаль, — протянул он с лёгкой усмешкой, — хочешь, чтобы твоё сердце окончательно растаяло передо мной?

— Не обольщайся, — фыркнула она, но в голосе не было привычной колкости. — Просто интересно. Ты столько рассказывал про Филиппа Гласса, про то, как это очищает... Я хочу понять.

Шарль смотрел на неё долго, изучающе. Потом кивнул.

— Хорошо.

Он подошёл к роялю, откинул крышку и сел на банкетку. Его пальцы легли на клавиши — уверенно, привычно, будто он делал это каждый день.

Амалия замерла, боясь дышать.

Первые звуки были тихими, почти незаметными. Простая последовательность нот, которая начала повторяться — снова и снова, раз за разом. Медленно, почти незаметно, паттерн начал меняться — одна нота смещалась, другая добавлялась, третья уходила. Музыка текла, как вода, как время, как бесконечная трасса, по которой можно ехать вечно.

Амалия смотрела на его руки — сильные, с едва заметными шрамами на костяшках, которые она раньше не замечала. Они двигались по клавишам с той же точностью, с какой он управлял болидом на трассе — выверенно, чувственно, почти интимно.

Она перевела взгляд на его лицо. Глаза были закрыты. Он не играл — он жил этой музыкой. Каждая нота проходила через него, оставляя след на лице — то лёгкое напряжение, то расслабление, то тень улыбки.

Господи, — подумала Амалия, и мысль была чёткой, как никогда. — Он совсем другой. Не тот самоуверенный принц паддока, не тот манипулятор, который затеял это дурацкое пари. А настоящий. Уязвимый. Красивый.

Она поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Что внутри разливается что-то огромное, тёплое, пугающее. Что впервые за долгое время она не анализирует, не записывает, не раскладывает по полочкам — а просто чувствует.

Музыка нарастала, паттерны усложнялись, но в основе оставалась та же бесконечная повторяемость, которая завораживала и очищала. Как долгая гонка. Как бесконечная трасса. Как его жизнь.

А потом всё стихло.

Последняя нота растаяла в тишине, и Шарль открыл глаза. Несколько секунд он сидел неподвижно, возвращаясь в реальность, а потом повернулся к ней.

Амалия стояла, прижав руки к груди, и смотрела на него с таким выражением, которое он видел впервые. Не насмешка, не скепсис, не профессиональный интерес. Что-то другое.

— Ну как? — спросил он тихо, и в его голосе не было привычной самоуверенности. Только лёгкая неуверенность, будто ему действительно было важно её мнение.

Амалия моргнула, прогоняя наваждение.

— Это было... — Она замолчала, подбирая слово. — Невероятно. Я не ожидала.

— Чего не ожидала?

— Что ты действительно так играешь. — Она покачала головой. — Я думала, ты преувеличиваешь. Или просто хочешь казаться глубже, чем есть. А ты... — Она замолчала, не зная, как продолжить.

— А я? — Он приподнял бровь, но в этом жесте не было насмешки.

— А ты настоящий, — выдохнула она.

Повисла тишина. Они смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше, чем в любых словах.

Потом Шарль усмехнулся — но усмешка вышла мягкой, почти смущённой.

— Спасибо, Видаль. Это, наверное, самый честный комплимент, который я слышал за последние годы.

— Не привыкай, — автоматически ответила она, возвращаясь в привычное русло. — Сейчас снова начну тебя бесить.

— Я знаю. — Он встал из-за рояля и подошёл к ней. — И, честно говоря, с нетерпением жду.

Она хотела ответить колкостью, но не успела — потому что в этот момент из кухни выбежал Лео с радостным лаем и бросился к ней, требуя внимания.

— Лео! — Амалия рассмеялась, присаживаясь на корточки. — Привет, малыш! Где ты был?

— Он был на кухне, доедал завтрак, — пояснил Шарль. — У него режим: сначала еда, потом гости.

— Рационально, — хмыкнула Амалия, почёсывая пса за ухом.

Лео довольно жмурился, виляя хвостом, и в этой сцене было столько домашнего уюта, что Амалия на секунду забыла, где находится и зачем.

— Нам пора, — напомнил Шарль, взглянув на часы. — Через сорок минут нужно быть в паддоке.

— Да, конечно. — Амалия поднялась, отряхивая джинсы. — Я только сумку возьму и...

Она не договорила. Потому что, вставая, задела локтем чашку с остатками кофе, которую Шарль, видимо, оставил на журнальном столике. Чашка опрокинулась, и тёмная жидкость выплеснулась прямо на её белую футболку.

— Чёрт! — Амалия отскочила, но было поздно. На груди расплывалось огромное коричневое пятно.

— Осторожнее, — Шарль подошёл ближе, оценивая масштаб катастрофы. Пятно было серьёзным — футболка безнадёжно испорчена.

— Господи, — простонала Амалия, глядя на себя. — У меня нет запасной. Я не думала, что придётся переодеваться. Что мне теперь делать?

Шарль посмотрел на часы, потом на неё, потом снова на часы.

— Переодеться, — сказал он спокойно. — У меня есть футболка.

— Что? — Амалия подняла на него глаза. — Нет, я не могу...

— Видаль, у нас нет времени на споры. — Он уже шёл в спальню. — Через полчаса нам выезжать. Ты не поедешь в паддок в кофейной футболке. Это Монако, там камеры на каждом шагу.

Она хотела возразить, но понимала, что он прав. Паддок Монако в день гонки — это миллион фотографов, сотни камер, десятки журналистов. Если она появится там в испачканной футболке, это станет новостью номер два после результатов гонки.

Шарль вернулся через минуту с белой футболкой в руках.

— Держи. — Он протянул ей. — Ванная там. Переодевайся, я пока вызову машину.

