Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

5 мая. Майами. Несколько часов спустя.

Красный «Феррари» вылетел с парковки отеля Амалии с резким, злым визгом шин. Шарль вдавил педаль газа в пол, и машина, словно почувствовав его состояние, рванула вперёд, жадно проглатывая пустые ночные мили. Город мелькал за окном цветными разводами — неоновые вывески, пальмы, отражения в стеклянных витринах, тёмная гладь залива, — но он ничего не замечал. Всё его существо было сжато в тугой, болезненный узел ярости, разочарования и чего-то ещё, чему он отказывался давать название.

Он ударил ладонью по рулю. Раз. Потом ещё, сильнее, так что отдалось в запястья и ладони обожгло болью. Боль на секунду отрезвила, но тут же захлестнула новая волна бешенства.

— Чёрт! — прорычал он в пустоту салона. — Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Всё шло не по плану. Совсем не по плану.

Он рассчитывал на лёгкую, почти рутинную победу. Подобраться ближе, очаровать, сбить с толку, заставить сомневаться, раскрыться. Классическая схема, которую он отточил годами общения с прессой, с женщинами, со всеми, кто пытался проникнуть в его личное пространство. Она всегда работала. Улыбка, пара комплиментов, намёк на исключительность — и цель таяла, готовая говорить, слушать, верить.

Но эта девушка ломала все шаблоны.

Она не просто сопротивлялась — она отвечала, парировала каждый удар, играла на равных. Она заставляла его самого забывать, кто он и зачем всё это затеял. В её присутствии его выверенная стратегия рассыпалась в прах, потому что он переставал думать как стратег и начинал реагировать как обычный мужчина. Как идиот.

И самое бесящее, самое невыносимое, что заставило его сейчас гнать машину в ночь, стиснув зубы до скрежета — когда он целовал её там, в воде, в этом проклятом круге света посреди океана, он ни о чём не думал. Вообще ни о чём. Ни о плане, ни о пари, ни о статьях, ни о Фредрике, ни о возможных последствиях. В тот момент существовала только она. Тёплая, мокрая, с солёными губами и этим её запахом — смесью моря, духов и чего-то неуловимого, что принадлежало только ей. Он хотел её поцеловать. Просто поцеловать. Потому что не мог больше. Потому что всё внутри кричало об этом. И он поцеловал.

А она ответила. На секунду. На долю секунды он почувствовал, что её стена, её броня, дала трещину. Что там, за этой колючей, язвительной маской, есть кто-то другой — кто-то, кто чувствует то же, что и он.

А потом она отстранилась и ледяным тоном напомнила ему, что это всего лишь игра. Она, журналистка, напомнила ему, гонщику, мастеру психологических атак, что он потерял контроль. Что позволил себе забыться. Что проиграл в этой конкретной минуте.

Это было невыносимо.

— Идиот, — прошипел он себе под нос, выкручивая руль на очередном повороте, чуть не зацепив бордюр. — Ты просто идиот.

Он злился на себя. На неё. На то, как легко она выбивает его из колеи. На то, что он вообще думает о ней сейчас, когда должен праздновать подиум, расслабляться, тратить ночь на какую-нибудь модель без имени и лица. И больше всего — на тот дурацкий момент, когда его губы коснулись её, и он забыл обо всём. Обо всём, чёрт возьми.

Такого с ним не было давно. Очень давно. Может, вообще никогда.

Нужно было успокоиться. Проветрить голову. Перестать думать об этой назойливой журналистке вне контекста плана. Она — цель. Задача. И только. Так должно быть. Так будет. Он заставит себя так думать.

Он свернул на оживлённую улицу Саут-Бич, где неон бил по глазам, а из каждого второго клуба грохотала музыка так, что вибрировали стёкла в машине. Майами никогда не спит. Майами — идеальное место, чтобы забыться. Чтобы утопить в шуме, свете, чужих телах этот противный, ноющий голос внутри, который твердил: «Ты проигрываешь. Ты проигрываешь самому себе».

Он припарковал машину у одного из самых модных клубов — очередь из желающих тянулась вдоль всего фасада, извиваясь между верёвками ограждения. Девушки в мини, мужчины в дорогих часах, охранники с каменными лицами — привычная картина. Фейсконтрольщик узнал его мгновенно, даже несмотря на тёмные очки, которые Шарль нацепил, выходя из машины. Лицо охранника расплылось в подобострастной улыбке, верёвка была отодвинута, и Шарль шагнул внутрь, в пульсирующее, грохочущее нутро.

Атмосфера ударила в лицо, как физическая волна. Бас долбил так, что, казалось, вибрируют кости черепа. Стробы резали глаза, выхватывая из темноты искажённые танцем лица — смеющиеся, пьяные, пустые. В воздухе висел густой, сладковатый запах парфюма, пота, алкоголя и чего-то ещё, неуловимого, что бывает только в таких местах — запах вседозволенности и забвения. Тела двигались в едином, бессмысленном ритме, сплетаясь и расплетаясь в полумраке.

Именно это ему и нужно было. Абсолютная, тотальная потеря себя в чужой, безликой массе. Чтобы не думать. Не помнить. Не чувствовать.

Он прошёл к бару, лавируя между танцующими. Несколько девушек обернулись ему вслед, их взгляды скользнули по его фигуре, по лицу, которое они, вероятно, узнали, несмотря на полумрак. Одна, блондинка в топе, который едва прикрывал грудь, послала ему воздушный поцелуй, облизнув губы. Другая, с длинными чёрными волосами, соблазнительно повела плечом, приглашая подойти. Третья просто смотрела, не отрываясь, с голодным, оценивающим выражением. То, что надо. То, что всегда работало.

Он заказал двойной виски и залпом опрокинул его в себя. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя за собой приятное тепло в груди. Потом ещё один. И ещё. Голова начала слегка кружиться, стальная хватка напряжения потихоньку ослабевала.

Он вышел на танцпол. Бас проникал в каждую клетку тела, заставляя двигаться в такт, подчиняясь первобытному ритму. Свет резал глаза, музыка оглушала, и в этом хаосе можно было наконец перестать думать. Девушки тут же окружили его, как мотыльки свет. Блондинка с воздушным поцелуем прижалась к нему сзади, обвив руками его торс, её пальцы скользнули под футболку. Брюнетка с длинными волосами оказалась спереди, двигаясь в опасной близости, её бёдра терлись о его, руки гладили грудь. Ещё две кружили рядом, касаясь плеч, рук, спины.

Он закрыл глаза и отдался ритму. Руки сами находили чужие тела, гладили, сжимали. Он чувствовал запах духов — приторно-сладких, чужих, слышал прерывистое дыхание, ощущал жар разгорячённой кожи. Это было примитивно, просто, понятно. Здесь не нужно было ничего доказывать, не нужно было ничего анализировать. Только чувствовать. Только брать.

