Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

22 мая, четверг. Монако, пресс день.

Раннее утро втискивалось в салон автомобиля робким, еще не жарким солнцем, которое золотило верхушки пальм и бетонные изгибы трассы, ведущей в княжество. За тонированными стеклами «Мерседеса» мир казался приглушенным, сонным, существующим где-то на периферии. Внутри же, на заднем сиденье, кипела своя, тихая и ядовитая жизнь.

Амалия даже не смотрела в окно. Её мир сейчас сузился до экрана телефона, на который она смотрела с такой концентрацией, будто пыталась прожечь его взглядом. Большим пальцем правой руки она методично, почти агрессивно, водила по списку в заметках. Каждое нажатие было резче предыдущего.
1)– Прибытие, встреча с пилотом. Палец резко дернулся вниз, оставляя след на стекле.
2)– Брифинг команды. Обсуждение медиа-стратегии. Она мысленно застонала. Стратегия. С этим типом никакая стратегия не сработает.
3)– Ланч с...
Она не стала даже дописывать. Просто провела по строке, зачеркивая её в уме.

С каждым новым пунктом, с каждой прокруткой расписания на эти проклятые три дня, внутри неё закипала глухая, вязкая злость. Она чувствовала, как желчь подступает к горлу. Ну как? КАК она позволила себя уговорить? Где был её хвалёный профессионализм, когда она соглашалась на эту авантюру? Она — Амалия, чьё имя уже несколько лет ассоциируется с хладнокровным расчётом и безупречной организацией медийной жизни Фернандо Алонсо, — будет нянчиться с этим...

Она снова уставилась на экран, но буквы расплывались. Перед глазами стояло другое лицо. Наглое, самодовольное, обрамлённое копной непослушных волос. Лицо человека, из-за которого она сейчас, в шесть утра, тряслась в машине, вместо того чтобы готовиться к Гран-При в том качестве, которое она заслужила.

— Чёрт бы тебя побрал, Леклер, — прошептала она одними губами, чувствуя, как от бессилия защипало в глазах. Но тут же взяла себя в руки. Ненависть — плохой советчик. А ей сейчас понадобится всё её хладнокровие, чтобы просто пережить этот уикенд. Она отложила телефон в сторону, уставившись в одну точку на спинке переднего сиденья. Оставалось лишь гадать, что за игру затеял этот гонщик и почему пешка в этой игре — она.

Машина бесшумно остановилась у элитного жилого комплекса, где фасады из стекла и бетона отражали лазурное небо, обещая идеальную жизнь. Водитель, молчаливый мужчина в костюме, вышел, открыл дверь и, достав из багажа небольшую дорожную сумку из мягкой кожи, вопросительно посмотрел на Амалию. Та едва заметно кивнула, давая понять, что он свободен. Мерседес мягко шелестя шинами, растворился в утреннем трафике, оставив её одну на тротуаре.

И тут она его увидела.

От подъезда, затенённого диким виноградом, отделилась фигура. Высокий, худощавый парень в свободных светлых брюках и расслабленной рубашке с коротким рукавом, которая не скрывала спортивного силуэта. Но не одежда привлекла её внимание. Солнце Монако, поднимавшееся над крышами, вспыхнуло в миллионе рыжевато-каштановых бликов, заставив заискриться копну его волос. Они вились непослушными волнами, падая на лоб, и создавали образ одновременно дерзкий и трогательный, как у мальчишки, который только что вылез из моря после долгого заплыва.

Этот парень улыбался. Улыбался так, как будто только что выиграл чемпионат мира, сорвал джек-пот и съел любимое мороженое — всё сразу. Улыбка Чеширского кота, от уха до уха, которая, казалось, освещала пространство вокруг. Он быстро, по-кошачьи мягко, преодолел разделяющее их расстояние и оказался рядом. От него пахло морем, дорогим парфюмом и просто жизнью, от которой он был в невероятном восторге.

— Ах, добро пожаловать, зайка, — промурлыкал он, и его глаза, цвета тёмного шоколада, сияли так, будто он встретил лучшего друга. Он видел её недовольство. Видел, как сжаты её губы, как напряжены плечи. И это, чёрт возьми, его забавляло. — Монако, детка! Город, где сбываются мечты и начинаются самые неожиданные совместные уикенды. Нравится вид?

— Леклер, — процедила Амалия, даже не пытаясь скрыть ледяные нотки в голосе. Ей хотелось запустить в него своей дорогой сумкой. — Тебе лучше не знать, на сколько по десятибалльной шкале я недовольна тем, что сейчас, вместо того чтобы ехать к Фернандо, к нормальной, взрослой работе, я буду работать с тобой весь этот чёртов уикенд.

Она чеканила каждое слово, словно вбивала гвозди в крышку его гроба, надеясь, что хотя бы на секунду это самодовольное выражение исчезнет с его лица. Но он лишь хмыкнул, и его улыбка стала ещё шире.

— О, я тронут. Правда. — Он театрально прижал руку к сердцу, изображая сердечную рану, но глаза его смеялись. — Не переживай, зайка. Я обязательно выкрою в своем плотном графике пару минут, чтобы ты смогла вдоволь поглазеть на своего любимого «дедушку» Алонсо. Может, даже автограф у него для тебя попрошу.

Он подмигнул — быстро, дерзко, и, не дожидаясь ответа, ловко выхватил из её онемевших рук дорожную сумку, словно она ничего не весила.

Амалия лишь фыркнула, закатив глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. Спорить было бесполезно. И оставаться здесь, на тротуаре, тоже. Она молча последовала за ним к стеклянным дверям подъезда, провожаемая взглядом консьержа, который, кажется, был свидетелем этой сцены.

Она входила в дом Шарля Леклера. Убейте её. Просто убейте её прямо сейчас.

Внутри было прохладно и пахло кофе и свежей выпечкой — контраст с её внутренним состоянием был настолько разительным, что хотелось завыть. Мраморный пол, минимализм, панорамные окна на яхты в порту — всё это кричало о вкусе и достатке. Амалия чувствовала себя здесь чужой, инородным телом, загнанным в ловушку. В ловушку этого уикенда, этой квартиры и этой невыносимой, солнечной, наглой улыбки человека, который шел впереди, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик, и которому, судя по всему, происходящее доставляло колоссальное удовольствие.

19 мая, Монако. Тренировочный зал.

В зале пахло резиной, металом и потом — честным запахом тяжелой работы. Сквозь панорамные окна, выходящие на лазурную гладь Средиземного моря, утро врывалось потоками золотистого света, но Шарль не замечал этого великолепия. Его мир сейчас сузился до тренажера, до ритмичного лязга весов, до жжения в мышцах, которое говорило, что сегодня он выложился по полной.

Очередной подход. Жим ногами. Тяжело, методично, до отказа. На скамейке рядом, развалившись с видом уставшего от жизни монарха, сидел Майк. В одной руке у него была бумажная чашка с кофе, в другой — телефон, которому он уделял всё своё внимание, периодически что-то отмечая в календаре и недовольно цокая языком.

— Знаешь, кто связывался со мной? — не поднимая головы от экрана, лениво протянул Майк.

Шарль лишь пожал плечами, даже не повернувшись. Воздух с шумом вырывался из лёгких в такт движениям. Подход ещё не закончен.

— Стивен, — Майк сделал паузу, словно смакуя имя, и, не дождавшись реакции, добавил: — Стивен Блэквуд. Владелец «Paddock Pulse».

Фамилия подействовала как спусковой крючок. Шарль замер, платформа тренажера застыла на полпути. Он резко повернул голову, и его брови поползли вверх, уступая место живому, искреннему интересу. Руки, однако, по-прежнему удерживали вес.

— И? — выдохнул он. — Что нужно этому  Блэквуду от тебя?

— Ты не поверишь, — Майк закатил глаза с таким видом, будто сейчас поведает историю века. Он отхлебнул кофе, явно наслаждаясь паузой.

— Майк, — тон Шарля стал нетерпеливым, почти требовательным. — Не томи. Я тут, между прочим, не в бирюльки играю.

— Ладно-ладно, — Майк поднял руки в примирительном жесте. — Он спросил, нет ли у меня выхода на менеджеров Ферстапена. Представляешь? — Он фыркнул, качая головой. — Он всерьез думал, что после той статьи, которую его драгоценная Амалия Видаль на тебя накатала, я вообще стану его слушать. С каменным лицом звонит и спрашивает про Макса.

Шарль медленно выдохнул и, закончив подход, поставил платформу на стопор. Он сел, свесив руки между колен, и уставился на Майка. Тот продолжал:

— Ну я ему, святая простота, глазками похлопал и вежливо так попросил сюда больше не звонить. Мол, ошиблись номером, до свидания.

— Похоже, наша Видаль замахнулась на интервью с Максом, — усмехнулся Шарль, качая головой. Он прекрасно знал, что Макс — человек-крепость. Ему предлагали баснословные суммы за откровенные интервью, за эксклюзивы, за любую возможность заглянуть ему в душу. И каждый раз получали вежливый, но непробиваемый отказ. — Губа не дура у девчонки. Амбициозно.

Он поднялся, подошел к другому тренажеру, но слова Майка застряли в голове занозой. Мысли крутились, складывались в причудливый узор. Амалия Видаль. Та самая, чья статья о нем была настолько острой, что он до сих пор помнил, как горели щёки, когда он её читал. Умная, язвительная, с пером, которое умело не просто информировать, а проникать под кожу. И она хочет Макса. Макса, который никому не даётся.

Картинка начала складываться в пазл. Стивен Блэквуд ищет выход на Макса. Майк его послал. Но у Майка есть он, Шарль. А у Шарля... У Шарля вдруг родилась идея. Дерзкая, безумная, но от этого ещё более сладкая.

Он оторвался от тренажера, вытер шею полотенцем и, подойдя к Майку, сел рядом на скамейку. В его глазах плясали черти.

— У тебя остался номер Стивена? — спросил он как бы невзначай, ковыряя край скамьи
Майк уставился на него как на призрака. Чашка с кофе застыла на полпути ко рту.

— Номер... Стивена? Блэквуда? Того, который владеет «Paddock Pulse»? — переспросил он, чеканя каждое слово, будто проверяя, не сошел ли его друг с ума от перетренированности. — Ты уверен, что у тебя не тепловой удар? Зачем он тебе?

— Есть одна мысль, — протянул Шарль, отводя взгляд, но на губах уже расцветала та самая улыбка Чеширского кота. — Просто дай номер, Майк. Увидишь.

Майк покачал головой, но полез в телефон. Он знал этот взгляд. Когда Шарль так смотрел, остановить его было невозможно. Оставалось только наблюдать и гадать, во что на этот раз ввяжется его друг.

20 мая, Женева. Офис «Paddock Pulse».

Женева встретила Амалию промозглой сыростью, которая, казалось, просачивалась сквозь кожу и добиралась до самых костей. После солнечного Мадрида этот город всегда казался ей огромным банковским сейфом с идеальным климат-контролем, но без души. Она поймала такси и назвала адрес, который знала наизусть, но который редко фигурировал в её навигаторе в рабочее время. Офис. Стивен вызывает её в офис. Значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Стеклянная высотка делового квартала, пропуск через турникет, лифт, пахнущий стерильной чистотой и дорогим пластиком. Чем выше поднималась кабина, тем сильнее росло в груди липкое, неприятное чувство. Любопытство? Безусловно. Но к нему примешивалась тревога. Что могло случиться такого, что нельзя было решить по зуму или хотя бы по телефону?

Дверь в приёмную открылась, и секретарь, улыбнувшись дежурной улыбкой, указала на матовую дверь кабинета Стивена.

— Амалия, рад видеть! — Стивен поднялся из-за массивного дубового стола, и его лицо расплылось в радушной улыбке. Он был сама приветливость: идеальный костюм, безупречная стрижка, сверкающие туфли. — Как долетела? Кофе? Чай? Может быть, что-то покрепче?

— Отлично, Стив, давай ближе к делу! — перебила она, плюхаясь в кожаное кресло напротив него. Она не могла усидеть на месте. Любопытство распирало её изнутри, как шампанское перебродившее бутылку. — Хватит светских любезностей, у меня от них мурашки. Что случилось? Пожар? Наводнение? Ты наконец решил продать издание арабам?

Стивен усмехнулся, сел и сложил руки на столе в замок.

— Во-первых, для начала я хочу попросить тебя об одолжении, — начал он тоном, не терпящим возражений. — Выслушай меня до конца и не перебивай. Просто дай мне закончить, а потом делай, что хочешь.

— Ох, — Амалия выдохнула и откинулась на спинку кресла, вцепившись пальцами в подлокотники. — Мне становится страшно. Ты увольняешь меня? — попыталась она пошутить, но голос предательски дрогнул

— Скорее, ты сама захочешь уволиться, когда услышишь, — парировал Стивен, и его улыбка стала чуть шире. — Но я ещё раз прошу: выслушай, а потом делай выводы.

— Стивен, — она выпрямилась, на лице — маска ледяного спокойствия, за которой лихорадочно метались мысли. — Я слушаю. Внимательно

Стивен откашлялся.

— В общем, на днях я связался с менеджером Леклера...

Упоминание этой фамилии было подобно удару тока. Амалия дёрнулась, но заставила себя остаться на месте. Леклер. Шарль Леклер. Она сжала зубы так, что скулы заходили ходуном.

— Мой знакомый дал мне его контакт, так как у него есть выход на менеджера Макса, — продолжал Стивен, не замечая (или делая вид, что не замечает) её реакции. — Но когда я позвонил ему, этот Майк... он популярно намекнул, чтобы я ему больше не звонил. Я уж думал, всё, нужно искать другой выход. Но через день после этого, со мной связался сам Леклер.

Амалия подалась вперёд, забыв дышать.

— И он предложил... — Стивен сделал драматическую паузу. — Он предложил устроить тебе интервью с Максом. Эксклюзивно –  Всё, как ты любишь.