Амалия взяла футболку, даже не взглянув на неё, и скрылась в ванной.

Она быстро стянула испорченную футболку и бросила её в раковину. Потом развернула ту, что дал Шарль.

Это была обычная белая футболка — мягкая, явно качественная, с логотипом его мерча на груди. Амалия надела её, даже не взглянув в зеркало — времени не было. Поправила волосы, убедилась, что пятен не осталось, и вышла.

— Готова? — спросил Шарль, уже стоя у лифта с Лео на поводке.

— Да. — Она подошла к нему. — Спасибо. Я верну.

— Не надо. — Он нажал кнопку вызова. — Оставь себе.

Амалия хотела съязвить, но в этот момент двери лифта открылись, и они вошли.

Только в машине, когда они уже ехали в паддок, Амалия случайно посмотрела вниз и замерла.

На футболке, прямо у ворота, был небольшой логотип. А на спине... Она повернулась, пытаясь разглядеть в окне отражение, и похолодела.

На спине огромными цифрами было выбито: 16.

— Шарль, — сказала она тихо. — Это твоя футболка. С твоим номером.

Он посмотрел на неё и усмехнулся.

— Я же сказал: оставь себе. Тебе идёт.

— Но... — Она не знала, что сказать. — Я не могу ходить по паддоку в твоей футболке. Меня же...

— Что? — перебил он. — Примут за мою фанатку? — Он усмехнулся. — Видаль, ты уже четвёртый день ходишь за мной хвостом. Все в паддоке знают, что ты моя... — Он сделал паузу, подбирая слово. — Что ты работаешь со мной. Футболка ничего не изменит.

— Твоя кто?

— Скажем так: временно прикреплённый журналист. — Он улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Расслабься. Это просто футболка.

Амалия смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается.

Воздух в паддоке в день Гран-при Монако всегда особенный. Он густой, тягучий, пропитанный адреналином, потом и тем особым напряжением, которое бывает только перед большой битвой. Сегодня здесь было особенно людно — фанаты облепили все ограждения, фотографы заняли каждую более-менее удобную позицию, журналисты с камерами и микрофонами охотились за последними комментариями перед тем, как пилоты скроются в кокпитах.

Амалия шла рядом с Шарлем, держа поводок Лео, и чувствовала, как напряжение передаётся даже через воздух. Обычно шумный, улыбчивый, готовый к общению с прессой, сегодня он был собран, как пружина. Отвечал коротко, смотрел прямо перед собой, не отвлекаясь на приветствия.

— Как настрой? — спросила она, когда они лавировали между группами людей.

Шарль повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах не было привычной искры — только сосредоточенность и тень усталости.

— Настрой боевой, — ответил он, и голос звучал ровно, без эмоций. — Но чтобы победить, придётся очень постараться. — Он помолчал секунду. — Не знаю. Может, должно произойти чудо?

Амалия не нашлась, что ответить. Она просто кивнула, давая понять, что слышит и понимает.

Они вошли в моторхоум Ferrari, и в ту же секунду их окружили. Менеджеры, пресс-атташе, инженеры — все хотели последних указаний, последних слов, последних подтверждений. Шарля буквально выдернули из её поля зрения, уводя вглубь.

Амалия осталась с Лео на поводке посреди этого хаоса. Пёс смотрел на неё вопросительно, будто спрашивая: «А мы? Что теперь?»

— Пойдём, малыш, — сказала она тихо и направилась к веранде, куда пропуск был только у самых близких.

Здесь было тише. Стеклянные двери отсекали шум паддока, оставляя только приглушённый гул. Несколько диванов, столики с напитками, огромные мониторы на стенах, транслирующие происходящее на трассе. Идеальное место для наблюдения.

Артур заметил её первой.

— Привет, красотка! — Он поднялся с дивана и расплылся в своей хулиганской улыбке. — А мы уж думали, ты нас бросила.

Амалия улыбнулась в ответ, но Артур уже перевёл взгляд на её футболку. Его брови поползли вверх, а на лице появилось выражение театрального удивления.

— Ого! — Он присвистнул. — Успела прикупить мерч? Надо же, а я думал, эти футболки солд-аут уже месяц. — Он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Интересно, где ты такую достала?

Амалия посмотрела вниз и только сейчас осознала всю катастрофу ситуации. Белая футболка, маленький логотип на груди — и огромная цифра 16 на спине, которую она, конечно, не видела, но Артур видел прекрасно.

— Чёрт, — прошипела она, чувствуя, как щёки заливает краской. — Если я начну объяснять, что это всё случайность, ты поверишь?

Артур задумался, склонив голову набок.

— М-м-м... — Он изобразил муки выбора. — Если честно? Вряд ли.

— Класс, — закатила она глаза, но в голосе не было злости. Только досада.

Она уже собралась что-то добавить, но заметила Паскаль, которая сидела на диване в углу веранды с чашкой кофе в руках. Женщина смотрела на неё с тёплой, понимающей улыбкой.

— Здравствуйте, — Амалия подошла к ней, радуясь возможности сбежать от насмешек Артура.

— Амалия, дорогая, — Паскаль похлопала по дивану рядом с собой. — Присаживайся. — Она посмотрела на футболку, но ничего не сказала — только в глазах мелькнуло что-то, чему Амалия не решилась дать название. — Как продвигается работа?

Амалия опустилась на диван, устраивая Лео рядом. Пёс тут же улёгся, положив голову ей на колени.

— Неплохо, — ответила она честно. — Остались последние детали, которые нужно обсудить с Шарлем. А потом начну писать полноценную статью.

— Дорогая, я жду с нетерпением! — Паскаль улыбнулась. — Знаешь, я прочитала несколько твоих работ. У тебя талант видеть то, что другие не замечают.