Брюнетка прижалась к ним вплотную, её руки забрались ему под футболку, гладя спину, царапая ногтями. Он наклонился и впился в её губы поцелуем — жадным, требовательным, почти грубым. Она ответила с не меньшей страстью, вцепившись в его волосы, прикусывая губу. На секунду, на мимолётную долю секунды, в голове мелькнуло: «Другая. У неё другие волосы. Другие губы». Но он отогнал эту мысль прочь, утопив её в новом глотке виски, который кто-то сунул ему в руку.

Вокруг них образовалось пространство, люди расступились, наблюдая за этим спектаклем с пьяным любопытством. Чьи-то руки тянулись к нему, чьи-то голоса выкрикивали его имя, кто-то снимал на телефон. Плевать. Всё было плевать. Он хотел забыться. И он забывался.

Брюнетка что-то шепнула ему на ухо, перекрикивая музыку. Он не расслышал слов, но смысл уловил. Кивнул. Она взяла его за руку и повела сквозь толпу, прочь из этого ада, туда, где было тише. В приватную зону. В комнату с мягким светом и большой кроватью.

Дверь за ними захлопнулась, отсекая грохот. В наступившей относительной тишине было слышно только их тяжёлое дыхание. Она тут же набросилась на него, впиваясь поцелуями в шею, стягивая с него футболку. Он отвечал тем же, путаясь в застёжках её топа. Тела сплелись, упали на постель. Его руки гладили её кожу — гладкую, горячую, но чужую. Её ноги обвили его талию. Всё было горячо, быстро, отчаянно. Она стонала, выгибалась, впивалась ногтями в его спину.

А он... он пытался. Пытался быть здесь. С ней. В этом моменте. Но где-то на задворках сознания, в самой глубине, куда не доставали ни алкоголь, ни похоть, ни отчаянное желание забыться, сидела мысль. Холодная, ясная, невыносимая: «Не та. Совсем не та».

Он закрыл глаза и представил себе другую. Тёмные кудри, разметавшиеся по мокрой подушке океана. Карие глаза, сверкающие вызовом и насмешкой. Губы, которые на секунду, всего на секунду, ответили ему, а потом сжались в тонкую линию, обжигая холодными словами. И от этого стало только хуже. Потому что даже в объятиях другой, в моменте, который должен был быть самым интимным, он думал о ней. О той, которая сейчас, наверное, сидит в своём номере, анализирует его, разбирает на части, как очередную статью. И даже не знает, что он проиграл. Что она выиграла этот раунд, даже не подозревая об этом.

Он кончил резко, грубо, почти с отчаянием, и откинулся на спину, глядя в тёмный потолок. Девушка рядом что-то говорила, смеялась, гладила его грудь, пытаясь продолжить разговор. Он не слышал. Он смотрел в потолок и чувствовал, как пустота внутри становится ещё больше, ещё глубже. Он не забылся. Он не расслабился. Он просто добавил ещё один слой грязи и разочарования к тому хаосу, что творился у него в душе.

Надо было успокоиться. Проветрить голову. Перестать думать об этой назойливой журналистке вне контекста его плана. Она — цель. Она — задача. И только. Так должно быть. Так будет.

Он сел на кровати, нашёл свои брюки, достал бумажник, бросил на тумбочку несколько купюр — больше, чем нужно, намного больше.

— Извини, мне пора, — бросил он, даже не глядя на девушку, натягивая футболку.

— Эй, — услышал он обиженный голос. — Мы могли бы...

— Не могли бы, — отрезал он, открывая дверь. — Оставайся, допивай. Спасибо за компанию.

Он вышел, не оборачиваясь, оставив её в недоумении.

Ночь встретила его влажной, душной тишиной. Где-то вдалеке ещё гремела музыка, слышались крики и смех. Он сел в машину и просто сидел несколько минут, глядя перед собой в темноту, на отражение неоновых огней в лобовом стекле. Потом медленно, старательно контролируя каждое движение, выехал с парковки и взял курс на отель.

Завтра был новый день. Новая гонка. Новая возможность всё исправить. Взять себя в руки. И довести этот дурацкий план до конца.

7 мая. Ницца. Квартира Амалии.

Амалия сидела за своим рабочим столом у огромного окна, выходящего на Лазурный Берег. Солнце заливало комнату тёплым, золотистым светом, играло бликами на полированной поверхности стола, отражалось в экране ноутбука. Море внизу было невероятного бирюзового цвета — спокойное, манящее, бесконечное. Ницца. Дом. Место, где всё было знакомо, предсказуемо и безопасно. Именно сюда она всегда возвращалась, чтобы перезагрузиться, чтобы побыть собой, сбросив маски и броню.

Квартира была подарком родителей незадолго до смерти отца. Он сам выбирал её, сам занимался ремонтом, сам расставлял мебель, сам подбирал каждый светильник и каждую картину на стене. Здесь каждая вещь напоминала о нём: старые книги по архитектуре на полках в гостиной, его любимое кожаное кресло у камина, в котором он любил сидеть по вечерам с бокалом вина, коллекция марочных вин, которую они так и не успели распить вместе. Амалия любила это место почти так же сильно, как любила родителей. Здесь она чувствовала себя защищённой от всего мира.

Но сегодня защита не работала. Мысли упрямо возвращались к одному и тому же, разбиваясь о спокойствие Средиземного моря, как волны о скалы.

Шарль Леклер.

Она пялилась в монитор, где был открыт документ с черновиком статьи о Кими Антонелли, но буквы плыли перед глазами, расплывались, складываясь не в слова, а в картинки из Майами. Тёплая вода океана. Круг света от прожектора на яхте. Его глаза, когда он рассказывал об отце — тёмные, глубокие, с такой болью, что у неё самой сжималось сердце. Его смех, когда они дурачились в воде, — мальчишеский, искренний, совсем не похожий на ту самодовольную ухмылку, которую он обычно носил как маску. Его руки на её талии. Его губы.

Она резко тряхнула головой, отгоняя наваждение, и со стуком поставила чашку с остывшим кофе на стол, расплескав немного на бумаги.

— Прекрати, — сказала она вслух, и голос в пустой квартире прозвучал глухо. — Только не это. Только не с ним.

Она не рассчитывала, что Леклер так быстро перейдёт к таким действиям. Конечно, она понимала, что он будет использовать все доступные ему методы, чтобы вскружить ей голову, сбить с толку, заставить забыть о профессиональном долге. Она была к этому готова. Она готовилась к этому с того самого момента, как Стивен одобрил её план. Или думала, что была готова.