В груди что-то ёкнуло. Макс Ферстапен. Неприступная крепость. Интервью с ним — это билет в высшую лигу спортивной журналистики. Это признание, вес, статус. Это...

— Но, — Стивен поднял палец, разрушая зарождающуюся эйфорию, — в обмен на услугу.

— Услугу? — переспросила Амалия, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. Это было так в духе Леклера. Он никогда ничего не делал просто так.

— Сначала ты должна взять интервью у него.

— НИ ЗА ЧТО! — Амалия вскочила с кресла, словно её подбросило пружиной. — Стив, ты же помнишь, о чём я тебе говорила? Касательно интервью с Леклером? — Она принялась мерить кабинет шагами, туфли на каблуках гневно цокали по паркету. — Я не готова! Не сейчас! После всего, что я про него написала, он будет... он будет просто издеваться! Он же наглый, самовлюблённый...

— Подожди, Амалия, — Стивен поднялся, пытаясь успокоить её жестом. — Остынь. Это реальный шанс. Уникальный. Макс практически не даёт интервью. Мы будем одними из немногих, у кого получилось. Пойми, — он подошёл к ней, заглядывая в глаза, — следующая гонка будет в Монако. Домашняя трасса Шарля. Он хочет, чтобы сюжет был закручен вокруг этого. Вокруг него, его города, его гонки. Ему нужна именно ты. Твой стиль, твой взгляд.

— Писать для него на заказ? — в голосе Амалии звенело презрение. — Очередной рекламный проспект про великого и ужасного Шарля Леклера? Да это же его стиль! Купить всех и вся!

— Амалия, — голос Стивена стал твёрже. Он взял её за плечи и развернул к себе. — Подумай ещё раз. Трезво. Без эмоций. Интервью с Максом — это не просто строчка в резюме. Это выход на новый уровень для всего нашего издания. Это репутация, это тиражи, это деньги, в конце концов. И за это нужно всего лишь потерпеть одного наглого гонщика три дня.

Амалия замерла, глядя в одну точку на его галстуке. Слова Стивена падали в неё, как тяжёлые камни в спокойную воду. Круги расходились, сталкиваясь, рождая бурю. Четыре дня с Леклером. Три дня терпеть его улыбку, его подколы, его... его глаза. Четыре дня быть рядом. И награда — Макс.

В голове всплыли картинки. Вот она сидит напротив Макса в тихой комнате, и тот отвечает на её вопросы. Вот её статья выходит под шапкой «Эксклюзив». Вот её имя произносят с уважением в paddock'е. А перед глазами — другая картинка. Шарль, смеющийся над ней, подкалывающий её, слишком близко стоящий, слишком громко дышащий. Но ради Макса... Ради такого шанса она готова потерпеть. Она стерпит что угодно.

— Ладно, — выдохнула она, чувствуя, как уходит напряжение, оставляя после себя опустошение. — Возможно, ты прав.

— Я знал, что ты не подведёшь меня, — Стивен облегчённо улыбнулся и отпустил её плечи, направляясь обратно к столу. Но на полпути остановился, будто вспомнив что-то важное. — И ещё кое-что.

Амалия насторожилась. Этот тон ей не нравился.

— Обязательное условие, — осторожно сказал Стивен, присаживаясь на край стола. — Ты должна быть с ним все эти дни. С четверга по воскресенье. Полное погружение.

— Твою мать, — простонала Амалия, и её голова упала на грудь. Она закрыла глаза ладонями. — Я так и знала. Это его почерк. Это он придумал, да? Чтоб его... Чтоб он провалился со своей улыбочкой!

— Амалия, не забывай о вашем споре, — Стивен пытался говорить рассудительно, но в его голосе сквозила улыбка победителя. — Ты станешь ещё ближе к нему. Ближе к пилотам и их тайнам. Это бесценный опыт.

Он сел в своё кресло, довольно откинувшись на спинку. Он был прав. И это бесило больше всего. Но Стивен не знал, не мог знать того, что знала Амалия. Чего она боялась на самом деле.

Она боялась не того, что Шарль будет её бесить. С этим она справилась бы. Она боялась не его издёвок и наглости. Она боялась, что чем больше времени проведёт рядом с ним, тем труднее ей будет его ненавидеть. Та проклятая статья далась ей не просто так. Она копалась в нём, изучала его, разбирала по кусочкам. И где-то между строк, между фактов и цитат, она увидела что-то, что заставило её сердце биться чаще. Что-то живое, настоящее, спрятанное за маской самодовольства.

Амалия боялась, что четыре дня в Монако сломают ту стену, которую она так тщательно строила. Что он снова влезет в её мысли, заполнит их собой. Что придётся признать: её злость на него — это всего лишь защитная реакция на то, как сильно он её притягивает.

— Чёрт бы тебя побрал, Леклер, — прошептала она, открывая глаза и глядя в потолок. — Чёрт бы побрал твою наглую физиономию и твои дурацкие условия.

Стивен лишь улыбнулся, делая пометку в календаре. Игра начиналась.

22 мая, четверг. Монако, пресс день.

Золотистая молния пронеслась по паркету быстрее, чем Ferrari SF-24 по прямой в Монце. Амалия даже не успела моргнуть, как маленькая такса уже атаковала её лодыжки, прыгая так, словно от этого зависела судьба чемпионского титула.

– Лео! – голос Шарля прозвучал скорее гордо, чем строго. Он наклонился и подхватил собаку на руки одной лёгкой, отточенной движением, будто переключал передачу. – Нельзя так накидываться на дам. Где твои манеры?

Он чмокнул пса в макушку, и Лео тут же попытался лизнуть его в нос, довольно повизгивая.

– Какой хороший, – Амалия сама не заметила, как её голос смягчился, когда она сделала шаг к ним и провела пальцем по шёлковому уху собаки. Пёс тут же переключил внимание на неё, ткнувшись влажным носом в её ладонь. – Честно, я удивлена, что у тебя есть щенок. Ты не производишь впечатление человека, способного на такую... привязанность.

– Ты многого обо мне не знаешь, Видаль, – он подмигнул, и в этом жесте не было привычной насмешки, скорее лёгкая, тёплая тайна. Он отпустил Лео, и пёс, деловито цокая коготками по полу, побежал исследовать свои владения, убедившись, что гостья не представляет угрозы.

Шарль сделал шаг к ней, сокращая расстояние, которое она даже не заметила, когда тянулась к собаке. Тишина квартиры стала какой-то густой, плотной. Он протянул руку и взял локон её тёмных кудрей, медленно наматывая его на палец. Ткань реальности истончилась до размера этого локона.

– Но, надеюсь, интервью закроет твои пробелы, – его голос стал ниже, интимнее, дыхание коснулось её лба.

Сердце Амалии пропустило удар, а затем понеслось вскачь, сбивая дыхание. На секунду мир сузился до его глаз — слишком синих, слишком близких. До его пальца в её волосах. До опасной, тягучей нежности момента.

Нет.

Резко, будто обжегшись, она отступила назад, разрывая контакт.

– Так, – выдохнула она, проводя рукой по волосам, словно стирая его прикосновение, и заставляя голос звучать твёрже, чем колотилось сердце. – Давай всё решим на берегу.

Она отошла к огромному окну, выходящему на залитые солнцем крыши Монте-Карло, и развернулась к нему, вновь надевая броню циничной журналистки.

– Я согласилась на это интервью только из-за перспективы написать статью о Максе. О том, как он выигрывает всё подряд и делает ли это спорт скучным. А не потому, что ты так мне нравишься, – она выделила последние слова с ядовитой сладостью. – И писать статью о тебе я буду так, как считаю нужным, чтобы она была честной и острой. А не как тебе захочется, чтобы она была пресной и безопасной.

Она отчеканила каждое слово, вонзая их в него, как дротики. Защищаясь.

Шарль прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди. На его лице не было ни капли обиды — только ленивое, кошачье удовольствие от её выпада.

– Воу, Видаль, полегче. Я всего лишь предложил тебе кров и интервью, а не руку и сердце, – его губы растянулись в усмешку, но глаза смотрели внимательно, изучающе. – К тому же, ты забываешь одну маленькую деталь.

– Какую же? – прищурилась она.

– Ты уже пишешь статью. Просто пока ты строишь из себя недотрогу, время идёт. Сезон не вечен. И пари, если ты помнишь, тоже, – он говорил это лениво, растягивая слова, но каждый слог ложился ровно туда, куда нужно. – Так что, может, приступим?

Амалия лишь фыркнула, но броня дала микротрещину. Он был прав. Чёрт бы его побрал.

Она прошла в гостиную и без приглашения плюхнулась на огромный бежевый диван, закинув ногу на ногу. Здесь пахло деревом, морем и едва уловимо — его парфюмом.

– Итак, какое у тебя расписание? – деловой тон, никаких лирических отступлений.

– У нас, – поправил он, садясь рядом и, в противовес её собранности, буквально падая в подушки дивана, раскинув руки. – Через два часа едем в паддок. Там до вечера — встречи со спонсорами, пара интервью, традиционная раздача автографов на сцене с фанатами. А пока, – он повернул голову к ней, – ты можешь задавать свои вопросы. Про детство, семью, школу. Ну, знаешь, свои типичные журналистские вопросы, чтобы показать, какой я хороший парень.

– Такие вопросы я задаю тем, о ком хочу писать, – она закатила глаза. – И кого хочу раскрыть. Пока что я не решила, сто́ишь ли ты моих чернил.

В этот момент идиллию их пикировки прервал цокот когтей. Лео, словно почувствовав, что самое интересное происходит на диване, совершил стремительный прыжок, который едва не закончился падением, но всё же увенчался успехом. Он плюхнулся ровно между ними, устроив задние лапы на коленях Шарля, а передние, вместе с влажной, любопытной мордочкой, водрузив на ноги Амалии.

– Давно у тебя собака? – Амалия не смогла сдержать улыбку и запустила пальцы в мягкую шёрстку на загривке Лео. Пёс довольно прикрыл глаза. – Серьёзно. Никогда его не видела раньше. Ни в паддоке, ни на фото.

– А вот тут я оскорблён, – Шарль приподнялся на локте, изображая трагедию на лице. – Он вообще-то часто мелькал в моих сторис. И в паддоке у него есть собственный VIP-пропуск. Ты что, не следишь за мной в соцсетях, Видаль? – он прищурился с хитринкой.

– У меня нет времени листать твои селфи, Леклер, – парировала она, но в голосе не было яда. Лео довольно засопел, переворачиваясь на спину и подставляя пузико. – Если честно, я всегда хотела завести питомца. Кошку или собаку. Но постоянные перелёты, работа, гостиницы... Боюсь, не смогла бы уделять должного внимания. А как ты справляешься? Ты же мотаешься ещё больше моего.

Шарль посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то новое, какое-то понимание.

– Вообще, ты права. Я бы сам, наверное, не завёлся, – признался он, поглаживая Лео по боку. – Это друг подарил на день рождения пару лет назад. Сказал, что холостяку нужна компания, а не только тачки. – Он усмехнулся. – Сначала был хаос. Грызённая обувь, разбитая ваза. Но теперь... теперь он часть семьи. Я стараюсь брать его везде, где можно. У него даже есть маленькая дорожная сумка-переноска. И да, ты права, это непросто. Но оно того стоит.

Лео, будто поняв, что говорят о нём, издал короткое, басовитое «Гав!», словно ставя точку в дискуссии.

Амалия рассмеялась — искренне, легко, откинув голову назад. Шарль замер на мгновение, поймав себя на мысли, что хочет, чтобы этот звук повторился.

– Кажется, он требует продолжения банкета, – улыбнулась она.

– О, он требует не только этого, – хмыкнул Шарль и, ловко подхватив Лео, перевернул его на спину у себя на коленях, начиная чесать ему животик. Лео пришёл в совершеннейший восторг, задрав все четыре лапы вверх и пытаясь укусить руки хозяина в игровой агрессии.

– Дай я, – неожиданно для самой себя сказала Амалия и потянулась к собаке.

То, что началось как спокойное поглаживание, очень быстро переросло в весёлую возню. Шарль поддразнивал Лео, Амалия пыталась его защитить, Лео носился между ними по дивану, облаивая то одного, то другую. В какой-то момент Амалия, пытаясь увернуться от прыжка Шарля, который тянулся пощекотать пса, завалилась на спину. Шарль, потеряв равновесие, навис над ней, опираясь на локти по обе стороны от её головы.

Он замер.

Она замерла.

Лео, воспользовавшись моментом, с радостным лаем запрыгнул им обоим на ноги и начал скакать, путаясь в одежде, тыкаясь мокрым носом в их руки, лица, разбивая повисшую в воздухе тишину на тысячу осколков счастья.

Шарль смотрел на неё сверху вниз. Его глаза смеялись, но в глубине зрачков разгоралось что-то тёплое, настоящее, не имеющее отношения к пари. Пряди тёмных волос упали ему на лоб. Он был так близко, что она видела крошечные золотистые крапинки в его глазах.

– Знаешь, – выдохнул он, едва шевеля губами, – Лео обычно плохо сходится с людьми.

– Это комплимент? – её голос сел до шёпота.

– Это факт, – он чуть наклонил голову, и Лео, воспользовавшись моментом, лизнул Амалию прямо в щёку. Она взвизгнула и рассмеялась, прикрывая лицо рукой. Шарль тоже рассмеялся, уткнувшись лбом в её плечо от душившего его смеха.

Это было так... по-человечески. Так нормально, так тепло.

И в этот самый момент, когда стены между ними рухнули до основания, механизм лифта ожил. Лязг, гул — и двери открылись, впуская в их тёплый кокон холодный воздух реальности.

Из лифта вышел Майк. Замер на пороге гостиной, окидывая взглядом картину маслом: Амалия, полулежащая на диване, Шарль, нависающий над ней, и скачущий вокруг них Лео.

– Оу, – Майк поднял бровь. – У тебя гости.