— Спасибо, — Амалия почувствовала, как от этих слов внутри разливается тепло. — Стараюсь.

— Не старайся, — мягко поправила Паскаль. — Просто будь. Это работает лучше.

Амалия не нашлась, что ответить. Она просто кивнула и перевела взгляд на монитор, где показывали подготовку к старту.

Следующий час Амалия работала.

Ноутбук лежал на столике рядом, и она периодически что-то печатала, но большую часть времени просто смотрела на экран, где мелькали кадры с трассы. Она структурировала в голове то, что уже было. Записи разговоров, наблюдения, детали.

Показать контраст между публичным и частным. Семья — его якорь. Отношение к поражениям — закрывается, уходит в себя, переваривает в одиночестве. Музыка — неожиданная глубина, способ справляться с давлением. Мать — ключ к пониманию его характера.

Она поймала себя на том, что думает о нём не как об объекте, а как о человеке. Сложном, противоречивом, но настоящем.

Это хорошо для статьи, — убеждала она себя. — Глубокий портрет. Именно то, что нужно.

Но где-то внутри шевелилось сомнение: А для кого ты это делаешь? Для читателей? Или для себя?

Она отогнала мысль и сосредоточилась на мониторе.

***

Шарль сжимал руль, чувствуя, как вибрация болида отдаётся в ладонях. Пять кругов до старта. Пять кругов, чтобы собраться, чтобы выкинуть из головы всё лишнее.

Третье место. Не идеал, но и не провал. Впереди Макс и Льюис. Впереди два чемпиона мира, два монстра, которые не ошибаются.

— Шарль, как слышно? — голос гоночного инженера в наушниках.

— Отлично, Хавьер. — Он сделал глубокий вдох. — Машина?

— Всё в порядке. Температуры в норме. Помни про медленные повороты — там сегодня скользко.

— Понял.

Красный свет сменяет зелёный. Пелотон срывается с места.

Первый круг — позиции сохраняются. Шарль держится за Льюисом, чувствуя, как жар от его выхлопных труб лижет переднее антикрыло. Слишком близко, слишком опасно, но по-другому здесь не обогнать.

— Шарль, Ландо чуть шире вышел из поворота, есть окно? — голос инженера.

— Нет, закрыл. Жду.

Второй круг. Третий. Четвёртый.

Он атакует, пробует, ищет слабые места. Но Ландо опытен — закрывает все траектории, не оставляет ни миллиметра.

— Шарль, шины начинают падать. Береги резину.

— Знаю.

Десятый круг. Пятнадцатый. Двадцатый.

Дистанция до Ландо — полсекунды. До Макса — две с половиной. Он едет на пределе, выжимая из машины всё, но этого мало. Сегодня мало.

— Шарль, у Рассела проблемы с коробкой, он пропускает. Может, сработает подрезать его на пит-стопе.

— Понял.

Двадцать пятый круг. Он заезжает на пит-стоп. Механики работают молниеносно — 2.3 секунды. Идеально. Он выезжает — впереди Ландо, но Рассел пропустил, и теперь между ними чистая трасса.

— Давай, Шарль, догоняй. Он на старых шинах, у тебя преимущество.

Он жмёт. Каждый поворот — на грани, каждый миллиметр — риск. Он сокращает дистанцию. Полсекунды. Три десятых. Одна десятая.

Он уже видит его заднее антикрыло, уже чувствует запах его резины.

И тут — удар.

Сзади. Кто-то влетел в него в шпильке. Разворот. Мир кувыркается перед глазами. Болид замирает, упёршись в барьер.

— Шарль! Шарль, ты в порядке?!

— Да, чёрт возьми! — Он орёт, но это не от боли, от ярости. — Кто?

— Антонелли. Не справился, влетел в тебя. Машина? Двигатель?

Шарль смотрит на приборы. Двигатель работает. Коробка — даёт включить передачу. Переднее антикрыло — повреждено, но держится.

— Еду. — Он выжимает сцепление и выруливает обратно на трассу.

— Ты десятый. Потерял много. Сможешь отыграть?

— Посмотрим.

***

Амалия вскрикнула, когда на экране красный болид врезался в барьер.

— Нет! — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

Рядом Артур выругался по-французски. Паскаль замерла, вцепившись в подлокотник дивана.

Лео поднял голову с колен Амалии и жалобно заскулил. Пёс не понимал, что происходит, но чувствовал напряжение людей.

— Он в порядке? — спросила Амалия, не отрывая взгляда от экрана, где камера показывала разбитый болид Стролла и Шарля, который уже выруливал обратно.

— Да, — выдохнул Артур. — Судя по всему, да. Машина едет.

— Но позиции... — начала Амалия.

— Плевать на позиции, — резко сказал Артур, и в его голосе впервые не было шутливости. — Главное, что живой.

Амалия смотрела на экран, где красная точка снова набирала скорость, и чувствовала, как колотится сердце. Слишком сильно. Слишком быстро.

Это просто адреналин, — убеждала она себя. — Ты переживаешь за исход гонки. За материал. За...

Она не договорила.

***

Шарль ехал на ярости.

Десятое место. Потом девятое. Потом восьмое. Он обгонял одного за другим, но это было не удовольствие — это была работа. Тяжёлая, грязная, выматывающая работа.

— Осталось пять кругов. Ты седьмой. Впереди Пьер, до него полторы секунды.

— Вижу.

Он догнал Пьера. Обменялся парой жестов — старые друзья, но на трассе нет друзей. Пьер пропустил — нехотя, но чисто.

— Шестой. Впереди Джордж. Три секунды.

— Маловато.

— Давай, Шарль, ты можешь.

Он выжал всё. Абсолютно всё. Машина визжала, резина сыпалась, но он ехал. На пределе. За гранью.