Но его поцелуй... Это не было похоже на продуманный тактический ход. Тактический ход был бы расчётливым, контролируемым, с прицелом на результат. А это было слишком... настоящим. Слишком отчаянным. Слишком похожим на то, что он просто не мог больше сдерживаться. И её собственный ответ, эта проклятая секунда, когда она перестала быть журналисткой Амалией Видаль и стала просто девушкой, которая отвечает на поцелуй мужчины, который её привлекает — это было самое страшное.

Но обида никуда не делась. Она жила где-то глубоко, под всеми этими новыми впечатлениями, под слоями профессионального интереса, азарта и странного, пугающего влечения. Абу-Даби. Тот вечер в клубе, когда её мир рухнул. Он, не узнавший её. Использовавший её боль, её отчаяние, чтобы скоротать ночь, и ушедший наутро, даже не оглянувшись. Это жгло изнутри, как незаживающая рана. И это было главной причиной, по которой она вообще согласилась на эту авантюру. Не только работа. Не только карьера. Месть. Тихое, холодное, продуманное желание заставить его заплатить. За тот вечер. За то унижение, которого он даже не осознавал.

«Ты здесь не для того, чтобы растекаться мыслью по древу, Видаль, — мысленно отчитала она себя, сжимая пальцами виски. — Ты здесь не для того, чтобы влюбляться в объект своих статей. Ты здесь, чтобы разрушить его иллюзии. Чтобы отомстить за тот вечер. Чтобы доказать себе, что ты больше не та наивная дурочка, которую можно использовать и выбросить. Ты — охотник. А он — добыча. Не путай».

Но голос разума звучал глухо, заглушаемый другим, более тихим и настойчивым: «А что, если это не игра? Что, если он действительно...»

— Нет! — вслух сказала она, резко вставая из-за стола, так что стул с грохотом отъехал назад. — Никаких «если». Это игра. Мы оба в неё играем. И я должна выиграть. Я выиграю.

Она подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу. Внизу, по набережной, гуляли люди, смеялись дети, крутили педалями велосипедисты, где-то сигналили машины. Нормальная, простая, понятная жизнь. Жизнь, в которой не было места сложным многоходовкам, тайным пари, скрытым миссиям и гонщикам с голубыми глазами, которые сбивают с толку одним своим присутствием. Жизнь, по которой она иногда так сильно скучала.

Зазвонил телефон. Резкая, пронзительная трель вырвала её из оцепенения. Она взглянула на экран: «София». На губах сама собой появилась улыбка.

— Привет, подруга! — голос в трубке был таким же ярким, солнечным и жизнерадостным, как и сама София. — Ты как? Я тебя потеряла! Судя по инстаграму, ты где-то в тёплых краях прохлаждаешься, пока я тут в сером, промозглом Лондоне мёрзну и готовлюсь к свадьбе! Это нечестно!

— Привет, Софи, — Амалия улыбнулась, отходя от окна и плюхаясь в отцовское кресло. Оно пахло кожей и, как ей казалось, табаком, хотя в доме никто не курил. — Я в Ницце. Разбираю материал после Майами. Работы — вагон и маленькая тележка.

— Ой, да брось ты со своей работой! — возмущённо перебила София. — Я по делу звоню! Надеюсь, ты будешь на этапе в Имоле? Мы с Дином завтра прилетаем на весь уикенд. Он там по работе, какие-то переговоры с итальянскими партнёрами, а я, соответственно, за компанию и заодно чтобы тебя повидать! Соскучилась ужасно!

Амалия вздохнула. Имола. Италия. Трасса, пропитанная историей и трагедией. И, конечно, там будет он. Леклер. На домашней земле «Феррари». Там, где тифози носят его на руках. Там, где он снова будет в центре внимания. Мысль об этом вызвала странную смесь раздражения и... предвкушения?

— Буду, — сказала она. — Но только на квалификации и гонке. Работы реально много, Софи, ты же знаешь. Сейчас у нас горячий сезон, статьи выходят одна за другой, нужно держать руку на пульсе, ловить моменты. Стивен вообще хочет, чтобы я взяла интервью у Алонсо, представляешь?

— У Алонсо?! — взвизгнула София. — Это же легенда! Ами, ты крутая! — Но тут же её голос сменился на капризный. — Но это не повод отмазываться от встречи! Жаль, что только на квалификацию! Но мы обязательно должны встретиться! Хоть на часок! Во-первых, мне нужно тебе отдать приглашение на свадьбу, оно такое красивое, что просто по почте отправлять — преступление. А во-вторых, мы реально давно не виделись, и мне есть что тебе рассказать! И тебе, судя по твоему голосу, тоже есть чем поделиться.

Амалия внутренне сжалась. София всегда чувствовала, когда с ней что-то не так. Она была как рентген — видела насквозь, несмотря на любые маски.

— Всё нормально, Софи, — сказала она как можно более ровным голосом.

— Ага, конечно. Я же тебя знаю. Ладно, не пытай, — легко согласилась София. — При встрече расколешься. Договорились?

— Договорились, — улыбнулась Амалия. — Я приеду в пятницу вечером, скину тебе адрес отеля, и что-нибудь придумаем.

— Отлично! Тогда до встречи, целую! Пока-пока!

— Пока, Софи.

Она положила трубку и задумчиво посмотрела на телефон. В Имоле будет не только Шарль, но и подруга. Может быть, это шанс отвлечься? Переключиться на что-то нормальное, человеческое, не связанное с гонками, интригами и сложными играми? Или, наоборот, возможность проговорить вслух то, что творится у неё внутри, и получить совет от единственного человека, которому она доверяла?

Амалия снова посмотрела на море, на это безмятежное, вечное сияние. Ответа оно не давало. Море просто было. Как и её мысли о Леклере — просто были. И никуда не девались.

17 мая. Имола. Квалификация.

Имола встретила Амалию солнцем. Не жарким, выжигающим, как в Майами, а мягким, тёплым, почти ласковым итальянским солнцем, которое золотило старые камни, зелёные холмы и красные черепичные крыши. Воздух здесь пах иначе — травами, нагретой землёй, соснами и, как ни странно, домом. Италия всегда казалась ей продолжением детства, проведённого между Францией и Испанией. Здесь было уютно. Здесь было спокойно. Здесь было хорошо.

Но уют смешивался с щемящей, траурной нотой. Трасса имени Энцо и Дино Феррари, которую все называли просто «Имола», была не просто гоночным треком. Это было место, где в один страшный уикенд 1994 года погибли Роланд Ратценбергер и Айртон Сенна. Чёрный уикенд, разделивший историю «Формулы-1» на «до» и «после». Атмосфера здесь всегда была особенной, пропитанной уважением к истории и тихим, но явственным осознанием хрупкости человеческой жизни. Каждый пилот, выезжая на трассу, проезжал мимо мест, ставших могилами для легенд. Это накладывало отпечаток на всё — на разговоры, на шутки, на сам воздух.