Шарль, не проявляя ни капли смущения, плавным, текучим движением поднялся с дивана и подошёл к менеджеру, пожимая ему руку.

– Дружище, я ждал тебя уже в паддоке, – голос Шарля был ровным, будто минуту назад он не смеялся, уткнувшись в плечо журналистки.

– Там сместили время, нужно уже выезжать, – Майк говорил сухо, но взгляд его метался между Шарлем и Амалией, сканируя, анализируя. – Я звонил, но ты недоступен.

Шарль, чертыхнувшись, похлопал по карманам, не найдя телефона, и скрылся в соседней комнате.

Майк прошёл чуть вперёд, останавливаясь на безопасном расстоянии.

– А вы, я так полагаю, Амалия Видаль.

Она уже встала с дивана, одёргивая лёгкий льняной пиджак и возвращая лицу профессиональную невозмутимость.

– Вы правы.

– Майк Хослер, менеджер Шарля, – он протянул руку, и Амалия ответила на рукопожатие. Ладонь у него была сухая, твёрдая, цепкая.

– Тогда вы в курсе, что я тут, чтобы подготовить сюжет о Шарле для своего издания?

– Конечно, – кивнул Майк, и в его голосе послышались стальные нотки. – Надеюсь, эта статья будет более... любезной, чем ваша первая работа о нём.

Амалия выдержала его взгляд без тени смущения. Напротив, на её губах заиграла лёгкая, почти издевательская улыбка.

– Это зависит исключительно от героя статьи, мистер Хослер. Я пишу только правду. Такую, какая она есть.

Майк едва заметно закатил глаза — профессиональный жест человека, привыкшего тушить пожары, которые разжигают подобные журналисты.

– Я бы поспорил с правдивостью вашей первой... работы. Но не будем об этом. – Он сделал паузу. – Я бы хотел обговорить с вами список вопросов, которые вы планируете задавать Шарлю для раскрытия его личности. Чтобы избежать неловких моментов.

– Простите? – Амалия чуть склонила голову набок, изображая вежливое непонимание. – Вы, видимо, не совсем представляете, как я работаю. Писать по чужому плану, согласовывать острые углы... это не ко мне.

– Я представляю, как вы работаете. Ваша статья о Сайнсе, где источником, по совпадению, выступил Шарль, была... показательной, – отрезал Майк.

– Мы с Шарлем обговорили все детали моей работы. Его всё устраивает, – Амалия скрестила руки на груди.

– Видел я ваши переговоры, – многозначительно бросил Майк, красноречиво поведя подбородком в сторону дивана.

В этот момент в гостиную вернулся Шарль с телефоном в руке. Он уловил напряжение, повисшее в воздухе, и встал между ними, чуть смещая корпус так, чтобы оказаться плечом к плечу с Амалией.

– Майк, оставь её в покое, – его голос звучал спокойно, но твёрдо. Это был не просьба, а констатация факта. – Мы действительно всё обговорили. И я согласен на её условия работы.

Майк перевёл взгляд с Шарля на Амалию и обратно. В его глазах читалось: «Ну-ну, посмотрим, чем это кончится». Но вслух он ничего не сказал. Только демонстративно постучал пальцем по циферблату своих дорогих часов.

– Ваш пропуск, мисс Видаль, – он положил на стеклянный журнальный столик бейдж на длинном шнурке с логотипом Paddock Pulse и логотипом Гран-при Монако. – Для прохода в паддок и зоны команд.

Развернулся и вышел в лифт, даже не взглянув на них.

Как только двери лифта закрылись, Шарль выдохнул и повернулся к Амалии.

– Прости его. Он просто... перестраховывается.

– Он просто считает меня угрозой, – поправила Амалия. – И знаешь что? Он прав.

Шарль усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Сможешь надеть на Лео шлейку? – он протянул ей оранжевую нейлоновую шлейку с отражающими полосками. – Мне нужно кое-что собрать по-быстрому. Буквально две минуты.

И, не дожидаясь ответа, всучил ей в руки упряжь и ушёл в спальню.

Амалия проводила его взглядом, потом посмотрела на Лео, который уже сидел у её ног, преданно глядя снизу вверх и виляя хвостом-сосиской.

– Ну что, дружок, – вздохнула она, присаживаясь на корточки. – Едем на работу к папе?

Лео радостно тявкнул и послушно дал себя экипировать, только слегка покусывая её пальцы в процессе, что больше походило на игру, чем на сопротивление.

***

Воздух в паддоке дрожал от напряжения и запаха жжёной резины, смешанного с парфюмом. Но ещё больше, чем запахи, Амалию поразил звук. Это был не просто гул толпы — это был рокот моря, отражающийся от стен яхт и многотысячной армии фанатов, оккупировавших каждую трибуну, каждый балкон, каждый свободный клочок асфальта вокруг трассы.

Амалия уже привыкла к паддокам. К Мельбурну, Бахрейну, Майами. Но Монако... Это был другой уровень безумия.

Фанаты висели на ограждениях, как виноград на лозах. Крики «ШАРЛЬ! ЛЬЮИС!» смешивались с итальянскими и французскими ругательствами, английскими просьбами о селфи и просто восторженным визгом. Она мельком взглянула в сторону сцены, где позже должны были выступать пилоты, и не увидела конца толпы. Казалось, здесь собралось всё население карликового княжества, умноженное на приехавших туристов.

Каждый раз, оказываясь в новой стране, её подражало, насколько много у этих парней фанатов. Они были рок-звёздами в мире скорости, и сегодня, в Монако, Шарль Леклер был главной рок-звездой.

Они вошли в ангар Ferrari, и сразу контраст с внешним миром стал разительным — здесь было почти стерильно тихо, только негромкий гул работающей техники и сосредоточенные лица механиков. Красный цвет обжигал глаза — фирменный, агрессивный, бескомпромиссный Ferrari.

Шарль шёл чуть впереди, уверенно, как хозяин. Лео, с важным видом, цокал рядом на поводке, который держала Амалия. Идиллия, да и только.

– Амалия, знакомься, Льюис Хэмилтон, – Шарль остановился у небольшой группы людей, и семикратный чемпион мира обернулся к ним.

Амалия почувствовала, как внутри всё сжалось. Перед ней стоял не просто гонщик. Это была легенда. Икона. Человек, сломавший столько рекордов и барьеров, что их хватило бы на десяток жизней.

– Для меня честь познакомиться с вами, – сказала она, и, к своему ужасу, поняла, что голос прозвучал по-девчоночьи застенчиво. Она даже смущённо улыбнулась, чувствуя, как горят щёки.

Льюис улыбнулся в ответ открыто и тепло. У него была удивительная способность располагать к себе.

– Взаимно, Амалия, – он протянул руку, и рукопожатие было твёрдым, но дружеским. – Наслышан о ваших работах. Особенно про Карлоса и Кими. – Он подмигнул, и Амалия выдохнула, расслабляясь. – Смелые статьи. Редкость в нашем мире политеса.

– Стараюсь, – улыбнулась она уже увереннее.

– Надеюсь, – Льюис понизил голос до заговорщицкого шёпота, – в скором времени вы выпустите статью, проясняющую ситуацию о моём переходе в Ferrari. От моего лица, естественно. Чтобы слухи развеять.

Он рассмеялся — добродушно, но с хитринкой. Амалия невольно расслабилась окончательно.

– Я очень на это надеюсь, – искренне ответила она.

– Прости, Хэм, – Шарль театрально загородил её собой, задирая подбородок с королевской надменностью. – Но этот уик-энд она посвящает мне.

– Ну конечно, – Льюис хлопнул его по плечу, и в этом жесте была дружеская насмешка. – Шарль Леклер у себя дома. Чувствуешь себя королём?

– Если только самую малость, – Шарль прищурился, но в глазах плясали чертики.

– Покажите мне страну, где он себя не так чувствует, – буркнула Амалия себе под нос, чисто машинально, озвучивая мысли.

Две пары глаз — голубые и карие — уставились на неё.

– Что? – переспросил Шарль, нахмурившись.

– Ой! – Амалия нервно хихикнула. – Не обращайте внимания. Мысли вслух. Профессиональная деформация, – она мысленно дала себе пинка.

Льюис понимающе усмехнулся, переглянулся с Шарлем, и на этом их знакомство прервал зов пресс-службы: пилотов приглашали на сцену для общения с фанатами.

Шарль коротко сжал локоть Амалии, прежде чем уйти.

– Не скучай. И присмотри за Лео. Майк его заберёт через минуту.

Амалия кивнула и, оставшись одна, отошла к краю зоны, где были расставлены стулья для персонала. Достав из сумки планшет, она присела на один из них, устроив Лео у ног, и приготовилась наблюдать. Это была её работа.

Сцена утопала в красном и жёлтом — цветах толпы. Шарль вышел под такую волну криков, что, казалось, яхты в порту закачались сильнее. Он улыбался, махал рукой, и в этой улыбке не было ни грамма фальши. Амалия вдруг поймала себя на мысли, что начинает различать оттенки. Вот эта улыбка — для фанатов, благодарная, тёплая, но немного дистанцированная. А вот та, которой он улыбнулся Льюису, стоящему рядом — братская, соревновательная. А какой он улыбался ей сегодня на диване, когда щекотал Лео? Домашней. Настоящей.

Она тряхнула головой, отгоняя лирику, и сосредоточилась на вопросах.

Вопросы сыпались как из рога изобилия. Типичные: «Какие планы на сезон?», «Как тебе новая машина?», «Кто главный конкурент в борьбе за титул?». Шарль отвечал легко, с юмором, иногда переглядываясь с Льюисом. Амалия стенографировала, отмечая про себя, что для статьи это — вода, ничего нового.

Но потом поднялся молодой парень с плакатом «CHARLES, OUR PRINCE».

– Шарль, как ты себя чувствуешь, возвращаясь домой после прошлогодней победы, которая прервала твоё проклятие? Изменилось ли что-то внутри?

Шарль задумался на секунду дольше, чем обычно. Амалия подняла глаза от планшета.

– Это особенное чувство, – начал он, и его голос, усиленный динамиками, разнёсся над толпой, заставляя её притихнуть. – Ты знаешь, годами ты приезжаешь сюда, и всё идёт не так. Квалификации, аварии, стратегии. И каждый раз уезжаешь с мыслью: «Почему?». А в прошлом году... – он улыбнулся, и улыбка была мягкой, почти уязвимой. – В прошлом году машина летела. Я летел. И когда я пересёк финишную черту... это было не просто «я выиграл гонку». Это было «я победил призраков». Знаете, тех, что живут у тебя в голове и шепчут, что ты недостаточно хорош для дома. – Он сделал паузу. – В этом году я просто хочу наслаждаться каждым кругом. Потому что теперь я знаю: это возможно.

Амалия замерла, забыв печатать. Она слушала не журналистским ухом, выискивающим инфоповод. Она слушала человека, который только что признался тысячам людей в своей боли. И поняла, что этот момент обязательно должен попасть в статью. Но не как цитата для сенсации, а как штрих к портрету.

Вскоре пилоты попрощались с публикой и спустились со сцены. Шарль сразу нашёл её глазами и направился к ней, лавируя между механиками и инженерами. Лео, увидев хозяина, радостно заскулил и забил хвостом по ноге Амалии.

– Как я тебе? – спросил Шарль, останавливаясь прямо перед ней. От него пахло потом, солнцем и адреналином толпы. Глаза блестели.

– Честно? – Амалия захлопнула планшет и посмотрела на него с самым серьёзным выражением лица. – Особо не слушала.

Шарль театрально закатил глаза, но в них прыгали смешинки. Он знал, что она лжёт.

– Да что ты, – протянул он и опустился на корточки перед Лео, который тут же начал вылизывать ему лицо, повизгивая от счастья. – Лео, а как тебе? – он зачмокал пса, позволяя себя облизывать. – Конечно, ты всё слушал, мой хороший. Ты меня понимаешь. А эта злая тётя делает вид, что ей всё равно.

Амалия смотрела на эту сцену, и сердце неприятно ёкало. Шарль, сидящий на корточках посреди паддока, в своей красной униформе, с растрёпанными волосами, целующий свою смешную таксу... Это было настолько несовместимо с образом надменного принца, который она рисовала в своих первых статьях, что мир давал трещину. И в эту трещину просачивалось что-то тёплое и опасное.

– Ладно, – Шарль поднялся, по-прежнему держа Лео на руках. – Идём. Я отведу тебя в VIP-ложу, пока меня будут терзать спонсоры. Посидишь в тишине, поработаешь.

Он провёл её через лабиринт служебных коридоров в стеклянную комнату с видом на пит-лейн. Здесь было тихо, пахло кофе и свежей выпечкой, на столах лежали свежие газеты и журналы.

– Кофе? Чай? Что-то покрепче? – спросил он, кивая на кофемашину.

– Кофе.

– Всё как ты любишь, – хмыкнул он, и фраза прозвучала двусмысленно. Он налил ей кофе, поставил чашку на столик рядом с диваном и, прежде чем уйти, задержался на секунду. – Не скучай. Я вернусь, как только смогу.

И ушёл. Амалия осталась одна с остывающим кофе, спящим в углу на специальной лежанке Лео и роем мыслей в голове.

Следующие два с половиной часа прошли в странном, выматывающем ритме. Амалия пыталась работать — набросать структуру будущей статьи, записать ключевые моменты из наблюдений, но мысли постоянно ускользали. Она ловила себя на том, что смотрит в окно на пит-лейн, где мелькали красные комбинезоны, и ищет взглядом один-единственный.

Она видела, как Шарль общался со спонсорами — улыбался, жал руки, терпеливо позировал для фото. Видела, как он разговаривал с Фредриком Вассёром — серьёзно, сосредоточенно, жестикулируя. Видела, как он смеялся с Пьером, который заскочил к нему на минуту. И в каждом его жесте, в каждом движении, она теперь видела не просто пиар-картинку, а живого человека. Того, кто рассказывал о своих призраках. Того, кто целовал собаку. Того, кто нависал над ней на диване, и от взгляда которого у неё подкашивались колени.