Джордж ошибся в последнем повороте — чуть шире, чем надо. Шарль нырнул во внутреннюю траекторию, чувствуя, как стена проходит в миллиметре от зеркала.

— Пятый! Ты пятый! Отлично, Шарль!

Он пересёк финишную черту и выдохнул.

Пятый. Не подиум. Не победа. Пятый.

В наушниках голос инженера: «Отличная работа, учитывая обстоятельства». Шарль ничего не ответил. Он просто смотрел прямо перед собой, чувствуя, как пустота разливается внутри.

Он вылез из кокпита и, даже не взглянув на камеры, направился в моторхоум. Журналисты кричали что-то вслед, операторы бежали рядом, но он не слышал. В ушах стоял только шум — тот особый шум, который бывает после провала.

Он шёл быстро, почти бежал, сжимая перчатки в кулаке. Хотелось одного — закрыться, чтобы никто не видел, не спрашивал, не утешал.

В коридоре моторхоума он столкнулся с матерью.

Паскаль стояла у входа на веранду и, увидев его, шагнула навстречу. Она ничего не сказала — просто обняла. Крепко, по-матерински, прижимая к себе.

Шарль замер на секунду, а потом обнял её в ответ. Закрыл глаза и позволил себе просто быть — не пилотом, не звездой, не объектом для насмешек, а просто сыном.

— Ты самый лучший, — тихо сказала Паскаль ему в плечо. — Слышишь? Самый лучший. Не по результатам, а по тому, кто ты есть.

Шарль ничего не ответил. Просто стоял, чувствуя, как её руки гладят его по спине.

Потом отстранился.

— Спасибо, мам, — сказал он хрипло. — Но тебе лучше ехать домой. Мне нужно... побыть одному.

Паскаль кивнула, понимая.

— Хорошо. — Она помолчала. — Лео с Амалией. На веранде.

Шарль кивнул.

— Я понял.

Она поцеловала его в щёку и ушла, оставив его одного в коридоре.

***

Амалия всё ещё сидела на диване. Лео по-прежнему лежал у неё на коленях, но теперь он не просто лежал — он буквально вжался в неё, спрятав морду. Из активного, вездесущего пёсика он превратился в грустный комочек шерсти, который тихо поскуливал время от времени.

— Тише, малыш, — шептала Амалия, гладя его по голове. — Всё хорошо. Папа в порядке. Просто расстроен.

Она смотрела на экран, где показывали повтор аварии, и в голове прокручивались мысли.

Для него это был не просто провал. Это домашняя гонка. Это стены, которые помнят каждое его падение. Это толпа, которая ждала победы. И он не смог.

Она понимала его. Понимала ту ярость, которая сейчас, наверное, кипит внутри. Понимала желание закрыться, чтобы никто не видел. Понимала, что сейчас последнее, что ему нужно — это вопросы, утешения, сочувствие.

Я бы уехала, — думала она. — Уехала бы, чтобы не мешать, чтобы дать ему пространство. Но Лео...

Она посмотрела на пса. Он поднял на неё глаза — такие же голубые, как у хозяина, — и в них была такая тоска, что у Амалии сжалось сердце.

— Я не могу тебя бросить, — тихо сказала она ему. — Понимаешь? Не могу.

Лео ткнулся носом ей в ладонь и снова закрыл глаза.

Амалия смотрела на монитор, где показывали финиш, и думала о том, что за эти несколько дней этот пёс стал для неё почти родным. А его хозяин...

Она оборвала мысль.

Не смей, Видаль. Не сейчас.

Но сердце отказывалось слушать логику. Оно колотилось где-то в горле, и это не имело никакого отношения к профессиональному интересу.

Прошло полтора часа с тех пор, как погасли огни на табло, зафиксировав результат, который Шарль будет переживать ещё долго. Полтора часа, за которые Амалия успела выпить две чашки кофе, сделать десяток бесполезных заметок в ноутбуке и раз пятнадцать погладить Лео, который так и не отошёл от переживаний за хозяина.

Пёс лежал у неё на коленях, время от времени поднимая голову и прислушиваясь к звукам за дверью веранды. Он ждал. И Амалия, если честно, тоже ждала. Хотя сама себе в этом не признавалась.

Телефон завибрировал. Сообщение со знакомого номера: «жду у восточного выхода»

Амалия выдохнула — она не осознавала, что задерживала дыхание, пока не прочитала эти слова. Быстро сложила ноутбук в сумку, подхватила Лео на руки и, кивнув на прощание пустой веранде, направилась к выходу.

Восточный выход находился в стороне от основного потока людей — там, где паркуются машины команды и куда редко заглядывают фанаты. Амалия прошла через служебный коридор, миновала пост охраны, где её пропустили без вопросов — видимо, Шарль предупредил, — и вышла на улицу.

Вечернее Монако дышало прохладой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над морем в нежные оттенки розового и золотого. Воздух пах солью и выхлопными газами — тот особенный запах гоночного уик-энда, который въедается в поры и остаётся там навсегда.

Шарль стоял, прислонившись к стене у выхода. Он был уже переодет — чёрные джинсы, худи с натянутым капюшоном, скрывающим половину лица. В этой одежде, в этой позе он был не похож на того уверенного принца паддока, которого знал весь мир. Он был просто парнем, который только что пережил тяжёлый день.

Лео первым заметил хозяина.

Пёс заскулил, заёрзал в руках Амалии и, когда она опустила его на землю, со всех ног бросился к Шарлю. Он не прыгал, не лаял — просто тёрся о его ноги, скулил и тыкался мокрым носом в ладони.

Шарль наклонился и подхватил его на руки.

— Лео, приятель, — голос был хриплым, уставшим. Он прижал пса к груди и закрыл глаза, позволяя собаке облизывать его лицо. — Скучал по мне, да? Я тоже скучал.