Амалия шла по паддоку рядом со Стивеном, который выглядел непривычно оживлённым и деловым. На этот раз она прилетела не одна — Стивен настоял на совместном присутствии. «Paddock Pulse» выходил на новый уровень. Их статьи читали, цитировали, обсуждали в социальных сетях и даже в серьёзных спортивных изданиях. Из разоблачительного блога, который многие поначалу считали проходным, они превращались в серьёзное аналитическое издание, с которым начинали считаться команды. Теперь их целью были не мелкие скандалы и внутренние дрязги, а глубокие, психологические портреты титанов спорта.

— Смотри, — Стивен кивнул в сторону группы механиков в тёмно-синих комбинезонах, которые колдовали над болидом, — «Ред Булл» уже вовсю работает. Говорят, у них новое днище привезли и обновлённую подвеску. Хотят здесь оторваться.

— Макс опять будет недосягаем? — спросила Амалия, наблюдая за слаженной, отточенной работой команды. В их движениях чувствовалась уверенность действующих чемпионов.

— Посмотрим. «Феррари» дома, — Стивен усмехнулся, поправляя очки. — Здесь они всегда быстры, это их храм. Трасса специфическая, требует идеального баланса и уверенности пилота, а не просто мощности мотора. Шарль тут дважды выигрывал, кажется. Для него это особая земля, место силы.

При упоминании Шарля у Амалии внутри что-то привычно дёрнулось. Она постаралась не подать виду, сохраняя на лице маску профессионального спокойствия. Но краем глаза всё равно скользнула по красным гаражам в дальнем конце паддока.

Первая сессия свободных заездов уже шла полным ходом. Рёв моторов эхом разносился по холмам, отражаясь от старых стен и трибун. Амалия и Стивен пробирались к своим местам, лавируя между инженерами с планшетами, журналистами с камерами и пилотами в ярких цветах команд.

— Как дела с Леклером? — спросил Стивен, внезапно сменив тему с нейтральной на острую. Его голос звучал ровно, но Амалия почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Всё по плану, — ответила она максимально ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Потихоньку продвигаемся.

— А что у вас было в Майами? — вопрос прозвучал неожиданно остро, с любопытством. Стивен посмотрел на неё поверх очков. — Я слышал, вы играли в падел с остальными пилотами. Вся компания собралась.

— Играли, — кивнула она, радуясь, что он сам подсказал тему. — Ландо, Пьер, Алекс, Кими с Джорджем меня пригласили. Весело было. Они совсем другие, когда не в гоночном режиме. Расслабленные, шутят, дурачатся.

— Да ладно? — Стивен искренне удивился, его брови полезли вверх. — Он быстро внедряет тебя в своё окружение. Похоже, у него серьёзные намерения в рамках вашего... сотрудничества. Это хорошо. Чем ближе ты к ним, тем больше информации.

Амалия упустила момент, когда могла бы сказать, что Шарль тоже её звал, что он подходил к ней в боксах «Мерседес». Она промолчала, потому что это значило бы признать, что их отношения выходят за рамки простого наблюдения, что между ними есть что-то ещё, помимо профессионального интереса. Аналитический ум Стивена мог сделать нежелательные выводы.

— Я всё ещё сомневаюсь, — сказала она осторожно. — Я пришла туда с Антонелли, они с Джорджем пригласили меня. Леклер там просто был. Мы даже не разговаривали толком.

— В любом случае, я считаю, это не за горами, — Стивен посмотрел на неё с лёгкой, понимающей улыбкой, которая Амалии совсем не понравилась. — Ты ему интересна. И это хорошо для нас. Используй это.

— Поживём — увидим, — отрезала Амалия, давая понять, что тема закрыта.

Тем временем квалификация набирала обороты. Машины одна за другой вылетали на трассу, прожигая круги в борьбе за каждую сотую секунды. Трасса в Имоле — старая школа. Здесь нет бесконечных зон вылета из гравия, как на новых, стерильных автодромах. Здесь отбойники близко, а ошибка стоит дорого — буквально. Квалификация здесь важна как нигде — обгонять на этом узком, извилистом треке почти невозможно, стартовая позиция решает если не всё, то очень многое.

«Феррари» Шарля выехала на трассу под оглушительный, неистовый рёв тифози. Трибуны, одетые в красное, взревели так, что, казалось, сам асфальт вибрирует. Шарль был сосредоточен, как натянутая струна. Первый круг — разминочный, прощупывание трассы, проверка баланса после вчерашних настроек. Второй — атака. Машина слушалась его идеально, была продолжением его тела. Он входил в повороты на грани возможного, выжимая из болида максимум, чувствуя каждую неровность асфальта, каждое изменение сцепления, каждый градус температуры шин. В секторе Variante Alta он прошёл идеально — машина присела на торможении, как вкопанная, и тут же послушно нырнула в поворот. В быстрой связке Piratella — Acque Minerali траектория была выверена до сантиметра, до миллиметра. На табло высветилось второе время, всего на 0.087 секунды медленнее, чем у Ферстаппена. Потом был ещё один круг, ещё одна атака. Он выжал из себя и из машины всё, что мог. Трасса ответила взаимностью. Третье время. Потом он улучшил до второго. И замер. Ферстаппен, как всегда, был где-то в другой лиге, но Шарль был доволен. Более чем доволен. Второе место на старте в Имоле — это почти победа. Это позиция для атаки, для борьбы, для того, чтобы навязать свою игру.

Он вылез из кокпита, снял шлем, и волна адреналина схлынула, оставив после себя приятную, тёплую усталость и глубокое удовлетворение. Тифози ревели, выкрикивали его имя. Он помахал им, улыбнулся, чувствуя, как любовь этой толпы заполняет пустоту внутри.

Журналисты налетели на него сразу, как только он появился в зоне интервью. Микрофоны, камеры, диктофоны, вопросы — привычная какофония, от которой через пару минут начинает гудеть голова. Он отвечал обобщённо, профессионально, на автомате: «Да, доволен кругом, машина сегодня хороша». «Нет, не ожидал, что будем так близки к поулу». «Посмотрим, что сможем сделать завтра, гонка есть гонка». Но его глаза, скользя по лицам, по толпе журналистов, по мелькающим за их спинами людям, искали одно лицо. Одно знакомое лицо. Одну пару карих глаз, которые умели смотреть так, будто видят его насквозь.

Её не было.