Это плохо, Амалия. Очень плохо.

Она тряхнула головой и заставила себя писать. Технические заметки, сухие факты. Без эмоций.

К тому моменту, когда за ней пришли, чтобы проводить на совместное интервью пилотов, она уже почти убедила себя, что контролирует ситуацию.

***

Студия, где снимали интервью, напоминала пчелиный улей. Осветители настраивали софтбоксы, звукорежиссёры проверяли микрофоны, ассистенты метались с планшетами. В центре этого хаоса на высоких барных стульях должны были расположиться пилоты.

Амалия стояла чуть в стороне, рядом с Шарлем и его командой, и наблюдала за процессом. Шарль о чём-то тихо переговаривался с пресс-атташе Ferrari, когда сзади раздался знакомый голос:

– Амалия!

Она обернулась и тут же оказалась в объятиях Ландо Норриса. Он пах энергетиком и хорошим настроением.

– Ландо! – она рассмеялась, обнимая его в ответ. Они виделись не так часто, но каждый раз, когда пересекались, между ними возникала лёгкая, непринуждённая химия дружбы.

– Как ты, дорогуша? – он отстранился, но руку с её плеча не убрал, оглядывая её с искренней теплотой.

– Могло быть и лучше, – Амалия красноречиво повела подбородком в сторону Шарля, который, закончив разговор, как раз повернулся к ним и, заметив руку Ландо на её плече, едва заметно напрягся.

– Пооонял, – Ландо протянул гласную, и его глаза хитро блеснули. – Держу пари, что не ты изъявила желание брать у него интервью.

– Угадал, – закатила глаза Амалия. – Сама знаешь, как это бывает. Иногда обстоятельства сильнее нас.

– О, я знаю, – усмехнулся Ландо.

– Сам как? Мы с тобой давно не общались. Потерялись в этом цирке.

– Всё по-старому, – он пожала плечами. – Гонки, статьи, перелёты.

– Адский график.

– Ты права, - Ландо почесал затылок, вспоминая. – Кажется, последний раз мы виделись на вечеринке в Имоле? И то, пересеклись мельком. И, кажется... – он понизил голос, – у вас тогда вышла стычка с Шарлем?

Вопрос повис в воздухе, и вместе с ним в памяти Амалии вспыхнула та сцена. Коридор виллы, приглушённый свет, злой, выпивший Шарль, прижимающий её к стене. Его слова, полные яда и ревности. Её унижение и ярость. А потом — его победа на следующий день, извинения, тот самый ресторанчик в старом городе, их разговор о страхе и доверии, и его обещание ждать.

– Было дело, – коротко ответила Амалия, не вдаваясь в подробности. – Но мы разобрались.

Ландо внимательно посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Ну смотри, – только и сказал он. – Если что — ты знаешь, где меня найти.

– Ландо! В кадр! – крикнул кто-то из ассистентов.

– Бегу, – отозвался он и, чмокнув Амалию в щёку, добавил: – Обязательно расскажешь потом. Мне всё жутко интересно.

И упорхнул в свет софитов.

Амалия выдохнула, провожая его взглядом, и перевела глаза на сцену, куда уже садились пилоты. Ландо плюхнулся на стул рядом с Пьером, а через пару мест устроился Шарль.

Интервью началось.

Ведущий — бойкий парень с микрофоном — начал с общих вопросов. О прошедшей гонке в Имоле, о подготовке к Монако, о новых технических решениях. Пилоты отвечали кто с юмором, кто серьёзно. Ландо постоянно перебивал Пьера, Пьер пинал Ландо под стулом, Шарль закатывал глаза, но улыбался.

Амалия смотрела на Шарля. По-настоящему смотрела, анализируя. Вот он слушает вопрос, чуть склонив голову. Вот улыбается шутке Ландо — искренне, открыто. Вот отвечает на вопрос о тактике — собранно, профессионально. Его руки спокойно лежат на коленях, но она замечает, как на слове «давление» его пальцы чуть сжимаются в кулак. Маленькая деталь, которую обычный зритель не увидит.

Потом ведущий обратился к нему напрямую:

– Шарль, в прошлом году ты выиграл гонку в Монако, прервав своё так называемое «проклятие» домашней трассы. Каковы шансы на этот сезон? Сможешь повторить успех?

Шарль на секунду задумался, и Амалия поймала себя на том, что затаила дыхание.

– Думаю, у нас есть все шансы побороться, – начал он спокойно. – Машина ведёт себя великолепно, команда проделала огромную работу. Но в Монако всё решает квалификация. Здесь трасса настолько узкая, что обгонять практически невозможно. Если ты не на поуле, твоя гонка превращается в шахматную партию, где нужно ждать ошибок соперника или чуда. – Он улыбнулся. – Мы будем атаковать на все сто. Посмотрим, хватит ли этого.

– То есть ты ставишь на поул? – уточнил ведущий.

– Я ставлю на максимум, который мы можем выжать из машины и из себя, – дипломатично ответил Шарль. – А поул будет следствием.

Потом вопросы посыпались снова. Ландо рассказал какую-то байку о том, как они с Пьером чуть не упали в бассейн на яхте в прошлом году, Пьер оправдывался, Шарль хохотал, запрокинув голову.

Амалия ловила каждое его движение. Как заправский охотник, она собирала детали. Вот он поправляет выбившуюся прядь волос. Вот проводит языком по губам, обдумывая ответ. Вот, когда речь заходит о благотворительном фонде, его голос теплеет, становится мягче. Он говорит о детях, о помощи, и в его глазах появляется та самая уязвимость, которую она видела на сцене с фанатами.

Опасный ты человек, Шарль Леклер, думала Амалия, делая пометки в планшете.

Интервью подошло к концу. Пилоты поблагодарили ведущего, помахали в камеру и начали расходиться. Шарль сразу направился к Амалии, лавируя между кабелями и людьми.

– Ну как? – спросил он, останавливаясь рядом. – Наснимала компромата?

– Работаю, – сухо ответила она, пряча планшет в сумку. – Ты сегодня был почти человеком.

– Почти? – он притворно обиделся. – Я разочарован. Я старался специально для тебя.

– Старайся лучше, – парировала она, но в уголках губ дрожала улыбка.

День в паддоке утомил их обоих. Обратно в Монако они ехали на машине Шарля — низкий, урчащий спорткар, в который Лео запрыгнул с грацией циркового акробата. Всю дорогу Шарль говорил по телефону. Судя по тону — жёсткому, резкому, иногда раздражённому — разговор был рабочий и неприятный. Амалия не вслушивалась, отвернувшись к окну и поглаживая Лео, который, вымотанный событиями дня, сладко посапывал у неё на коленях, свернувшись калачиком.

Она думала о сегодняшнем дне. О том, как они играли с Лео. О том, как он защитил её перед Майком. О том, как он говорил о своей победе над призраками. О его руках на руле. О его смехе на интервью. О том, как её сердце пропускало удары каждый раз, когда он оказывался слишком близко.

Что ты делаешь, Амалия? Ты же здесь не для этого. Ты здесь для статьи. Для мести. Для правды. А не для того, чтобы таять от того, как он целует свою дурацкую собаку.

Машина остановилась у подъезда его дома в Монте-Карло. Тишина после гула мотора показалась оглушительной.

– В каком отеле ты остановилась? – спросил Шарль, заглушив двигатель и поворачиваясь к ней. В салоне было темно, только свет фонарей с набережной падал полосами на его лицо.

Амалия фыркнула, но без злости.

– Ты смеёшься? Ты заявился со своим интервью за пару дней до гоночной недели. Ты хоть представляешь, что творится в Монако сейчас? – она покачала головой. – Нереально снять даже чулан. Я еду домой. В Ниццу.

– Ты серьёзно? – он искренне удивился, приподняв брови. – Это же почти час езды. А то и больше с пробками.

– Представь себе, – она пожала плечами. – Буду кататься как Золушка. Только карета превратится в такси, а ты, надеюсь, не принц.

Он помолчал секунду, глядя на неё в упор. Потом выдохнул и сказал то, от чего у Амалии внутри всё перевернулось:

– Оставайся у меня.

Тишина в машине стала вакуумной.

– Что? – переспросила она, думая, что ослышалась.

– Оставайся у меня, – повторил он спокойно. – У меня три спальни. Лео будет рад. И тебе не придётся тратить два часа в день на дорогу.

Амалия смотрела на него, пытаясь найти в его лице намёк на шутку. Но он не шутил. Глаза были серьёзными, чуть настороженными, будто он сам не ожидал, что это предложит.

Она рассмеялась. Коротко, нервно.

– Ты же шутишь? – она всё ещё улыбалась, но голос дрогнул. – Ни за что на свете.

– Я не шучу, – он говорил ровно, но в глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. – Просто... я чувствую себя виноватым. Что ты тратишь столько времени, чтобы добраться до меня. Из-за меня.

– Хоть одна радостная новость в этом дне, – съязвила Амалия, но шутка прозвучала плоско. Слишком много правды было в его словах. Слишком много искренности. – Всё, меня ждёт водитель. Спасибо за день.

Она открыла дверь и выбралась из машины, чувствуя, как ночной воздух Монако обжигает разгорячённую кожу.

Шарль, конечно, вышел следом. Догнал её у багажника, где водитель уже доставал её небольшую сумку.

– Я провожу, – сказал он тоном, не терпящим возражений, и, несмотря на протестующий жест Амалии, взял сумку и пошёл к подъехавшему чёрному седану.

Он открыл заднюю дверь, положил сумку на сиденье и повернулся к ней. Они стояли в свете уличного фонаря. Тени падали резко, делая его лицо почти скульптурным.

– До завтра, Видаль, – сказал он, и в его голосе снова появились привычные насмешливые нотки. – Сегодня ты отлынивала от своей работы. Но завтра у тебя больше не получится. Я лично прослежу.

И, не дав ей ответить, он захлопнул дверцу машины.

Машина мягко шуршала шинами по асфальту, унося её прочь от огней Монте-Карло. Амалия откинулась на сиденье и закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял его голос: «Оставайся у меня».

Идиот. Ну какой идиот.

Она открыла глаза и уставилась в тёмное окно, за которым проплывали огни Лазурного Берега. Море справа было чёрным, бездонным, как её мысли.

Что происходит? Это была игра. Пари. Чёткая, циничная сделка: он пытается её завоевать, она использует его как источник. Всё просто. Всё под контролем.

Тогда почему она думает о том, как пахнет его квартира? Почему в памяти всплывает не его улыбка для камер, а та, домашняя, когда он целовал Лео? Почему она поймала себя на том, что ревнует к тем фанаткам, которые кричали его имя сегодня на сцене?

Амалия с силой потёрла виски.

Он манипулятор, Амалия. Лучший в своём деле. Он просто играет. Просто пытается выиграть пари. Помни Абу-Даби. Помни, как он ушёл утром, даже не взглянув на тебя. Помни деньги на тумбочке.

Но Абу-Даби было давно. Тогда он был другим. Или она была другой? Тогда она была сломленной, преданной, невидной. А сейчас она сильная, циничная, опасная. Или только притворяется такой?

Она вспомнила, как он смотрел на неё сегодня, когда предлагал остаться. В его взгляде не было похоти, не было желания «завоевать» и поставить галочку. В нём была... забота? Неуверенность? Надежда?

Нет. Не смей. Не смей приписывать ему то, чего нет. Ты же журналист. Ты должна видеть факты. А факты таковы: он — гонщик Ferrari, который согласился на пари, чтобы спасти свою репутацию. Ты — разоблачитель, который использует его, чтобы добраться до правды. Всё остальное — иллюзия.

Но сердце, глупое женское сердце, которое она считала давно умершим после Джона, после Абу-Даби, после всего этого цирка, упрямо твердило другое.

22 мая, пятница. Монако, день тестов.

Утреннее солнце Монако только начинало припекать, когда чёрный Mercedes с тонированными стёклами нырнул в туннель, ведущий к портовой зоне. Шарль сидел на заднем сиденье, рассеянно поглаживая Лео, который устроил морду у него на колене, и смотрел в окно на проплывающие мимо яхты. Мысли его были далеко от предстоящих тестов.

Он прокручивал в голове вчерашний вечер. Её смех, когда они возились с Лео — непривычно тёплый, не тот колючий, которым она награждает его обычно. То, как она смотрела на него, когда он рассказывал о победе над призраками — изучающе, цепко, но в глубине мелькнуло что-то... он не мог подобрать слово. Не жалость, нет. Понимание? То, как напряглась, когда он предложил остаться. И то, как быстро захлопнулась дверца машины.

Она сбежала.

Шарль улыбнулся своим мыслям. Хороший знак. Если бы ей было всё равно, она бы осталась. Или хотя бы задумалась. А она испугалась. Сбежала в свою Ниццу, в свою безопасную нору. Значит, лёд треснул. Значит, план работает.

План. Он снова мысленно вернулся к нему, выстраивая стратегию. Пустить её в свою жизнь. Показать себя не с парадной стороны, а настоящего — с Лео, с усталостью после тестов, с дурацкими забытыми кепками. Пусть увидит, что за фасадом «принца паддока» есть живой человек. Пусть поверит. Пусть расслабится.

А когда она расслабится — когда перестанет видеть в нём врага и начнёт видеть просто мужчину, — тогда он нанесёт удар. Тогда она проиграет пари. Удалит свои статьи. Уйдёт из профессии.

Или не уйдёт. Может, они договорятся как-то иначе. Но это уже детали.

Главное — победа.

Тогда почему ты думаешь о ней сейчас? — шевельнулось где-то на периферии сознания. Зачем прокручиваешь в голове её смех, когда нужно настраиваться на тесты?

Он отогнал мысль. Не время. Не место. Она — цель. Всё остальное — шум.

– Где сегодня наша маленькая проблема? — голос Майка вырвал его из размышлений.