Амалия стояла в нескольких метрах и наблюдала за этой сценой. Она не могла отвести взгляд — слишком много было в этом моменте чего-то настоящего, неприкрытого, интимного. Шарль, обнимающий свою собаку, уткнувшийся лицом в тёплую шерсть, — это был не тот образ, который попадает на обложки журналов. Это был просто человек. Уставший, разочарованный, но живой.

Она сдержанно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Когда Шарль отпустил Лео на землю и поднял голову, их взгляды встретились. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше, чем в любых словах.

Амалия не думала. Просто шагнула вперёд и обняла его.

Это было спонтанно, неожиданно даже для неё самой. Она никогда так не делала — не бросалась на шею мужчинам, не выражала поддержку через прикосновения. Но сейчас, глядя на него, такого уязвимого, такого настоящего, она не нашла других слов. Только этот жест.

Она обняла его, прижавшись щекой к его груди, чувствуя под пальцами ткань худи и тепло его тела. Он пах чем-то свежим — наверное, успел принять душ, — и этот запах смешивался с тем особенным ароматом, который она уже научилась узнавать.

Шарль замер на секунду. А потом его руки легли ей на спину — осторожно, почти невесомо. Он не сжимал, не притягивал — просто держал, принимая этот жест.

В этом объятии не было страсти, не было игры, не было расчёта. Только две уставшие души, которые нашли друг в друге временное убежище.

Амалия вдруг осознала, что делает, и отстранилась — но не резко, не испуганно, а мягко, с улыбкой.

— Ты и впрямь приятно пахнешь, — сказала она, и в голосе её дрожала лёгкая усмешка. — Для человека, который только что вылез из болида после аварии. Я впечатлена.

Шарль посмотрел на неё — в его глазах всё ещё была усталость, но к ней примешивалось что-то тёплое.

— Ну спасибо, — ответил он хрипло. — Стараюсь поддерживать имидж. Даже в дни, когда всё идёт не по плану.

Несколько секунд они стояли, глядя друг на друга. Потом он качнул головой в сторону набережной.

— Погуляем?

Амалия нахмурилась.

— Куда? Ты уверен, что ты в том состоянии? — Она помолчала, внимательно всматриваясь в его лицо. — Не стоит из-за этого спора...

— Пожалуйста, Амалия. — Он перебил её мягко, но настойчиво. — Я не хочу ехать сейчас домой. И оставаться наедине с этими мыслями — тоже не хочу. — Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость. — Там, в квартире, слишком тихо.

Она смотрела на него и понимала. Понимала это желание — не быть одному, не прокручивать в голове бесконечный круг ошибок, не тонуть в самокопании. Понимала, потому что сама иногда чувствовала то же самое.

— Хорошо, — кивнула она. — Но если ты решишь, что хочешь помолчать — я не обижусь. Честно.

Он усмехнулся уголком губ.

— Договорились.

Они вышли с территории паддока и двинулись вдоль набережной. Лео бежал рядом, то и дело останавливаясь, чтобы обнюхать очередной столб или заинтересовавшую его трещину в асфальте.

Вечернее Монако было прекрасно. Огни яхт в порту отражались в тёмной воде, создавая причудливые узоры из света и тени. Где-то вдалеке играла музыка — доносилась с одной из яхт, где явно продолжалась вечеринка. Воздух был тёплым, мягким, пропитанным солью и покоем.

Они шли молча. Не потому, что не о чем было говорить, а потому что слова сейчас были лишними. Каждый думал о своём, и эта тишина была уютной, не напрягающей.

Амалия краем глаза наблюдала за Шарлем. Он шёл, засунув руки в карманы худи, глядя прямо перед собой. Лицо его было спокойным, но она видела, как играют желваки — он сжимал челюсть, прокручивая в голове сегодняшнюю гонку.

Он переживает это внутри, — думала она. — Каждый поворот, каждое решение, каждую ошибку. Даже те, что совершил не он.

Она знала этот тип людей — они носят в себе груз ответственности за всё, что происходит вокруг. Даже за то, на что не могут повлиять.

Шарль думал о гонке. О том ударе Антонелли, который стоил ему позиций. О том, как машина вела себя после контакта — слушалась, но не так, как хотелось бы. О том, как он выжимал из неё всё, до последней капли, и всё равно приехал только пятым.

Пятый. Дома. В Монако.

Мысль была горькой, как полынь.

Он вспомнил, как в прошлом году стоял на подиуме, как толпа ревела, как мама плакала от счастья. И как сегодня он просто вылез из машины и ушёл, не глядя на камеры.

Чёрт.

Рядом тихо поскрипывали кроссовки Амалии. Он покосился на неё — она смотрела куда-то в сторону моря, задумавшись о чём-то своём. В этой футболке с его номером она выглядела... уместно. Будто так и должно быть.

Странно, — подумал он. — Раньше меня бесило, когда кто-то вторгался в моё личное пространство. А её присутствие... не бесит. Уже не бесит.

Он отогнал мысль. Не время.

— О чём ты думаешь? — спросил он, нарушая тишину.

Амалия повернула голову и посмотрела на него. В её глазах отражались огни набережной.

— Честно? — Она усмехнулась. — В голове полная каша. Куча мыслей, которые никак не хотят складываться в стройные ряды. — Она помолчала. — А ты?

— Тоже самое, — признался он. — Только у меня каша из одного ингредиента — сегодняшней гонки. И этот ингредиент очень горький.

— Знаешь, говорят, время лечит, — она сказала это без намёка на пафос, скорее констатируя факт.

— Время? — Он хмыкнул. — Время просто заставляет привыкнуть. А привыкать к поражениям я не хочу.

Они прошли ещё несколько метров в тишине.