На медиа-дне он её не видел. На тестах — тоже. Он всё ждал, что она появится, как всегда, с какой-нибудь командой, с новым пилотом, ставшим героем её очередного сюжета. Ждал, чтобы снова обменяться парой колкостей, чтобы почувствовать этот знакомый укол раздражения и азарта. Но её всё не было. Уикенд начинал казаться каким-то... неполным. Без неё. Словно он забыл дома что-то важное и теперь всё время чувствует эту потерю. Мысль была глупой, иррациональной, но она сидела где-то внутри, тихо грызя изнутри.

— Шарль показывает отличный результат, — констатировал Стивен, когда на огромном экране показали протокол квалификации. Шарль на втором месте, Ферстаппен на первом, Хэмилтон — только восьмой. — Просто отличный. Для него это хороший знак. Не думаешь следующий большой сюжет посвятить ему? Сделать глубокий портрет? «Принц Феррари» или что-то в этом духе?

Амалия задумалась. Она думала об этом. Не раз. И не два. Материал о Леклере, глубокий, личный, психологический, разоблачающий миф о «беззаботном принце Скудерии», собрал бы огромные охваты. Это был бы хит. Но это было бы... слишком. Слишком лично. Слишком больно ударило бы по его самолюбию. И, если быть честной с собой, слишком больно ударило бы по ней самой. Потому что для такого материала нужно было бы копать глубже, чем она была готова. Нужно было бы снова переживать те моменты, которые она старательно прятала в самый дальний угол сознания.

— Я думала об этом, — призналась она. — Это было бы громко. Но пока слишком рано. Он ещё не готов раскрыться до конца. Слишком много защиты, слишком много масок. И потом... это слишком сильно ударит по его самолюбию. Наша игра ещё не закончена. Я не хочу спугнуть его раньше времени.

— Что ж, доверяю тебе в этом плане, — кивнул Стивен. — Ты лучше чувствуешь эти моменты. А что насчёт мастодонтов спорта? Фернандо, Макс, Льюис? Кого из них бы хотела разобрать в первую очередь?

— Честно? — глаза Амалии загорелись профессиональным азартом, затмевая личные терзания. — Каждого! Фернандо будет невероятно интересно раскрыть как человека, который в гонках уже больше двадцати пяти лет. Он видел всё, через всё прошёл, и до сих пор на острие, борется, злой, голодный. Льюис шокировал всех своим переходом в «Феррари» — история золотого мальчика «Мерседес», который бросил вызов судьбе и традициям, надев красный комбинезон. А Макс... — она мечтательно закатила глаза. — Макс это живая легенда. Действующий чемпион, который переписывает историю прямо сейчас, у нас на глазах. Я бы очень хотела начать с него.

— Губа не дура, — усмехнулся Стивен, поправляя очки. Макс Ферстаппен славился своей нелюбовью к прессе, к интервью, к лишней шумихе. Добиться от него согласия на большое, глубокое интервью было мечтой любого спортивного журналиста, граничащей с фантастикой. — Я попробую пробиться к руководству «Ред Булла». У меня есть кое-какие связи через старых знакомых по работе в Австрии. Посмотрим, что можно сделать.

— Это будет сенсация, — выдохнула Амалия.

— Но будет хорошо, — Стивен многозначительно посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула хитринка, — если твой друг... — он сделал паузу и подмигнул, — посодействует напрямую. У Леклера, говорят, с Максом нормальные отношения, они уважают друг друга как пилоты. Мог бы словечко замолвить, если ты его хорошо попросишь.

Амалия внутренне сжалась. Опять просить Шарля. Опять быть ему обязанной. Опять впутывать его в свои профессиональные дела, когда их отношения и так запутаны до невозможности.

— Я попробую, — сказала она, понимая, что это неизбежно.

— А вот с Фернандо я тебе организую всё в ближайшее время. — Стивен довольно потёр руки. — У меня есть прямой выход на его менеджера, мы вместе работали пару лет назад. Думаю, к следующему этапу мы сможем это провернуть. Так что готовься.

— Нас ждёт сенсация! — Амалия улыбнулась, чувствуя, как профессиональный азарт перекрывает личные терзания.

— Какие планы на вечер? — только Стивен задал этот вопрос, как на Амалию буквально налетела девушка, заключив её в крепкие, душистые объятия, от которых пахло её любимыми духами и чем-то родным, домашним.

— Ами! — София была прекрасна, как всегда: светлые волосы рассыпаны по плечам, большие солнечные очки сдвинуты на лоб, улыбка сияет на всё лицо, голубые глаза блестят от радости.

— Софи! — Амалия обняла подругу в ответ, чувствуя, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение. София пахла домом, нормальностью, жизнью без гонок, интриг и сложных игр. — Боже, как я рада тебя видеть!

— И я тебя, дорогая! — они отлипли друг от друга, и София окинула её быстрым, но очень внимательным оценивающим взглядом, который умел замечать всё. — Выглядишь... уставшей. Но красивой, как всегда. Работа достала? Или что-то другое?

— Всё нормально, — отмахнулась Амалия, чувствуя, как щёки предательски теплеют. — Это Стивен, мой начальник, — она кивнула в сторону Стивена, который терпеливо ждал в стороне, с лёгкой улыбкой наблюдая за встречей.

— Очень приятно, — София окинула Стивена быстрым, но очень профессиональным взглядом — от дорогих часов на запястье до аккуратно подстриженной бородки. — Красивый. И явно знает себе цену.

— Софи! — шикнула на неё Амалия, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Дамы, я вас оставлю, — вежливо улыбнулся Стивен, явно понимая, что сейчас не время для деловых разговоров. — На связи, — сказал он Амалии, коротко кивнул Софии и скрылся в толпе, ловко лавируя между людьми.

— А они ничего, — проводив его взглядом, протянула София, мечтательно закатывая глаза. — Серьёзный, стильный, солидный. Сколько ему? За сорок?

— Говорит почти замужняя девушка, — закатила глаза Амалия, но не смогла сдержать улыбку. — Ты как всегда в своём репертуаре.

— Это я для тебя стараюсь, — рассмеялась София. — Ну что, колись. Вы уже спали? Признавайся!

— Чего? — Амалия поперхнулась от неожиданности, закашлявшись. — Софи! Ты с ума сошла?!

— Ну а что? Секс с начальником — это всегда так будоражит. Проверено лично на трёх работах. И вообще, он похож на мужчину, который знает, что делает. В постели, я имею в виду.

— Нет! — Амалия даже руками замахала, отгоняя эту абсурдную мысль. — Даже не думай! Стивен — это работа. Только работа. И вообще, он мой начальник, это было бы крайне непрофессионально и просто глупо.

— Ладно, ладно, — София сдалась, но по её хитрым глазам было видно, что она не очень-то поверила. — Так, какие у нас планы на сегодня? Боюсь, завтра после награждения мы с Дином сразу улетаем обратно в Лондон. У него тут куча встреч и переговоров, а мне обратно, последние приготовления к свадьбе. Так что отрыв сегодня и только сегодня!