Шарль внутренне усмехнулся формулировке, но лицо оставил бесстрастным.

– В паддоке. Будет ближе к началу.

Майк хмыкнул, покосившись на него в зеркало заднего вида.

– Одна? Или ты решил, что теперь она везде с тобой должна таскаться? Вчера, я смотрю, она уже прямо в квартире обосновалась.

– Майк, — Шарль даже не повернул головы, продолжая смотреть в окно. — Ты меня знаешь сколько лет?

– Десять.

– И за десять лет хоть раз было, чтобы я не справился с тем, что задумал?

Майк помолчал, переваривая. Потом усмехнулся — криво, но уже без прежнего напряжения.

– С бабами ты всегда справлялся. Вопрос в другом — справишься ли с ней? Она не из тех, кто ведётся на улыбку и пару комплиментов.

– Я заметил, — в голосе Шарля скользнуло что-то похожее на уважение. — Именно поэтому это интересно.

– Интересно, — повторил Майк, покачивая головой. — Смотри, Леклер, чтобы твой интерес не вышел тебе боком. Эта женщина пишет статьи, которые кусаются. И если она напишет про тебя что-то, что не понравится в Маранелло...

– Не напишет, — перебил Шарль. Теперь в голосе появились стальные нотки. — Потому что я буду тем, кто даст ей материал. Тем, кто покажет ей правду. А правда, Майк, всегда лучше, чем домыслы. Пусть увидит меня настоящего. И тогда её статья станет не разоблачением, а портретом. А портреты не кусаются.

Майк хотел что-то добавить, но передумал. Только покачал головой и уткнулся в телефон.

Шарль погладил Лео, чувствуя под пальцами тёплую шерсть. Пёс довольно засопел, ткнулся носом в ладонь.

Посмотрим, кто кого, Видаль, подумал он. Ты думаешь, что используешь меня как источник. А я использую тебя как мишень. Посмотрим, чья стратегия сработает.

Машина вынырнула из туннеля, и перед глазами распахнулся порт — яхты, солнце, красные флаги Ferrari на трибунах. Его дом. Его территория.

Он вдруг поймал себя на том, что думает: интересно, понравится ли ей здесь? Увидит ли она то, что вижу я? Или для неё это просто очередное место работы?

Он тряхнул головой, отгоняя мысль. К чёрту. Неважно.

В это же время Амалия выезжала из Ниццы.

Мысли были заняты другим — вчерашним вечером, его предложением, своим бегством.

Она сбежала. Позволила себе слабость. Испугалась.

Испугалась чего?

Она злилась на себя за этот вопрос. Злилась, потому что знала ответ. Испугалась, что если останется — если переступит порог его квартиры, если позволит этому зайти дальше, — то потеряет контроль. А контроль был единственным, что у неё оставалось. Единственным оружием в этой войне.

Это война. Нельзя забывать.

Он — противник. Цель. Мишень. Её задача — заставить его раскрыться, вытащить на свет всё, что он прячет за своей улыбкой принца, и использовать это против него. Написать статью, которая покажет миру, какой он на самом деле. Не для того, чтобы уничтожить — нет, она не мстительница из дешёвого романа. А для того, чтобы доказать: она видит правду. Она не ведётся на фасады.

Он хочет, чтобы она в него поверила? Хочет, чтобы расслабилась и «запала»? Пусть попробует.

Я не западу, Леклер. Я вообще не из тех, кто западает. Я из тех, кто кусается.

Идиот. Не на ту напал.

Или ты просто хочешь, чтобы это было правдой? — шевельнулось где-то глубоко внутри. Она раздавила эту мысль, даже не дав ей сформироваться.

Она Будет улыбаться, если потребуется. Будет играть по его правилам — ровно до тех пор, пока это выгодно ей. А когда он расслабится и решит, что победил, она нанесёт удар.

Посмотрим, кто кого.

Машина нырнула в туннель, и на несколько секунд Амалия осталась в темноте, наедине со своим отражением в стекле. Из темноты на неё смотрела женщина с тёмными кудрями и холодным, расчётливым взглядом.

– Никаких чувств, — сказала она вслух. — Только игра.

23 мая, пятница. Монако, свободные заезды.

Если вчера в паддоке кипела показуха — улыбки для камер, интервью для прессы, общение с фанатами, — то сегодня чувствовалась деловая, почти стерильная атмосфера. Инженеры с планшетами сновали между моторхоумами, механики в униформе команд сосредоточенно что-то настраивали, запах жжёной резины смешивался с запахом кофе и нервного напряжения.

Людей было не меньше, чем вчера. Но это были другие люди. Не фанаты с плакатами, а профессионалы: пресса, техперсонал, приглашённые гости спонсоров. Гул толпы сменился деловым гулом переговоров.

Амалия шла по знакомому маршруту к красному моторхоуму Ferrari, лавируя между группами людей. Вчерашний бейдж на шее открывал все двери. Сегодня она чувствовала себя увереннее — знала, куда идти, знала, кого искать. И это знание было... тревожным. Слишком привычным. Слишком естественным.

Она вошла в моторхоум и сразу увидела Льюиса.

Семикратный чемпион стоял у кофемашины в полной гоночной экипировке — красный комбинезон, на голове ещё не было шлема, и он что-то сосредоточенно читал в планшете. Рядом с ним суетился инженер, тыча пальцем в графики.

Амалия помедлила секунду, решая, стоит ли подходить. Но Льюис, словно почувствовав взгляд, поднял голову и расплылся в тёплой улыбке.

– Привет, — Амалия шагнула к нему, чувствуя себя немного неловко. — Не отвлекаю?

– О, Амалия, рад видеть! — Льюис отложил планшет и протянул ей кулак. Она с улыбкой отбила приветствие. Странный, но тёплый жест. — Как ты? Освоилась в нашем муравейнике?

– Стараюсь, — она кивнула. — Ты не подскажешь, где найти Шарля? Он обещал мне интервью, но, судя по всему, сегодня у вас горячий день.

Льюис оглянулся через плечо, будто надеясь увидеть напарника.

– Должен быть уже здесь. Но, боюсь, ты не успеешь даже рта раскрыть, — он усмехнулся. — Первая сессия вот-вот начнётся. Сейчас начнётся беготня. Эти итальянцы, — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — когда дело касается настроек, становятся настоящими тиранами. Шарль сейчас в их руках.

Он не договорил, потому что Шарль появился в проёме входа буквально из ниоткуда. Он шёл быстрым шагом, на ходу застёгивая молнию красного комбинезона. Волосы были чуть влажными после душа, на глазах — привычная гоночная собранность.

– Привет, зайка, — выпалил он на автомате, подходя к ним и по-братски пожимая руку Льюису.

Повисла микроскопическая пауза.

Льюис, не меняя выражения лица, указал пальцем себе на голову. Шарль на секунду замер, потом до него дошло: кепка.

– Чёрт, — Шарль стянул с головы бейсболку цвета «Ferrari» и уже хотел сунуть её под мышку, но передумал. Встретился взглядом с Амалией и, прежде чем она успела среагировать, ловко водрузил кепку ей на голову, чуть сдвинув набок. — Не потеряй.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, но он уже переключился:

– Поговорим после первой сессии. Я найду тебя.

И они с Льюисом, синхронно развернувшись, зашагали к выходу из моторхоума — туда, где уже ревели моторы на пит-лейне.

Амалия осталась стоять с кепкой на голове, чувствуя, как её собственные щёки заливает жаром. От кепки пахло им. Тем самым парфюмом, который она уже начала узнавать. И чем-то ещё —адреналином, кофе. Его запахом.

Она подняла руку, чтобы снять кепку и вернуть, но он уже скрылся за поворотом.

– Мне послышалось, или ты только что назвал её «зайкой»? — донёсся до неё приглушённый голос Льюиса, прежде чем они окончательно исчезли из виду.

Шарль внутренне чертыхнулся. Льюис — последний человек, которому хотелось бы объяснять свои отношения с Амалией.

– Наверное, послышалось, — отрезал он тоном, не терпящим обсуждений.

– Ага, конечно, — хмыкнул Льюис. — Я глухой, видимо. Скажи, а как же Сью? Или та, из Монако, как её...

– Льюис, — Шарль остановился и посмотрел на напарника. В его взгляде не было злости, скорее усталость. — Это не то, что ты думаешь.

– Я ничего не думаю, — пожал плечами Льюис. — Я просто наблюдаю. И мой тебе совет: будь осторожен. Она журналистка. А журналистки, — он покачал головой, — они видят то, что мы хотим скрыть.

Шарль хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Льюис был прав. Именно поэтому Амалия была опасна. Именно поэтому она была интересна.

Они вошли в боксы, и Шарль переключился на работу.

Амалия поднялась в стеклянную ложу, где сидела вчера. Села на диван, открыла ноутбук, уставилась в пустой экран. Кепка всё ещё была на ней. Она чувствовала её вес, её тепло, её запах.

Сними, идиотка, приказала она себе.

Не сняла.

Мысли разбегались. Она злилась. На него — за эту дурацкую кепку, за «зайку», за то, что он влезает в голову и не выходит. На себя — за то, что не может выкинуть его из головы. За то, что ловит себя на том, что ждёт, когда он появится. За то, что внутри всё переворачивается, когда он рядом.

Это просто игра, — приказала она себе. — Ты играешь. Он играет. Победит тот, кто сильнее.

Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной и запретной части сознания, шевелился страх: А что, если ты уже проигрываешь?

Она тряхнула головой и уставилась в окно на пит-лейн, где мелькали красные комбинезоны.

***

Она не заметила, сколько прошло времени. Час? Два? Мысли плавали где-то далеко, когда знакомый голос выдернул её в реальность:

– Знал, что ты тут!

Амалия вздрогнула так сильно, что едва не подпрыгнула на диване. Сердце ухнуло в пятки и понеслось вскачь.

Шарль стоял прямо перед ней — уже переодетый, в чёрных шортах и футболке команды. Волосы торчали в разные стороны после шлема, на лице — довольная ухмылка.

Устал, но доволен. Первая сессия прошла неплохо. Интересно, она правда не следила или врёт? Следила, конечно. Но не признается.

– Леклер! — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Ты охренел? Так и до инфаркта недалеко.

Он рассмеялся — открыто, довольно, и плюхнулся на диван напротив неё, закинув ногу на ногу. Расслабленный, довольный, опасный.

– Не дождёшься, — он подмигнул. — Я ещё должен довести тебя до ручки.

– Сомневаюсь, — фыркнула она. — Как первая сессия? Честно, не следила. Занялась написанием твоей статьи, — она закатила глаза, давая понять, что это не комплимент, а констатация факта.

Шарль откинулся на спинку дивана, проводя рукой по волосам.

– Нормально. Не идеально, но и не провал, — он говорил об этом спокойно, без привычной гоночной бравады. — Машина немного плывёт в медленных поворотах. Будем настраивать под вторую сессию. В Монако важен каждый миллиметр. Если болид не слушается на выходе из поворота — ты теряешь десятую, а здесь десятая — это позиция на старте.

Амалия слушала, отмечая про себя, как он говорит о работе. Не как о рутине, а как о чём-то живом, дышащем. Он не просто пилотировал — он чувствовал машину. Это было видно невооружённым глазом.

Идиот, — подумала она. — Зачем тебе это? Зачем ты рассказываешь мне все эти детали? Чтобы я написала статью? Или просто потому что не можешь не говорить о том, что любишь?

– Дай посмотреть, что ты там настрочила, — он вдруг потянулся к ноутбуку, стоящему на стеклянном столике, но Амалия молниеносно захлопнула крышку и прижала устройство к себе.

– Руки убрал.

– Ого, — он поднял брови, но улыбка не исчезла. — Секреты? Государственная тайна? Или просто боишься, что я увижу, какая ты на самом деле?

– Боюсь, что ты увидишь, как мало я о тебе написала, — парировала она. — Потому что ты не даёшь мне нормально работать.

– Я даю тебе эксклюзивный доступ, — возразил он. — Ты должна быть благодарна.

– Благодарна? — она рассмеялась, но смех вышел нервным. — Ты втянул меня в это дурацкое пари, таскаешь по своим делам, а теперь ещё и требуешь благодарности?

– Ты согласилась, — напомнил он. — Сама. Никто тебя не заставлял.

Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Чёрт бы его побрал.

– Ладно, — она выдохнула. — Давай займёмся делом. У меня есть вопросы.

– Давай, — он сделал приглашающий жест. — Я весь во внимании.

Амалия открыла блокнот — не ноутбук, блокнот, где были записаны самые острые вопросы. Те, от которых он, скорее всего, будет уворачиваться.

Но когда она открыла рот, Шарль вдруг поднял руку:

– Только не сейчас.

– Что?

– Я только что из боксов. Устал как собака, — он театрально заныл. — Дай мне время.

– Ты издеваешься?

– Ни капли. Слушай сюда. Перед второй сессией перерыв два часа. Час мне нужно, чтобы восстановиться. Поспать хотя бы пятнадцать минут, поесть, выпить кофе. А второй час мы посвятим настройкам болида. И только после этого, — он поднял указательный палец, — я твой. Целиком и полностью. На все вопросы отвечу. Даже на самые грязные.

Она смотрела на него, пытаясь понять, врёт или нет. Он выдержал взгляд. Не моргнул.

– А если я не согласна?

– Тогда ты сегодня не получишь ни одного ответа, — он пожал плечами с наигранной беззаботностью. — Но ты же умная девушка, Видаль. Ты понимаешь, что в моём графике это лучшее, что я могу тебе предложить.

Она закатила глаза, но блокнот убрала.

– Ладно. Но если ты попытаешься слиться...

– Не переживай, зайка, — он встал с дивана и, проходя мимо, потрепал её по плечу. — Сегодня ты не останешься без ответов.

Прикосновение было мимолётным, но по коже побежали мурашки. Амалия мысленно приказала себе успокоиться.

– Безумно благодарна, — саркастично ответила она.

Шарль уже направился к выходу, но на полпути обернулся.