— Неужели у тебя не осталось твоих журналистских вопросов, которые ты хочешь задать? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Я думал, у тебя бесконечный запас.

Амалия удивлённо приподняла бровь.

— Сейчас? Ты серьёзно?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Мы гуляем, разговариваем. Чем не обстановка для интервью? Плюс, — он усмехнулся, — это отвлечёт меня от самокопания. Выгодный обмен.

— Вообще-то у меня их всегда много, — призналась она. — Просто не уверена, что они будут уместны. После такого дня.

— Я готов, — сказал он просто. — Спрашивай. Что угодно. Хочешь — про гонку, хочешь — про детство, хочешь — про самые глубокие страхи. Сегодня я в том состоянии, когда могу рассказать всё.

Амалия посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, шутит он или нет. Но в его глазах не было игры — только усталость и какая-то странная открытость.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Тогда начну с безобидного. Какие у вас отношения с Артуром? С учётом того, что вы в одной команде, но ты намного выше в спорте, чем он. Это влияет как-то на ваше общение?

Шарль усмехнулся — вопрос явно задел что-то личное, но не болезненное.

— У меня прекрасные отношения со всей семьёй, — начал он, и его голос стал теплее. — Мы очень близки. Мама, Артур, Лоренцо... Мы всегда поддерживаем друг друга. Даже когда я живу в самолётах и отелях, мы созваниваемся почти каждый день.

Он помолчал, подбирая слова.

— Насчёт Артура... — Он покачал головой. — Знаешь, многие думают, что между нами есть какая-то конкуренция или зависть. Особенно когда речь заходит о Ferrari. Но нет. Я безумно рад, что он в команде. Да, я пилот основной, а он — тестовый и резервный. Но это не мешает нам быть братьями.

— Он не завидует? — осторожно спросила Амалия. — Ты не представляешь, сколько я видела историй, где родственники в спорте начинали ненавидеть друг друга из-за разницы в успехе.

— Артур? — Шарль рассмеялся. — Он слишком занят, чтобы завидовать. Он занят тем, чтобы дразнить меня, подкалывать при любой возможности и строить глазки всем симпатичным девушкам, которые попадаются на его пути. — Он посмотрел на Амалию с хитринкой. — Он, кстати, на тебя глаз положил. Я заметил. И не только я — мама тоже заметила.

— О, пожалуйста, — фыркнула она. — Он просто флиртует со всеми подряд. Это у вас семейное?

— Возможно, — усмехнулся Шарль. — Но с тобой — особенно. И знаешь, что самое забавное?

— Что?

— Он никогда так не смотрит на девушек, с которыми я появляюсь. Обычно он их просто игнорирует. А тут прям расстарался.

Амалия закатила глаза, но щёки предательски потеплели.

— Кстати о твоём брате, — сказала она, меняя тему, но в голосе появились возмущённые нотки. — Знаешь, он уверен, что между нами что-то есть.

— О, правда? — Шарль приподнял бровь, изображая удивление. — Интересно, с чего бы он это взял?

— Не знаю, — Амалия развела руками. — Может, с того, что я хожу за тобой хвостом четвёртый день подряд? Или с того, что твоя мама смотрит на меня с таким выражением, будто я уже член семьи?

— У мамы всегда такой взгляд, — отмахнулся он. — Она всех так встречает.

— Ага, конечно, — хмыкнула Амалия. — Особенно когда видит на девушке футболку с номером своего сына. Кстати об этом! — Она развернулась к нему и для убедительности ткнула его кулаком в плечо. — Ты хоть представляешь, как это выглядело? Я захожу на веранду, Артур поднимает глаза, видит меня в этой футболке. Потом говорит что-то про мерч, про то, что он думал, это солд-аут... Я готова была сквозь землю провалиться!

Шарль рассмеялся — впервые за сегодня искренне, открыто. Смех разнёсся по вечерней набережной, и в нём не было ни капли горечи.

— Представляю, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Надо было видеть твоё лицо.

— Для тебя — смешно, а мне теперь перед ним оправдываться, что я не твоя тайная девушка, которая получила доступ к личному гардеробу!

— А ты не моя тайная девушка? — спросил он вдруг, и в его голосе исчезли шутливые нотки. Он остановился и посмотрел на неё в упор. — А между нами разве ничего нет?

Амалия замерла. Посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот самый огонёк, который она видела уже не раз. Не насмешка, не игра. Что-то другое.

— Ты считаешь, что есть? — спросила она, уходя от прямого ответа.

— Вопросом на вопрос, Видаль? — Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Это так по-журналистски. — Он сделал паузу. — Ну, давай порассуждаем. Ты провела со мной почти неделю. Видела меня в самом дерьмовом состоянии. Слышала истории, которые я ни одному журналисту не рассказывал. Познакомилась с моей мамой. Носишь мою футболку. — Он перечислил всё это спокойно, будто констатировал факты. — Как бы ты это назвала? Просто рабочие отношения?

— Хорошие знакомые, — подправила Амалия, дразня его. Но в голосе не было уверенности.

— Ах, всего лишь знакомые? — Он приподнял бровь. — Интересное определение. Значит, со всеми своими знакомыми ты так — обнимаешься у восточных выходов, гуляешь по ночному городу и носишь их личные вещи?

— Ты специально меня бесишь? — она попыталась вернуться в привычное русло перепалки.

— Ты невыносима, Видаль.

— Я знаю. И горжусь этим.

Они продолжили идти, и напряжение, возникшее на секунду, рассеялось, сменившись лёгкостью.

Они говорили обо всём и ни о чём. О том, как трудно найти нормальную пиццу за пределами Италии. О том, что ананасы на пицце — это преступление против человечности, и Амалия, к удивлению Шарля, согласилась.

— Я думал, все журналисты любят провокации, — подколол он.

— Только в работе, — парировала она. — В еде я консерватор.