— Я первый раз в Имоле, так что полностью полагаюсь на тебя, — призналась Амалия. — Ты же у нас специалист по ночным развлечениям.

— Отлично! — София полезла в свою огромную сумку, которая, казалось, вмещала в себя всё на свете, и извлекла оттуда белоснежный конверт, запечатанный сургучной печатью с оттиском двух переплетённых колец. — Для начала — вот. Приглашение на свадьбу. Торжественное, как я люблю. Дизайнер делал три недели!

Амалия взяла конверт, чувствуя его приятный вес. Красивый, дорогой, с тиснением и шёлковой ленточкой.

— Спасибо, дорогая, — она снова обняла подругу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы — от радости, от тепла, от всего сразу. — Это так... трогательно. Я правда счастлива за тебя.

— Если что, там плюс один, — София игриво подмигнула, понизив голос до заговорщического шёпота. — Можешь привести кого-нибудь интересного. Того же Леклера, например. Я слышала, вы с ним... — она сделала многозначительную паулу, поиграв бровями.

— Слушай, Софи... — начала Амалия, чувствуя, как щёки снова заливает краска.

— Ладно, ладно, не буду пытать. Пока. — София махнула рукой. — Смотри, недалеко от Имолы сегодня будет закрытая вечеринка. Очень эксклюзивное место, вилла на холмах, принадлежит какому-то местному магнату. У Дина есть приглашения, он работает с организаторами. Мы с ним точно не пойдём — у него куча дел, а мне одной там скучно и даже как-то несолидно. Поэтому сегодня едем тусить!

— Вечеринка? — Амалия с сомнением посмотрела на подругу. — Я не очень в форме после перелёта и всего этого...

— Отставить панику! — скомандовала София тоном бывалого генерала. — Ты едешь со мной. Будет весело, обещаю. Танцы, музыка, итальянские красавчики, дорогое шампанское. То, что доктор прописал для поднятия настроения! Заеду за тобой где-то в семь. Скинешь адрес отеля.

— Ладно, — сдалась Амалия. — Уговорила. Но если мне будет скучно, я уеду.

— Договорились! — София чмокнула её в щёку. — А теперь беги, работай, пиши свои гениальные статьи. Вечером увидимся!

Она упорхнула так же быстро, как и появилась, оставив после себя шлейф духов и ощущение солнечного тепла.

Амалия смотрела ей вслед, чувствуя, как настроение потихоньку поднимается. София была как луч света в её сумрачном, запутанном мире. С ней можно было забыть о Шарле, о пари, о планах, о сложной игре, в которую она ввязалась. Хотя бы на один вечер.

Она развернулась и чуть не столкнулась с Леклером, который вышел из-за угла гаража «Феррари» совершенно бесшумно, как хищник из засады. Он был уже переодет — в простую тёмно-синюю футболку, обтягивающую плечи, и светлые льняные брюки, волосы влажные после душа и чуть взъерошены. Увидев её, он на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — то ли удивление, то ли раздражение. А потом его лицо расплылось в той самой знакомой, самоуверенной, чуть насмешливой ухмылке, которую она уже успела выучить.

— Какая встреча, — протянул он, разводя руки в стороны в театральном жесте. — Зайка, я думал, уже не увидимся в этот уикенд. Скучала? Признавайся.

Амалия закатила глаза, но внутри что-то ёкнуло, предательски дрогнуло. Он был слишком... собой. Слишком уверенным. Слишком близко.

— Леклер, твоя самоуверенность скоро перерастёт в хроническую форму, и тебя уже ничего не спасёт, — парировала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично, даже скучающе. — Даже все тифози Италии вместе взятые.

Он усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то... другое. Не привычная насмешка, а скорее попытка заглянуть ей в душу, прощупать, что там.

— Какие планы на сегодня? — спросил он, небрежно, по-свойски закидывая руку ей на плечо и вальяжно продолжая идти с ней в ногу, как будто они так делали каждый день. — Отметим мою отличную квалификацию? Второе место в Имоле — это почти победа, если учесть, что впереди только инопланетянин Ферстаппен. Заслуживает хорошего ужина. Я знаю тут одно место...

Она скинула его руку, стараясь не обращать внимания на тепло, которое разлилось по плечу от его прикосновения, на этот дурацкий импульс, пробежавший по коже.

— Сегодня без меня, — отрезала она. — У меня другие планы. И вообще, я думала, у тебя сегодня ночное рандеву с Кубком победителя квалификации.

— О, ревнуешь? — он притворно удивился, прижимая руку к сердцу. — Кубок — это, конечно, соблазнительно, но я готов им пожертвовать ради компании очаровательной журналистки.

— Не льсти себе.

— М, — он притворно нахмурился, но в глазах плясали чертики. — Откажешь мне, чтобы потом снова появиться с другим пилотом? — его тон был явной подколкой, напоминанием о случае с паделом в Майами. — Это становится традицией. Я начинаю ревновать. Кто на этот раз? Опять юный Кими?

— Если ты ещё не понял, я пришла тогда по работе, — возмутилась она, чувствуя, как краска заливает щёки от несправедливого, как ей казалось, обвинения. — И сейчас у меня тоже не светский раут, а личные дела с подругой. У меня вообще-то есть личная жизнь за пределами гонок и навязчивых пилотов.

— Ну-ну, — он протянул слово, явно ей не веря, но спорить не стал. Они подошли к выходу из паддока, где на специальной парковке стоял припаркованный чёрный внедорожник с тонированными стёклами. — Подвезу? — Он открыл перед ней дверцу, жестом приглашая сесть.

На секунду, на долю секунды, она заколебалась. Тёплый вечерний воздух, его близость, запах его парфюма — свежий, с нотками цитруса и моря. Внутри что-то отчаянно захотело сказать «да», сесть в эту машину и позволить этому вечеру пойти по его сценарию. Но она помнила, о чём думала все эти дни в Ницце. Слишком много его в её жизни. Слишком близко. Слишком часто она о нём думает. Спор есть спор, пари есть пари, но если подпускать его ближе, это плохо для неё кончится. Она это знала наверняка.

— Не стоит, — сказала она твёрдо. — Я на машине с подругой. Увидимся завтра на трассе, Леклер. И постарайся не скучать без меня.

Он посмотрел на неё с лёгким, почти незаметным удивлением, но не стал настаивать. Просто подмигнул, коротко, быстро, и сел в машину. Внедорожник плавно тронулся с места и скрылся в потоке.

Амалия выдохнула, сама не замечая, что задержала дыхание. Правильное решение. Самое правильное. Так надо.

17 мая. Имола. Закрытая вечеринка.