–Я к Лео.  Пойдёшь со мной?

– Нет, — она покачала головой, кивая на ноутбук. — Поработаю ещё. Нужно все систематизировать.

Систематизировать. Кого ты обманываешь, Видаль? Ты просто боишься остаться с ним наедине без свидетелей.

– Как знаешь, — он пожал плечами. — А... — он замялся на секунду, и это было так неожиданно, что Амалия подняла глаза. — Хочешь в боксы? На вторую сессию? Ну, знаешь, прочувствовать атмосферу изнутри?

Амалия замерла.

– А можно? — спросила она осторожно. — Я думала, туда никого не пускают. Конфиденциальность, стратегии, все дела...

– Так и есть, — ухмыльнулся Шарль. — Но ты же со мной.

Он посмотрел на часы — дорогие, стальные, с хронографом.

– Через двадцать пять минут спускайся вниз. Туда, где мы сегодня встретились. Я скажу ребятам, что ты со мной.

Она хотела что-то сказать — возразить, поблагодарить, пошутить, — но слова застряли в горле. Она просто кивнула.

Шарль уже почти вышел, когда остановился в дверях и бросил через плечо:

– Кстати, тебе идёт кепка.

И исчез.

Амалия только тут осознала, что всё это время сидела в ней. Она медленно сняла кепку, повертела в руках. Красная, с логотипом Ferrari и номером 16.

– Идиот, — прошептала она.

И снова надела.

***

Амалия спустилась ровно через двадцать пять минут. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Она не собиралась создавать у него впечатление, что ей не терпится.

Сердце колотилось где-то в районе горла, но она старательно делала вид, что это просто адреналин, просто интерес к процессу, просто работа. Ничего личного.

В боксах царил организованный хаос.

Механики в красных комбинезонах с нашивками сновали вокруг болида, как муравьи вокруг своего королевства. Кто-то подключал ноутбуки к системе машины, кто-то прогревал покрышки в специальных одеялах, кто-то переговаривался по рации тихими, быстрыми голосами. Пахло резиной, бензином, горячим металлом и мужским потом. Гул голосов смешивался с отдалённым рёвом моторов с трассы.

Амалия стояла чуть в стороне, у входа, боясь сделать лишний шаг и нарушить этот отлаженный механизм. Но Шарль заметил её сразу.

– Иди сюда, — он помахал рукой, не отрываясь от разговора с инженером. — Сейчас, секунду.

Она подошла ближе и замерла за его плечом, стараясь не мешать. Шарль говорил по-итальянски — быстро, эмоционально, жестикулируя. Она понимала примерно каждое пятое слово, но общий смысл уловила: он объяснял, как машина вела себя в том самом медленном повороте. Инженер кивал, что-то помечал в планшете, задавал уточняющие вопросы.

Он совсем другой здесь, — подумала Амалия, наблюдая за ним. — Не тот расслабленный парень, который дразнит меня «зайкой». Не тот улыбчивый принц со сцены. Здесь он собран, как пружина. Глаза горят. Каждое слово — выверенное. Он не просто работает — он живёт этим.

Закончив с инженером, Шарль повернулся к ней.

– Ну как тебе? — спросил он, кивая на происходящее вокруг. — Не передумала писать про гонки?

– С ума сошёл? — она покачала головой. — Это... это как за кулисами Большого театра. Только вместо балета — взрыв каждый уик-энд.

Он усмехнулся, довольный сравнением.

– Идём, покажу кое-что.

Он взял её за локоть — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения у Амалии перехватило дыхание — и повёл вдоль боксов.

Не дёргайся, — приказала она себе. — Это ничего не значит. Просто экскурсия.

– Вот это телеметрия, — он кивнул на мониторы, где бежали бесконечные графики. — Инженеры смотрят, как работают тормоза, мотор, коробка. Вот здесь — данные с шин. Давление, температура, износ. Если шины перегреваются, мы теряем сцепление с трассой. А в Монако без сцепления ты просто в стене.

Амалия слушала, стараясь запоминать. Не для статьи — для себя. Потому что это было интересно. Потому что он был интересен, когда говорил об этом.

– А здесь? — она кивнула на группу механиков, которые что-то колдовали над передним антикрылом.

– Антикрыло, — пояснил Шарль. — В Монако нам нужно максимальное прижатие, потому что скорости низкие. Мы ставим самое большое крыло, какое можем. Но если переборщить, потеряем скорость на прямой. Баланс, — он развёл руками. — Вечный баланс.

Он говорил об этом с такой страстью, что Амалия поймала себя на мысли, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался.

Опасный ты человек, Шарль Леклер, подумала она. Когда ты рядом, я забываю, что должна тебя ненавидеть.

– Шарль! — позвал его инженер из глубины боксов. — Нужно подписать документы.

– Иду, — отозвался он и повернулся к Амалии. — Посидишь здесь? — он кивнул на высокий стул у стены, с которого открывался отличный вид на весь бокс. — Я быстро.

Она кивнула и уселась, наблюдая.

Он подошёл к группе инженеров, склонившихся над планшетом. Что-то подписал, потом начал оживлённо обсуждать, тыкая пальцем в экран. Механики вокруг него работали, не обращая внимания на пилота, но Амалия заметила, как они то и дело бросают на него короткие взгляды. Не подобострастные, а уважительные. Он был здесь не просто звездой, которую обслуживают. Он был частью команды. Частью этого механизма.

И ты хочешь написать о нём статью, — подумала она. — Хочешь показать миру, какой он на самом деле. А какой он? Ты вообще это знаешь?

Она смотрела, как он хмурится, вчитываясь в данные. Как проводит рукой по волосам, когда задумывается. Как улыбается, когда кто-то из механиков шутит.

И вдруг, словно почувствовав её взгляд, он поднял голову и посмотрел прямо на неё.

На секунду их взгляды встретились.

В этом взгляде не было ни вызова, ни насмешки, ни игры. Он просто смотрел на неё — и в этой секунде было что-то такое, от чего у Амалии перехватило дыхание.

Амалия замерла с планшетом в руках, когда к ним стремительной походкой подошёл высокий парень с такими знакомыми чертами лица. Она видела его на фотографиях, мельком в интервью, но вживую сходство с Шарлем было просто пугающим. Только моложе. Только с более дерзким, хулиганским огоньком в глазах.

– Шарль, где тебя носит? – парень подошёл и без стеснения хлопнул брата по плечу. – Фредрик уже обыскался, Паскаль рвёт и мечет, а ты тут прохлаждаешься с... – он перевёл взгляд на Амалию, и его лицо расплылось в открытой, обезоруживающей улыбке. – Оу, что за красотка с тобой?

Он протянул руку, даже не дожидаясь представления.

– Я Артур. Артур Леклер. Приятно познакомиться.

Амалия пожала его руку, чувствуя, как напряжение, скопившееся за день, немного отпускает. Артур был другим. Лёгким. Беззаботным. Полной противоположностью брату.

– Полегче, – Шарль встал между ними, но без злости, скорее с привычной старшей братской снисходительностью. – Это Амалия Видаль, журналистка. Берёт у меня интервью.

Артур театрально приложил руку к сердцу:

– Журналистка? Красотка, зачем вы тратите своё драгоценное время на этого старого, самовлюблённого нарцисса? – он бросил быстрый взгляд на Шарля, подначивая. – Когда есть более интересный, перспективный и, смею заметить, обаятельный представитель фамилии Леклер?

Амалия не сдержала улыбки. Каждое слово Артура отзывалось в ней согласием – про старого, про самовлюблённого, про нарцисса. Она даже не заметила, что улыбается уже открыто.

– Это хорошая идея, – рассмеялась она. – Я подумаю над этим.

– Вы двое, – Шарль поднял руки, привлекая внимание, – я вообще-то тут стою. И слышу всё, что вы обо мне говорите.

Артур и Амалия переглянулись и рассмеялись в унисон. Это было странно – смеяться с братом человека, которого она поклялась ненавидеть. Но в этом не было ничего враждебного. Просто лёгкость. Просто момент.

– Шарль, иди давай, – Артур махнул рукой в сторону боксов. – Фредрик и Паскаль тебя уже ждут. А с вами, – он снова посмотрел на Амалию, и в его взгляде мелькнуло что-то оценивающее, но без пошлости, скорее любопытство, – я надеюсь, мы ещё встретимся.

Он подмигнул.

И в этом подмигивании Амалия вдруг увидела Шарля. Тот же разрез глаз, тот же наклон головы, та же чертовская самоуверенность. Только у старшего брата она была отточена годами, а у младшего – ещё юная, игривая.

– Он забавный, – подметила Амалия, когда они с Шарлем пошли к болиду.

– Мелкий засранец, – буркнул Шарль, но в голосе слышалась не раздражение, а тёплая братская любовь. – Терпеть не могу, когда он крадёт моё внимание.

– Твоё внимание? – усмехнулась Амалия.

– Тебя, – поправился Шарль, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Амалия отвела взгляд.

***

Вторая сессия началась, и Амалия осталась в боксах.

Шарль ушёл к машине, и через несколько минут его красный болид выехал на трассу. Амалия стояла чуть поодаль, рядом с Артуром, и просто наблюдала.

Это было завораживающе.

Мониторы мигали сотнями цифр, инженеры переговаривались быстрыми, рублеными фразами, механики замерли в готовности. Каждый круг Шарля отслеживался с хирургической точностью – время на секторах, скорость в поворотах, износ резины.

Амалия смотрела на экран, где крошечная красная точка неслась по узким улочкам Монако, и думала о том, что Шарль сейчас там. Один в кокпите. На грани. За гранью.

Как можно это выдерживать? – думала она. – Каждый день на пределе. Каждое движение – риск. Каждая гонка – жизнь.

– Что у вас с моим братом? – раздалось над ухом так неожиданно, что Амалия вздрогнула.

Она повернулась. Артур стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с любопытством. Не враждебно, но изучающе.

– В каком... смысле? – она запнулась, потому что вопрос застал врасплох.

– Да брось, – Артур усмехнулся, но взгляд остался серьёзным. – Я знаю его всю свою жизнь. И ни с одной журналисткой он так не возился. – Он помолчал, давая ей время осознать сказанное. – Ты, конечно, красотка, я рад, что он нас познакомил. Но мне нужно знать: есть ли у меня шанс? – он игриво подёргал бровями, разряжая обстановку.

Амалия выдохнула. Шутка. Просто шутка.

– Между нами исключительно работа, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Я пишу статью. Он даёт интервью. И всё.

Но внутри что-то дрогнуло. Почему я оправдываюсь? Почему мне важно, чтобы он поверил?

– Услышал, – спокойно ответил Артур и снова перевёл взгляд на мониторы.

Амалия тоже уставилась на экран, но мысли были далеко.

Работа. Только работа. Ничего личного. Ничего, чёрт возьми, личного.

Она повторяла это как мантру, но слова теряли смысл с каждым разом.

***

Сессия закончилась. Шарль показал отличное время – третье, уступив только Максу и Льюису. Для тренировки это был блестящий результат.

Он вылез из кокпита, и Амалия с Артуром почти сразу подошли к нему. Инженеры уже набросились на болид, считывая данные, а Шарль стащил шлем, подставляя разгорячённое лицо воздуху.

– Отличный результат, братишка, – Артур хлопнул его по плечу с искренней гордостью.

Шарль улыбнулся, но взгляд его сразу нашёл Амалию.

– Господи, ну и запах, – вдруг вырвалось у неё.

Она реально отшатнулась, прикрывая нос рукой. Пот, резина, бензин, адреналин – всё смешалось в один ядерный коктейль, от которого защипало в носу.

Артур расхохотался. Громко, открыто, заливисто.

Шарль замер на секунду, а потом на его лице появилась хитрая, опасная улыбка.

– Не хочешь обнять меня, поздравить с отличным результатом? – спросил он, делая шаг к ней.

– Не подходи, Шарль! – Амалия попятилась, продолжая закрывать нос. – Я не выживу! И ты никогда не получишь свою статью!

Он шагнул ещё раз. Она отступила. Он шагнул – она отступила. Это был какой-то дурацкий, детский танец, от которого у Артура уже слёзы из глаз катились.

– Не подходи, я серьёзно!

– А если подойду?

– Я не выдержу!

Он остановился, поднимая руки в примирительном жесте.

– Туше. – Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, что Амалия на секунду забыла дышать. – Подождёшь меня там, где сидела сегодня?

Она просто кивнула, потому что голос мог её подвести.

И быстро покинула боксы.

Артур вышел следом, всё ещё посмеиваясь.

– Я столько лет знакома с Формулой-1, – выпалила Амалия, когда они отошли на безопасное расстояние, – но никогда в жизни не знала, что от пилотов ТАК пахнет! – Она всё ещё морщилась, но уже скорее для вида. – Ну можно было догадаться, что при таких скоростях от них явно не лилиями пахнет, но чтобы настолько резко...

Артур утирал выступившие от смеха слёзы.

– Это ещё цветочки. А вот после полноценной гонки, если ещё и подиум с шампанским добавить – это ядерный взрыв! – Он покачал головой. – Но мы привыкли. Для многих гонщиков этот запах ассоциируется с победой. Или с деньгами.

– Господи... – Амалия прикрыла глаза, представляя масштаб катастрофы.

– Держись, – Артур похлопал её по плечу. – Ты ещё не видела его после гонки в Сингапуре. Там влажность такая, что он вылезает из машины мокрый, будто в бассейне искупался.

– Спасибо, что предупредил, – кисло улыбнулась Амалия. – Буду держаться на расстоянии пушечного выстрела.

***

Амалия уже начала терять терпение, когда в стеклянной ложе наконец появился Шарль.

С Лео на поводке.

– Наконец-то! – Амалия встала из-за стола, и тон получился почти обиженным. Она сама этого не ожидала.

Но как только она увидела Лео, всё раздражение ушло. Пёс радостно завилял хвостом, узнав её.