О путешествиях — Шарль рассказал, как однажды застрял в аэропорту Сингапура на двенадцать часов и чуть не сошёл с ума от скуки. Пришлось пересмотреть все фильмы, которые были закачаны в iPad, и к концу ожидания он знал диалоги из «Форсажа» наизусть.

— Серьёзно? — рассмеялась Амалия. — Ты смотрел «Форсаж»?

— А что такого? — он притворно обиделся. — Там машины, скорость, адреналин. Почти документальное кино о моей жизни.

— Твоя жизнь чуть более легальная, чем у Доминика Торетто, — заметила она.

— Чуть-чуть, — согласился он.

О детстве — Амалия призналась, что в детстве мечтала стать ветеринаром, потому что любила животных. У неё была собака — дворняжка по имени Рози, которая прожила пятнадцать лет и умерла у неё на руках, когда Амалия была в выпускном классе.

— После этого я решила, что больше не заведу собаку, — сказала она тихо. — Не смогу снова через это пройти.

Шарль слушал внимательно, не перебивая.

— Ну, с Лео ты поладила, — заметил Шарль, возвращаясь к лёгкому тону. — Могла бы сделать карьеру. Открыть собачий салон красоты или что-то такое.

— Поздно, — вздохнула она. — Теперь я журналистка. Буду писать разоблачительные статьи до конца дней.

— Звучит как приговор.

— Иногда так и есть.

Они смеялись, подкалывали друг друга, спорили по пустякам. И в этом было что-то невероятно нормальное, человеческое. Не игра, не пари, не война. Просто двое людей, которым хорошо вместе.

Лео бежал рядом, периодически отвлекаясь на свои собачьи дела, и общая картина была такой уютной, что Амалия на секунду забыла, где находится и зачем.

Небо над ними окрасилось в тёмно-синий, зажигались первые звёзды. Огни Монако отражались в воде, создавая иллюзию второго города — подводного, таинственного, прекрасного.

Они не заметили, как дошли до его дома.

Машина уже ждала у подъезда — чёрный седан с включёнными фарами, водитель стоял рядом, готовый открыть дверь.

— Поднимешься? — спросил Шарль, останавливаясь. — Предложение переночевать у меня по-прежнему в силе.

Он улыбался, но в этой улыбке не было прежней самоуверенности. Только лёгкая надежда и, кажется, страх отказа.

— Ответ прежний, — Амалия пожала плечами, но в её голосе не было привычной колкости. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Но спасибо. За предложение. И за сегодняшний вечер.

Она помолчала, подбирая слова.

— Слушай, Шарль... — Она замялась, но заставила себя продолжить. — Я понимаю, что я далеко не первая, кто скажет тебе это. И наверное, не последняя. Но я скажу всё равно.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Сегодня была тяжёлая гонка. Ты сделал всё, что мог. Правда. Тот контакт, эта авария — это не твоя вина. Антонелли просто не справился, такие вещи случаются. — Она говорила спокойно, без навязчивого сочувствия. — А то, как ты отыграл после неё... Я смотрела по мониторам. Ты обгонял одного за другим, ты выжимал из машины максимум. Пятое место после такой аварии — это не провал. Это характер.

Шарль смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность?

— Знаешь, — сказал он тихо, — обычно после таких гонок все говорят: «Не переживай, в следующей будет лучше». Или «Ты всё равно лучший». Это ничего не значит. Просто слова.

— А мои слова значат?

— Твои — да. — Он усмехнулся. — Потому что ты не пытаешься меня утешить. Ты просто... констатируешь факты. Как в своих статьях. Только без желания укусить.

— Я кусаюсь только когда надо, — парировала она, но улыбнулась.

— Я заметил. — Он помолчал. — Я благодарен, что ты провела этот вечер со мной. Да и вообще... что была рядом весь этот уикенд.

Амалия улыбнулась.

— Знаешь, мне даже понравилось в Монако.

Шарль усмехнулся, возвращаясь к привычному тону.

— А по-другому и быть не могло. Это же моё родное княжество. Я тут король.

— Вижу, ты приходишь в себя, — рассмеялась она.

— Стараюсь. С твоей помощью.

Амалия наклонилась к Лео, который сидел у ног хозяина, терпеливо дожидаясь окончания разговора.

— Пока, малыш, — она чмокнула пса в макушку и почесала за ухом. — Я буду скучать по тебе. Смотри, не давай ему сильно расстраиваться из-за гонок, ладно?

Лео радостно лизнул её в ответ, виляя хвостом.

Шарль открыл дверцу машины и подождал, пока она сядет.

— Пока, — просто сказала Амалия.

— Видаль, — он наклонился, заглядывая в салон. — Я всё ещё жду.

Она моргнула, не понимая.

— Чего?

— Того разговора. В Имоле. Помнишь? — Он подмигнул. — Ты сказала, что тебе нужно время разобраться в себе. Я жду.

Амалия открыла рот, чтобы ответить, но он уже захлопнул дверцу и отошёл в сторону.

Машина тронулась.

Он стоял и смотрел вслед удаляющимся огням, пока они не скрылись за поворотом.

В руках у него был поводок Лео, но пёс, кажется, тоже смотрел в ту сторону, куда уехала машина.

— Ну что, друг, — тихо сказал Шарль, погладив пса по голове. — Пошли домой.

Но сам не двигался с места.

Что ты делаешь, Леклер?

Он задал себе этот вопрос и не нашёл ответа.

Всё шло по плану. Она была рядом весь уик-енд. Она видела его настоящего — с мамой, с Лео, с провалом в гонке. Она должна была проникнуться, поверить, расслабиться. И она расслабилась — вон, даже обняла его сама, без просьб. Даже футболку его носит, хоть и ругается.

Всё шло по плану.