Вилла находилась на холме, откуда открывался потрясающий, захватывающий дух вид на долину и огни Имолы вдалеке. Сама вилла, старинное палаццо с мраморными колоннами, широкими террасами и фресками на потолках, была залита мягким, тёплым, интимным светом. Повсюду в саду горели свечи в высоких стеклянных стаканах, в воздухе витал пьянящий запах жасмина, лаванды и дорогого алкоголя. Музыка — модный, расслабленный, но танцевальный хаус — лилась из невидимых динамиков, смешиваясь со смехом и голосами гостей, создавая атмосферу дорогой, беззаботной роскоши.

Дорога сюда была отдельным маленьким приключением. София, как и обещала, заехала за Амалией ровно в семь, сигналя под окнами отеля. Машина, которую они взяли напрокат, была маленькой, юркой и ярко-красной, идеально подходящей для узких итальянских улочек и крутых подъёмов. Они неслись по холмам с открытыми окнами, ветер трепал волосы, а из колонок на полную мощность гремели старые добрые хиты нулевых, которые они обожали в университете. Они орали во всё горло, подпевая, перекрикивая друг друга и ветер, вспоминали смешные истории из студенческой жизни, над которыми тогда рыдали от смеха в общаге. Амалия чувствовала, как напряжение последних недель потихоньку отпускает, как она снова становится собой — той девчонкой, которая умела смеяться просто так, без причины, не думая о последствиях.

На вечеринке было людно, но не слишком, не та давка, от которой хочется сбежать через пять минут. Стильная, дорогая публика — местные богачи в идеально сидящих костюмах, какие-то смутно знакомые лица из мира шоу-бизнеса, спортсмены в расслабленной одежде, модели с идеальными лицами. София тут же исчезла в направлении бара, обещая принести «что-то умопомрачительно вкусное», а Амалия осталась стоять у входа в сад, оглядываясь и впитывая атмосферу.

Она была в коротком золотистом платье с глубоким V-образным вырезом, которое идеально сидело на её фигуре, подчёркивая смуглую кожу и тёмные волосы, рассыпанные по плечам свободными волнами. Туфли на высоких каблуках делали её выше, увереннее, грациознее. Она чувствовала на себе взгляды — мужчины провожали её глазами, женщины оценивающе оглядывали, отмечая детали. И это было приятно. Напоминало, что она не только журналист, не только «мисс Видаль» с диктофоном, но и просто молодая красивая женщина, имеющая право на внимание и восхищение.

София вернулась с двумя высокими бокалами, наполненными ярко-розовой жидкостью с кусочками льда и дольками клубники.

— Держи! «Беллини» на клубнике! Персиковый рай с итальянским акцентом! — провозгласила она, вручая Амалии бокал.

Они двинулись вглубь сада, между колоннами, увитыми плющом, и мраморными статуями античных богов. Пары танцевали прямо на траве под открытым небом. Огни свечей мерцали, отражаясь в воде огромного бассейна, создавая сказочную, почти нереальную, сюрреалистичную атмосферу.

— Итак, — начала София, когда они нашли свободный столик в углу террасы, откуда открывался вид на всю долину и мерцающие вдалеке огни трассы. — Рассказывай. Что у тебя с этим Леклером? И не смей врать, я видела, как ты на него смотрела в паддоке. У тебя глаза горели.

— Ничего у меня с ним нет, — отрезала Амалия, делая большой, почти жадный глоток коктейля. — Он — объект моей работы. И всё. Сложный, но объект.

— Ну да, ну да, — скептически протянула София, внимательно глядя на подругу. — А почему тогда при одном его имени у тебя щёки розовеют? Я таких глаз у тебя не видела со времён того козла Джона. И даже тогда ты смотрела иначе — более... наивно, что ли.

— Софи! — возмутилась Амалия, но в душе понимала, что подруга права. Хотя бы отчасти. Чёрт возьми, она была права почти во всём.

— Ладно, не хочешь говорить о Леклере, давай о другом. — София отхлебнула свой коктейль и мечтательно закатила глаза, меняя тему с лёгкостью бабочки. — Ты не представляешь, какой будет свадьба! Мы с Дином решили окончательно и бесповоротно — Лас-Вегас! Представляешь?!

— Лас-Вегас? — Амалия удивилась, но на её лице появилась улыбка. — Серьёзно? Не Испания, не Италия, а именно Вегас?

— Абсолютно! — София аж подпрыгнула на стуле от переполнявшего её возбуждения. — Маленькая крутая часовня, Элвис в качестве священника — настоящий актёр, кстати! — потом грандиозная вечеринка в отеле «Сизарс Пэлас», с видом на весь этот безумный город. Всё будет очень стильно, очень по-американски, очень по-нашему. Никаких этих скучных банкетов с тостами, салатом оливье и томными дяденьками, которые напиваются и лезут целоваться.

— Это... неожиданно, — призналась Амалия. — Но звучит как ты. Как вы с Дином. Безумно, ярко, незабываемо.

— Ага! — София довольно улыбнулась. — Дин сначала сомневался, говорил, что мама будет против, что родственники не поймут. Но я его быстро переубедила. Свадьба сразу после гран-при, через две недели. Мы всех оповестили, чтобы бронировали билеты. Ты приедешь, правда? Я без тебя там просто умру от скуки среди всей этой голливудской шелупони.

— Конечно, приеду, — Амалия взяла подругу за руку, сжимая её пальцы. — Я ни за что на свете не пропущу твоё сумасшествие. Кто же ещё будет ловить твой букет и делать вид, что я не специально под него подставляюсь?

— Вот это моя девочка! — София чокнулась с ней бокалом, и звон стекла разнёсся над террасой.

Они проболтали ещё часа полтора, если не больше. София рассказывала о подготовке к свадьбе в мельчайших подробностях — о платье, которое шили на заказ в Милане и которое оказалось настоящим произведением искусства, о капризном и сумасбродном организаторе, о свекрови, которая чуть не устроила международный скандал из-за Вегаса, о Дине, который метался между работой и подготовкой и от этого становился ещё милее и смешнее. Амалия слушала, смеялась, вникала в детали, задавала вопросы, и на время действительно забыла обо всём. О работе, о пари, о Шарле. Это было так легко, так по-человечески просто — сидеть с подругой, пить коктейли, смотреть на звёзды и обсуждать платья и букеты.

— Я отойду ненадолго, — сказала Амалия, чувствуя, что два коктейля на голодный желудок дают о себе знать настойчивым желанием посетить дамскую комнату. — Попудрю носик и вернусь.

— Давай, я пока найду нам что-нибудь перекусить, — кивнула София, оглядываясь в поисках официанта. — Эти коктейли на пустой желудок — верный путь в никуда.