– Лео, привет, малыш, – она опустилась на корточки и запустила пальцы в тёплую шерсть. Лео тут же попытался лизнуть её в нос.

– Не возмущайся, зайка, – Шарль стоял над ней, и в голосе слышалась улыбка. – Зато теперь я пахну очень даже приятно. Проверишь?

Он развёл руки в стороны, приглашая в объятия.

Амалия выпрямилась, бросив на него скептический взгляд.

– Поверю на слово.

Она вернулась к столу, закрывая ноутбук.

– Давай присядем, и ты уже ответишь на эти несчастные вопросы. У меня целый список.

– Нет, – Шарль покачал головой и направился к выходу. – Я не собираюсь на голодный желудок этим заниматься.

– Да ты издеваешься!

Он обернулся на пороге.

– Я уверен, ты тоже голодная.

Амалия открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что он прав. За сегодня у неё был только завтрак и бесконечный кофе. И какой-то жалкий сэндвич, который она даже не доела.

– Поехали, – Шарль кивнул на дверь. – Мне через двадцать минут доставят специальный рацион, чтобы восстановиться. А для тебя, так уж и быть, Лео поделится своим ужином.

– Очень смешно. И очень благодарна, – она закатила глаза, собирая сумку.

– Шучу, конечно. – Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. – Чего бы ты сейчас хотела?

– Ммм... – она задумалась. Организм требовал чего-то привычного, домашнего, уютного. – Может, пиццу? – предложила она. – О, и какой-нибудь овощной салат.

Шарль кивнул, доставая телефон и что-то быстро набирая.

– Сделано.

***

В квартире Свет был приглушён — горели только лампы над столом, выхватывая из темноты тёплый круг, в котором они сидели друг напротив друга. За огромными панорамными окнами мерцали огни Монте-Карло, отражаясь в тёмной воде залива тысячами дрожащих бликов. Город жил своей ночной жизнью где-то там, внизу, а здесь, на верхотуре, было тихо и интимно.

На столе громоздились коробки с едой.

Амалия ожидала увидеть только пиццу и салат, которые заказывала. Вместо этого перед ней стояло настоящее пиршество: две пиццы — одна с грибами и трюфельным маслом, вторая классическая «Маргарита» с прошутто; огромная миска с цезарем, где кусочки пармезана лежали крупными пластинами; тарелка с запечёнными овощами, посыпанными розмарином; несколько видов сыра на деревянной доске; тонко нарезанная прошутто, свежий багет, оливки и бутылка дорогого итальянского вина, которое уже успело подышать в открытом виде.

Она подняла глаза на Шарля, который уже усаживался напротив, одной рукой придерживая Лео, чтобы тот не запрыгнул на стол в поисках подачки. Пёс сидел у его ног с максимально несчастным видом, на который только способна такса.

— Это... — Амалия обвела рукой гастрономическое изобилие, не зная, с чего начать. — Ты что, решил накормить всю команду? Или у тебя сегодня ужин с президентом Ferrari?

Шарль пожал плечами с показной небрежностью, но в уголках губ пряталась улыбка.

— Я не знал, чего ты хочешь на самом деле. — Он кивнул на коробки. — Пицца с грибами или с прошутто? Салат или овощи? Сыр или мясо? Вот и заказал немного всего. На случай, если передумаешь.

«Немного всего», — мысленно повторила Амалия, разглядывая этот пир, заказанный специально для неё. Она смотрела на гору еды, на вино, которое стоило, наверное, как её недельный бюджет на продукты, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно неуместное.

Это просто жест, Видаль. Не больше. Он хочет, чтобы ты расслабилась. Чтобы доверилась. Чтобы сняла броню и проиграла. Это часть игры.

Но почему-то в это верилось с трудом. Потому что игра не требует таких деталей. Игра не предполагает, что кто-то будет помнить, что ты любишь грибы, а не прошутто. Игра не заказывает «на всякий случай» всё, что может понравиться.

Они сидели за столом, и Амалия поймала себя на мысли, что чувствует себя почти спокойно. Почти дома.

Это было странное, непривычное ощущение, от которого хотелось избавиться, как от украденной вещи. Её квартира в Ницце была уютной — она сама выбирала мебель, сама расставляла книги, сама создавала там своё пространство. Но там она всегда была одна. И в этом одиночестве была безопасность.

А здесь, за этим столом, в этом приглушённом свете, с этим мужчиной напротив, было... тепло. И это тепло пугало сильнее, чем любой холод.

Шарль ел свой специальный рацион — какую-то пресную на вид курицу с рисом, поглядывая на неё с лёгкой усмешкой. Лео, поняв, что со стола ничего не перепадёт, улёгся у ног хозяина, время от времени тяжко вздыхая, напоминая о своём существовании.

— Чего ты лыбишься? — спросила Амалия, отправляя в рот очередной кусок пиццы. Она поймала себя на том, что жуёт с неприличным для светской беседы аппетитом, но голод пересиливал приличия.

— Смотрю, как ты ешь, — ответил он, не отводя взгляда. — С аппетитом. Это приятно.

— Я голодная, — парировала она, прожевав. — И, между прочим, в этом твоя вина.

— Моя?

— Твоя, — подтвердила она, отпивая вино. — Ты затаскал меня по своим делам. Я даже поесть нормально не успела. Весь день — кофе и нервный сэндвич, который я даже не помню, как жевала.

— Зато теперь у тебя есть я и пицца. — Он развёл руками, изображая щедрость вселенной. — Чего ещё желать?

Амалия хмыкнула, отводя взгляд.

— Ладно, — она отодвинула тарелку и потянулась к сумке, доставая ноутбук. — Начнём? Иначе мы застрянем до поздней ночи, а у тебя завтра важный день.

Шарль откинулся на спинку стула, поигрывая бокалом с водой.

— Давай уже свои вопросы. — В его голосе слышалось любопытство, смешанное с лёгкой настороженностью. — Мне прямо интересно, что ты приготовила. Учитывая, сколько времени ты за мной наблюдаешь.

Амалия сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Она открыла блокнот, где были записаны вопросы, и положила его рядом с ноутбуком — на случай, если понадобится что-то уточнить по ходу.

— Смотри, поясню сразу, чтобы потом не было недопонимания. — Она посмотрела ему прямо в глаза, включая профессиональный режим. — Вопросы я задаю не типичные. Не про то, как ты готовишься к гонкам и что чувствуешь на подиуме. Базовый портрет у меня уже выстроен. — Она постучала пальцем по виску. — Наблюдательность, знаешь ли. Сейчас мне нужно капнуть глубже.

Шарль приподнял бровь.

— Значит, все наши свидания не прошли даром? — Он ухмыльнулся, но, увидев её предупреждающий взгляд, поднял руки в примирительном жесте. — Ладно-ладно, молчу. Я готов. Валяй.

Амалия открыла блокнот и, глядя ему прямо в глаза, прочитала первый вопрос:

— Первый вопрос. Почему ты считаешь, что моя первая статья о тебе была клеветой?

Тишина повисла в комнате, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Даже Лео перестал вздыхать, будто почувствовав напряжение.

Шарль замер. Он явно ожидал чего-то другого — может, про гонки, про команду, про планы на сезон. Но не этого.

— А... — он попытался перевести всё в шутку, но голос прозвучал не так уверенно, как обычно. — Всё-таки про детство вопросов не ждать?

— Шарль, я серьёзно. — Голос Амалии был ровным, но в глазах горел холодный профессиональный интерес, который она умела включать, когда нужно было копать глубоко. — Я уверена в своей работе на девяносто девять процентов. Я проверяю факты. Я копаю. Я не пишу сплетен. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Но если ты объяснишь мне, в чём я была неправа, если докажешь, что ошиблась, — она выдержала паузу, — я удалю эту статью. И публично извинюсь. Перед тобой и перед читателями.

Шарль смотрел на неё долго, изучающе, будто пытался найти подвох. Потом отставил бокал с водой и подался вперёд, положив локти на стол.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно.

Он кивнул, обдумывая. В его глазах мелькнуло что-то — может, уважение, может, удивление.

— Хорошо. — Он выдохнул, собираясь с мыслями. — Давай по порядку.

Амалия молча ждала, не перебивая. В этом и заключалось её мастерство — дать человеку пространство, чтобы он заполнил его правдой.

— Про Шарлотту и Алекс. — Он встретил её взгляд, не отводя глаз. Ни тени той привычной насмешливости, с которой он обычно смотрел на неё. — Ты права. Я изменил Шарлотте. Я не буду этого отрицать.

Амалия внутренне напряглась. Она ждала оправданий — что всё было не так, что она неправильно интерпретировала, что источники ошиблись. Но он смотрел открыто и говорил прямо.

— Но, — продолжил он, и в его голосе появились новые нотки, — это не было просто «развлечением на стороне», как ты написала. Ты представила это как холодный расчёт, как стратегию — сменил одну на другую, потому что надоела. А это было... сложнее.

Он провёл рукой по лицу, и Амалия заметила, как он устал. Не физически — глубже.

— Отношения с Шарлоттой к тому моменту уже трещали по швам. Мы не разговаривали. Совсем. Она была рядом, физически, но между нами была стена. — Он посмотрел куда-то в сторону, в окно, на огни города. — А я... я только пришёл в Феррари. Ты даже не представляешь, что это такое. Это не просто команда, это... институт. Ты тонешь в этом с головой. Новые люди, новое давление, новые ожидания. Ты должен быть лучшим каждую секунду.

Он замолчал на мгновение.

— А она требовала внимания. Имела полное право требовать. Но я не мог дать его. Просто физически не мог. У меня не оставалось сил. И вместо того, чтобы сесть и поговорить по-человечески, мы просто молчали. Неделями. Жили в одной квартире, спали в одной постели и молчали.

Амалия молчала, давая ему выговориться.

— Я не оправдываю себя, — сказал он, снова встречая её взгляд. — То, что я сделал, было подло. Я признал это тогда, перед Шарлоттой. На следующий же день. Не для того, чтобы обелить себя, а потому что не мог смотреть ей в глаза и врать. Я рассказал всё. И мы расстались. — Он усмехнулся, но без веселья. — Честно. Почти без истерик. Ну, насколько это возможно в такой ситуации.

Амалия молчала, переваривая услышанное. Она верила ему. Не потому что хотела верить, а потому что в его глазах не было той скользкой, уклончивой лжи, к которой она привыкла за годы работы. К которой привыкла от Джона.

— А Джиджи и Шарлотта? — спросила она тихо. — Тут у меня тоже факты сходились.

Шарль усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— О, это вообще отдельная история. — Он покачал головой. — Ты читала интервью Джиджи?

— Да. Где она говорит, что ты бросил её ради Феррари.

— Она искренне так считает, — кивнул он. — И по-своему она права.

Амалия ждала продолжения, не перебивая.

— Мы встречались с Джиджи, когда были очень молоды. — Его голос стал тише, интимнее. — Я был никем. Молодым гонщиком из Монако с большими мечтами и пустыми карманами. Она была моделью, которая только начинала. Мы вместе взрослели. В прямом смысле. Она была моими первыми серьёзными отношениями. По-настоящему серьёзными.

Амалия слушала, и где-то внутри шевелилось что-то, чему она не хотела давать названия.

— А потом в моей жизни появилась команда Скудерии. — Он развёл руками, будто показывая неизбежность. — И всё изменилось. Внимание к нашей паре умножилось в десять раз. Папарацци, интервью, светские мероприятия, сплетни. Она просто... не выдерживала этого давления. Начались скандалы, разборки, подозрения. Она требовала, чтобы я выбирал: она или гонки.

Он замолчал, глядя куда-то в прошлое.

— Но для меня выбора не было. Никогда не было. Я гонщик. Это не работа, это... это часть меня. Как дышать. — Он посмотрел на Амалию. — Ты можешь представить, чтобы кто-то требовал от тебя выбрать: ты или твоя работа?

Амалия отвела взгляд. Она могла. Джон требовал. И она выбрала себя.

— Я принял решение, что нам будет лучше расстаться, — продолжил Шарль. — Не потому, что она плохая. А потому что она не могла ужиться с моим миром. И я не виню её. Это было честно с обеих сторон. Просто... больно.

Он провёл рукой по волосам, взъерошивая их.

— А Шарлотта появилась позже. Я знал её давно, мы пересекались по работе. Она была другой. Понимающей. Не требующей, чтобы я выбирал. — Он посмотрел Амалии прямо в глаза. — И да, возможно, она просто появилась в нужном месте в нужное время. Я не горжусь этим. Но я не собираюсь делать вид, что этого не было.

Амалия кивнула, делая пометки в блокноте. Рука слегка дрожала — она заметила это и сжала ручку сильнее.

— Выходит, я всё равно была права, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Факты оставались фактами.

— Частично, — поправил Шарль. — Ты права в фактах. Но не в их интерпретации. Ты увидела в этом расчёт, стратегию, холодный план. А это была просто... жизнь. Люди сходятся и расходятся. Иногда больно. Иногда глупо. Иногда по-свински. — Он усмехнулся. — Но это не делает меня монстром. Это делает меня человеком, который иногда ошибается.

Амалия смотрела на него и понимала, что он прав.

Чёрт.

— Ладно, — она перевернула страницу блокнота, пряча свои мысли за профессиональным жестом. — Второй вопрос.

Шарль усмехнулся, но в глазах появилось уважение.

— О, будет продолжение? Я думал, ты меня казнила уже.

— Я только разогреваюсь.

— Обожаю опасных женщин.

— Заткнись и слушай. — Она зачитала с блокнота, чётко выговаривая каждое слово: — Ты говоришь, что твоя главная мотивация — обещание, данное отцу. Стать чемпионом в Ferrari. Но Ferrari уже много лет не даёт тебе машину, способную бороться за титул. Сколько ещё ты готов ждать? И что сильнее: обещание отцу или твои собственные амбиции?

Шарль замер.

Этот вопрос был болезненным. Амалия видела это по тому, как напряглись его плечи, как потемнели глаза, как пальцы сжались в кулак на столе.