Тогда почему, когда она уехала, внутри появилась эта пустота? Почему хотелось, чтобы она осталась? Не для того, чтобы продолжать игру, не для того, чтобы приблизить её поражение. А просто... чтобы была рядом?

Это просто привычка, — убеждал он себя. — Ты привык, что она здесь. Четыре дня почти неразлучно — конечно, теперь кажется, что чего-то не хватает. Это пройдёт.

Он вспомнил, как она обняла его у восточного выхода. Как прижалась щекой к его груди, как пахли её волосы — чем-то цитрусовым и свежим. Как тепло стало на секунду, будто внутри что-то щёлкнуло и включилось.

Это просто реакция на стресс, — подумал он. — Ты был в дерьмовом состоянии, она проявила эмпатию. Любой бы на это отреагировал.

Любой. Но не любой потом полтора часа гулял бы с ней по ночному городу, смеясь над дурацкими шутками и чувствуя, как напряжение отпускает.

— Чёрт, — выдохнул он в пустоту.

Лео поднял голову и вопросительно посмотрел на хозяина.

— Всё нормально, друг, — сказал Шарль. — Просто... я, кажется, играю в игру, в которой главное — не проиграть самому себе.

Он вспомнил, как она дразнила его, называя «хорошими знакомыми». Как глаза её смеялись, когда она говорила, что задела его эго. Как она смотрела на него, когда думала, что он не видит.

Ты слишком много думаешь, Леклер. Это просто работа. Просто пари. Просто...

Он не договорил мысль, потому что внутри что-то сопротивлялось этому «просто».

— Ладно, — сказал он вслух. — Пошли. Завтра новый день.

Он подхватил Лео на руки и направился к подъезду. Но перед тем как войти, обернулся и посмотрел на дорогу, по которой уехала машина.

Пусто.

***

Машина плавно катила по приморскому шоссе, унося её прочь от огней Монако. Амалия сидела на заднем сиденье, прижимая к груди сумку, и смотрела в окно.

Мысли крутились в голове, как белка в колесе.

Сегодня было столько всего. Слишком много.

Она прокручивала в памяти каждую минуту этого долгого дня. Утро, белый рояль, его игра — это было так неожиданно, так красиво, так... пронзительно. Она до сих пор слышала ту мелодию, бесконечно повторяющийся паттерн, который завораживал и очищал.

Он совсем другой, когда играет. Не тот самоуверенный принц, не тот манипулятор. А настоящий. Уязвимый.

Потом футболка, которую он ей дал, и реакция Артура. Это было неловко, но в то же время... приятно? Нет, не приятно. Просто... она поймала себя на том, что ей нравится носить эту футболку. Что в ней есть что-то уютное, домашнее.

Это просто кусок ткани, Видаль. Не придумывай.

Гонка, авария, её собственный испуг, когда красный болид врезался в барьер. Она помнила, как сердце ухнуло куда-то вниз, как перехватило дыхание, как она вскрикнула, не успев подумать.

Это просто адреналин. Просто переживание за исход. Ты же за всех переживаешь.

Но она знала, что это неправда. За других она так не переживала.

И эта прогулка — тихая, тёплая, почти интимная. Их разговоры ни о чём и обо всём сразу. Его смех, когда она шутила. Его взгляд, когда она говорила о собаке. Его вопрос: «А между нами разве ничего нет?»

Что на это ответить? Что я сама думаю?

Она попыталась посмотреть на ситуацию профессионально. По полочкам, как учила себя годами.

Итак, что она имеет по итогам уик-енда в Монако?

Во-первых, эксклюзивный доступ. Она была с ним везде — дома, в паддоке, в боксах. Она видела его с мамой, с братом, с собакой. Она видела его уязвимым после провала. Это материал, за который любой журналист продал бы душу.

Во-вторых, интервью с Максом. Это отдельная победа. Шарль устроил это для неё. Просто так. Не прося ничего взамен. Это открывало двери, о которых она могла только мечтать.

В-третьих, она узнала Шарля лучше, чем любого другого пилота за всю свою карьеру. Не как объект для статьи, а как человека. Со всеми его противоречиями, слабостями, неожиданными глубинами. Она знала, что он любит маму и боится её потерять. Что он обожает свою собаку и считает её семьёй. Что он играет на рояле, когда голова идёт кругом. Что после поражений он закрывается в себе, но с ней почему-то не закрылся.

Для статьи это идеально. Полный, объёмный портрет. Сенсация, которая принесёт изданию тысячи новых читателей.

Да, всё шло по плану. Даже лучше, чем по плану.

Но почему тогда внутри так неспокойно?

Амалия закрыла глаза и увидела его лицо — когда он играл на рояле, когда обнимал Лео, когда смотрел на неё у восточного выхода.

Не думай об этом, — приказала она себе. — Это просто работа. Просто игра. Просто...

Но слова не помогали.

Он сказал, что ждёт. Что ждёт, когда она разберётся в себе. Что это значит? Что он чувствует? Или это просто часть игры — заставить её поверить, что ему не всё равно?

А если не часть игры? Если правда?

Она открыла глаза и посмотрела в окно. Огни Ниццы приближались, обещая покой и безопасность.

По крайней мере, всё спокойно, — подумала она, пытаясь убедить себя. — Дела налажены, интервью с Максом будет, карьера идёт в гору. С Шарлем — материал, который выстрелит. Всё как я хотела.

Машина въехала в город.

Но чаще всего, — пришла неожиданная мысль, — проблемы приходят оттуда, откуда их не ждёшь.

____________________

Всем привет! Спасибо за такой актив) ловите вторую часть.
Этап в Монако окончен, делитесь впечатлениями от него) в тгк обсудим следующий этап, что там будет. Так же атмосфера ко всему гран-при в Монако)