— Ты не бьёшь в слабые места, — тихо сказал он. — Ты бьёшь в самые больные.

— Я не работаю ради удовольствия, Леклер. — Её голос был ровным, но внутри что-то дрогнуло. Она видела, как ему больно, но это была её работа.

Он кивнул, принимая удар.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. — Слушай.

Пауза затянулась. Лео, почувствовав напряжение хозяина, подошёл и ткнулся влажным носом в его ногу. Шарль машинально опустил руку и погладил пса, не глядя.

— Обещание отцу — это не просто слова, — начал он, и голос его звучал иначе — тише, глубже, без привычных игривых ноток.

— В последний раз, когда я его видел... — Шарль сглотнул, и она видела, как двигается его кадык. — Он взял меня за руку. У него были такие холодные пальцы. И сказал: «Ты будешь гонщиком Ferrari. Я знаю. И ты станешь чемпионом. Обещай мне».

Он замолчал, глядя в одну точку.

— Я вот день то и соврал, что уже подписал контракт с Формулой. — Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — И он улыбнулся.

Тишина в комнате стала почти осязаемой. Амалия смотрела на него и видела, как блестят его глаза, но он не отводил взгляд, не прятался.

— Я не могу уйти из Ferrari, — продолжил Шарль. — Не потому что контракт. Не потому что деньги. А потому что это единственное, что у меня осталось от того обещания. Единственное, что я могу для него сделать.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Идиотизм, да? Терпеть неудачи год за годом, потому что пообещал мёртвому отцу. Смотреть, как другие выигрывают, и знать, что ты мог бы, если бы не... это.

— Нет, — тихо сказала Амалия. — Не идиотизм.

Он посмотрел на неё удивлённо.

— Правда?

— Правда. — Она встретила его взгляд, и впервые за вечер не пряталась за профессиональной маской. — Когда у меня умер отец, я тоже цеплялась за всё, что было с ним связано. За его старые рубашки, которые пахли им. За его книги с пометками на полях. За его привычки, которые я переняла, сама того не замечая. — Она помолчала. — Это не идиотизм. Это... человечность.

Шарль смотрел на неё долго, изучающе. Потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он просто.

— Не за что.

Амалия быстро перевернула страницу блокнота, пряча смущение. В горле стоял комок, который она отказывалась признавать.

— Третий вопрос, — сказала она, и голос прозвучал хрипловато. Она прокашлялась. — Ты говорил, что тебе нравится пост-рок, тишина, одиночество. Но при этом ты живёшь в мире, где от тебя требуют постоянной улыбки, общительности, публичности. Это не истощает? И если да, то как ты с этим справляешься?

Шарль удивлённо поднял брови, возвращаясь в реальность из тех воспоминаний, где только что был.

— Ого. — В его голосе появилось уважение. — А ты действительно копаешь глубоко.

— Я предупреждала.

— Да, предупреждала. — Он задумался, подбирая слова. — Истощает? Ещё как. Иногда после гоночного уик-энда я просто закрываюсь в квартире на пару дней. Не отвечаю на звонки. Никого не вижу. Даже Лео в такие дни ведёт себя тихо, будто понимает.

Он погладил пса, который уже улёгся у его ног, положив морду на лапы.

— Раньше я думал, что со мной что-то не так. Что я должен быть другим — таким, как все хотят. Весёлым, открытым, душой компании. Таким, каким меня хотят видеть спонсоры, команда, фанаты. — Он покачал головой. — Но потом понял: если всё время притворяться, можно сломаться. Окончательно.

Он посмотрел на Амалию, и в его взгляде было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Поэтому я нашёл способ. Когда мне совсем хреново, я сажусь за руль. Не болид, а свою обычную машину. Выезжаю за город, включаю музыку и просто еду. Скорость, дорога, музыка — это очищает голову. Вымывает весь мусор.

— И помогает?

— Помогает. — Он кивнул. — А ещё — одиночество. Я научился быть один. Не чувствовать себя брошенным, не искать постоянно кого-то рядом, а просто... быть. С собой. Это важно.

Амалия кивнула, делая пометки. Но на самом деле она просто давала себе время, чтобы справиться с тем, что происходило внутри.

— А друзья? — спросила она, не поднимая глаз. — Они знают об этом? О твоём «режиме тишины»?

— Знают. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое. — Пьер, Ландо... они привыкли. Иногда, если я долго не выхожу на связь, Пьер просто приезжает. Привозит еду, сидит молча рядом. Не лезет с разговорами. Не требует внимания. Просто есть. — Он помолчал. — Это... дорогого стоит.

Амалия смотрела на него и видела не «принца паддока», не звезду, не объект своих разоблачений. Она видела человека. Сложного, противоречивого, раненого, но настоящего.

И это самое опасное, подумала она. Потому что когда видишь человека, перестаёшь видеть врага. А без врага нет войны. А без войны... что тогда?

— Четвёртый вопрос, — она взяла себя в руки, заставляя голос звучать ровно.

— Ещё? — простонал Шарль, но в глазах плясали смешинки, и это возвращало их к нормальности, к их привычной перепалке. — Сколько можно?

— Последний. Обещаю.

— Ну давай, добивай. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Я уже почти готов подписывать признательные показания.

Амалия посмотрела на него поверх блокнота, выдерживая паузу.

— Ты сказал в Майами, что твой план с пари провалился, потому что чувства стали настоящими. — Она говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Но ты не сказал, какие именно чувства. Что ты чувствуешь на самом деле?

Шарль замер.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим сопением Лео и далёким гулом города за окном.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. В приглушённом свете ламп его глаза казались почти чёрными, и в них было что-то, от чего Амалии захотелось отвести взгляд. Но она не отвела.

— Ты действительно хочешь это знать? — спросил он тихо.

— Я задала вопрос. — Её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Ты можешь не отвечать.

— Могу. — Он помолчал. — Но отвечу.

Он подался вперёд, и Амалия невольно затаила дыхание.

— Я чувствую, что перестал понимать, где игра, а где правда. — Его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину с точностью снайпера. — Я чувствую, что хочу тебя видеть. Каждый день. Даже когда ты бесишь меня своими вопросами и своим цинизмом. Даже когда смотришь на меня как на подопытного кролика.

Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной.

— Я чувствую, что когда ты рядом, мне не нужно притворяться. Не нужно улыбаться для камер, не нужно быть «принцем». Можно просто быть... собой. — Он провёл рукой по волосам. — И это пугает. Потому что я не привык быть уязвимым. Не привык, чтобы кто-то видел меня настоящего.

Он замолчал, давая словам осесть в тишине.

— Ты доволен ответом? — спросила Амалия, и голос её прозвучал хрипло.

— Вопрос был не в том, доволен ли я. — Он смотрел на неё в упор. — Вопрос был в том, что я чувствую. Я ответил.

Амалия смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Это игра. Это просто игра. Он пытается тебя разжалобить. Он манипулятор, лучший в своём деле.

Но почему-то в это не верилось. Потому что манипуляторы не говорят о своей уязвимости таким голосом. Потому что манипуляторы не смотрят так, будто боятся твоего ответа больше, чем проигрыша в пари.

— Ладно, — она резко захлопнула блокнот, звук получился громким, почти выстрелом. — На этом закончим.

Шарль моргнул, возвращаясь в реальность.

— Всё?

— Всё. — Она посмотрела на часы, но цифры расплывались перед глазами. — Уже поздно. А тебе завтра в паддок.

Она начала собирать вещи — ноутбук, блокнот, ручку. Движения были резкими, нервными, она чуть не уронила сумку.

Шарль наблюдал за ней молча. Лео поднял голову, чувствуя напряжение.

— Амалия, — позвал он тихо.

Она замерла, не оборачиваясь.

— Останься.

Это прозвучало не как предложение. Как просьба. Тихая, почти неслышная, но от этого ещё более опасная.

Она медленно повернулась к нему. Он стоял у стола, опираясь на него рукой, и в его глазах не было ни насмешки, ни игры. Только усталость и что-то ещё, чему она боялась дать название.

— Шарль...

— Я знаю, что ты скажешь. — Он поднял руку, останавливая её. — Знаю про работу, про границы, про то, что это плохая идея. Знаю, что ты сейчас перебираешь в голове все причины сказать «нет». — Он говорил тихо, спокойно. — Я не предлагаю тебе ничего, кроме ночлега. У меня три спальни. Лео будет рад. И тебе не нужно будет тратить час на дорогу.

– Там мой дом.

— Там ты одна. — Он шагнул ближе, но не настолько, чтобы нарушить её пространство. — Здесь ты тоже можешь быть одна. В своей комнате. Со своими мыслями. Но в другой обстановке. И с завтраком.

Амалия смотрела на него и чувствовала, как внутри всё кричит: «НЕТ! НЕ СМЕЙ! ЭТО ЛОВУШКА!»

Но другая часть, та, которую она так старательно душила последние месяцы, шептала: «Останься. Просто будь рядом. Хоть раз перестань бороться. Хоть раз позволь себе быть не на войне».

— Нет, — сказала она вслух.

Шарль кивнул, будто ожидал этого. Будто другой ответ был бы чудом.

— Водитель уже внизу.

— Я провожу.

— Не надо.

— Я провожу.

Он взял ключи и направился к выходу, не оставляя ей выбора.

Машина уже ждала. Чёрный седан с включённым двигателем, водитель стоял у открытой задней дверцы.

Шарль нёс её сумку, Амалия шла рядом, кутаясь в лёгкую куртку — ночь в Монако была тёплой, но её знобило. От напряжения. От всего, что произошло сегодня.

Он открыл дверцу, положил сумку на заднее сиденье и повернулся к ней.

Они стояли в свете уличного фонаря. Тени падали резко, делая его лицо почти скульптурным, вырезанным из света и тьмы.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — сказал он тихо.

— На какой?

— Тот, последний. В блокноте. — Он смотрел на неё в упор. — Я ответил. А ты нет.

Амалия сглотнула. В горле пересохло.

— Я не знаю ответа, Шарль.

— Знаешь.

Она посмотрела ему в глаза. В них не было насмешки. Только усталость и та самая опасная, обезоруживающая искренность, от которой хотелось бежать без оглядки.

— Я боюсь ответа, — прошептала она.

Он кивнул, принимая.

— Я тоже.

Они стояли так несколько секунд — на грани, на тонкой линии между войной и чем-то другим, чему не было названия.

Потом Шарль шагнул назад, освобождая пространство.

— До завтра, Видаль. — В его голосе не было «зайки», не было привычной игривости. Только усталость и что-то, похожее на сожаление.

Он закрыл дверцу машины.

Амалия сидела на заднем сиденье, прижимая к груди сумку, и смотрела в окно. Огни Монако уплывали назад, сменяясь темнотой приморского шоссе. Слева чёрной бездной лежало море, справа проплывали огоньки прибрежных вилл.

Мысли разбегались, не желая собираться в стройные ряды.

Он спросил, что я чувствую. А я не знаю. Я правда не знаю.

Она попыталась проанализировать ситуацию профессионально. Что она узнала сегодня? Он признал измену, но объяснил контекст. Он рассказал об отце — так, как не рассказывают интервьюерам. Он говорил о своём одиночестве, о своей усталости от маски, о друзьях, которые просто молчат рядом.

Для статьи этого достаточно. Более чем. Я могу написать портрет. Глубокий, честный, без прикрас.

Но статья была уже не главным. И это пугало больше всего.

Я знаю его лучше, чем должна. Я видела его уязвимым. Я слышала, как дрожит его голос, когда он говорит об отце. Я видела, как он смотрит на Лео. Я знаю, что он боится одиночества, хотя говорит, что научился с ним жить.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встал Шарль. Его руки, гладящие пса. Его взгляд, когда он говорил об отце. Его голос, когда он сказал: «Я тоже».

Я не должна этого знать. Я не должна этого чувствовать. Он — враг. Цель. Мишень. Я здесь, чтобы писать правду, а не чтобы...

Мысль оборвалась, не успев сформироваться.

Машина нырнула в туннель. На несколько секунд Амалия осталась в темноте, наедине со своим отражением в стекле.

Из темноты на неё смотрела женщина с тёмными кудрями и растерянными глазами. Женщина, которая поклялась больше никогда не быть слабой. Которая построила карьеру на том, что не верит ни одному слову в этом мире. Которая выжила, потому что научилась не чувствовать.

— Что ты делаешь? — прошептала она своему отражению. — Ты собираешь материал или теряешь контроль?

Материал, — ответила она себе. — Только материал. Всё, что он сказал — это информация. Ты её обработаешь, структурируешь, напишешь статью. И точка.

Но точка не ставилась. Вместо неё в голове всплывали другие мысли.

Он сказал, что хочет меня видеть. Каждый день. Даже когда я бешу его.

Амалия тряхнула головой, отгоняя это.

Это игра. Он сам сказал, что перестал понимать, где игра, а где правда. Значит, он тоже не уверен. Значит, всё может быть ложью.

Но тогда почему он смотрел так? Почему голос дрожал? Почему он признался в том, в чём ни один пилот не признаётся журналисту — в своей уязвимости, в своих страхах, в своём одиночестве?

Потому что он хочет, чтобы ты поверила. Чтобы расслабилась. Чтобы проиграла.

Но проигрывала ли она? И что вообще значит «проиграть» в этой войне, где правила меняются каждую минуту?

Машина вынырнула из туннеля, и впереди засияли огни Ниццы. Привычные, родные, безопасные.

Дома. Скоро она будет дома.

— Чёрт бы тебя побрал, Леклер, — выдохнула она в темноту салона.

Водитель покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал.

Машина въехала в Ниццу, и огни города сомкнулись вокруг неё, прогоняя ночные тени.

Но те тени, что поселились внутри, никуда не делись.

_________
Глава получилась очень длинной, так что я разделила ее на две части) максимальный актив, и глава выйдет очень скоро🤍
Жду вас в тгк