Амалия прошла через сад, мимо бассейна, где кто-то уже плескался под одобрительные крики и смех, и поднялась по широкой мраморной лестнице внутрь виллы. Внутри было тише, музыка доносилась приглушённо, мягко. Старинные картины в тяжёлых золочёных рамах, хрустальные люстры, паркет, натёртый до блеска. Она нашла туалетную комнату на втором этаже, но дверь оказалась заперта. Пришлось ждать.

Она прислонилась к стене в коридоре, рассматривая огромное полотно с изображением какой-то битвы. Тишина, прохлада, контраст с шумной, яркой вечеринкой внизу — это отрезвляло и успокаивало, приводило мысли в порядок. Она закрыла глаза, делая глубокий вдох, пытаясь переключиться.

— Ну надо же, — раздался голос прямо рядом с ней, заставив вздрогнуть и распахнуть глаза. — Какие люди и в каких местах.

Шарль стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё с непроницаемым, холодным выражением лица. На нём была простая чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывающая ключицы, и тёмные брюки. Волосы чуть влажные, взгляд тяжёлый. Выглядел он... чертовски хорошо. И при этом явно был не в духе.

— Леклер, — выдохнула Амалия, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. — Ты меня преследуешь? Это уже начинает пугать.

— Мне кажется, это ты меня преследуешь, — процедил он сквозь зубы. Его челюсть была напряжена, в глазах застыла холодная, с трудом сдерживаемая ярость. — Я тебя приглашал сегодня. Ты мне отказала. И что я вижу? Ты снова появляешься там, где есть я. Это такая новая тактика? Игра в недотрогу? Дразнить и убегать?

Амалия опешила от такой наглости, от такого поворота. Внутри закипала злость, смешанная с несправедливой обидой.

— Ты вообще слышишь, что говоришь? — возмутилась она, повышая голос. — Я здесь с подругой, мы приехали отдохнуть! И вообще, откуда ты знал, что я здесь? Ты следил за мной?

— Это закрытая вечеринка, Видаль, — он шагнул ближе, и она почувствовала запах алкоголя — виски, кажется, — смешанный с его парфюмом. — Сюда просто так не попадают. Нужно личное приглашение от хозяина или от кого-то из его приближённых. Я получил своё, потому что меня знают. А ты? — он сделал паузу, и его глаза сузились, став похожими на щёлочки. — С кем ты на этот раз? Кто тебя привёл? Какой-нибудь очередной пилот, которого ты собираешься разобрать на части в своей следующей статье? Или может, спонсор с толстым кошельком?

— На что ты намекаешь, Леклер? — она начала закипать, чувствуя, как краска заливает щёки — от злости, от унижения, от несправедливости. Его тон, его обвинения, его близость — всё это выводило из себя.

— На то, что ты используешь людей, — бросил он резко, и каждое его слово падало, как удар хлыста. — Подбираешься к ним через улыбки, через этот свой взгляд, через умение слушать, а потом, когда они раскрываются, когда становятся уязвимыми... — он щёлкнул пальцами прямо перед её лицом, — превращаешь их жизнь в публичное достояние. В материал для статьи. Я знаю этот метод. Я сам его не раз использовал.

— Знаешь что, Леклер... — она собиралась высказать ему всё, что о нём думает, выплеснуть всю накопившуюся злость, обиду, разочарование, но...

— Амалия! — радостный, беспечный возглас Ландо Норриса, который появился из-за угла, сияя улыбкой, прервал её на полуслове. — Дорогуша, рад тебя видеть! — он тут же заключил её в объятия, совершенно не обращая внимания на напряжённую, почти электрическую атмосферу. — Какими судьбами? Ты же говорила, что сегодня отдыхаешь, работаешь над статьёй!

— Привет, Ландо, — Амалия с облегчением выдохнула, обнимая его в ответ. Присутствие Норриса, его солнечная энергия, мгновенно разрядили обстановку. — Я с подругой. Мы тут... ну, отдыхаем, как видишь. Решила, что один вечер можно и отдохнуть.

— Отлично! — Ландо сиял. — Вечеринка что надо, правда? Вид просто безумный, еда — пальчики оближешь. Вы чего тут стоите? — он перевёл взгляд с Амалии на Шарля, и его улыбка слегка померкла, заметив странное, гнетущее напряжение, повисшее в воздухе. — Всё в порядке? Вы какие-то... напряжённые.

— Всё отлично, — отрезал Шарль, не сводя глаз с Амалии. В его взгляде была какая-то новая, непонятная ей смесь — злости, усталости, раздражения и... сожаления? — Просто обсуждали квалификацию.

— А, ну да, — Ландо, кажется, поверил. — Шарль сегодня красавчик, второе место! Надо будет отметить. Амалия, ты с нами? Мы тут собираемся в джакузи после полуночи, будет весело!

— Мне уже пора, — сказала Амалия, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё кипело и бурлило. — София меня заждалась, да и завтра рано вставать. Увидимся на трассе, Ландо. Пока.

Она развернулась и, не глядя на Шарля, быстро пошла прочь, цокая каблуками по мраморному полу, оставив парней в коридоре.

— Что это с ней? — недоумённо спросил Ландо, глядя ей вслед. — Обычно она более... разговорчивая. И весёлая.

Шарль ничего не ответил. Он смотрел в ту сторону, куда она ушла, и внутри у него всё клокотало от противоречивых чувств.

— С кем она пришла? — спросил он резко, не глядя на Ландо.

— Откуда я знаю? — Ландо пожал плечами, удивлённый таким вопросом. — Сказала же, с подругой. У неё есть какая-то подруга, они вместе учились, кажется. София, вроде.

— То есть она не с кем-то из наших парней? — уточнил Шарль, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на... облегчение?

— Точно нет, — уверенно сказал Ландо. — Я бы знал. Мы же все тут друг у друга на виду, секретов нет. А что? Тебе-то какое дело?

— Никакого, — отрезал Шарль. — Просто любопытно.

Ландо посмотрел на него с лёгким подозрением, но решил не лезть.

— Ладно, пойду искать Пьера. Увидимся в джакузи!

Он ушёл, насвистывая какую-то мелодию, а Шарль остался стоять в пустом коридоре. Он мысленно ударил себя по лицу. Идиот. Полный, абсолютный идиот. Он оскорбил её на пустом месте, обвинил в том, чего она не делала, приревновал, чёрт возьми, приревновал к неизвестно кому, и выставил себя полным дураком. Она была с подругой. С подругой. А он набросился на неё с этими дурацкими обвинениями, как собственник, как ревнивый муж, которым не являлся и не собирался являться. Почему он вообще так реагирует? Почему её присутствие здесь, на этой вечеринке, без него, вывело его из себя?

Он оставил Ландо, пробормотав что-то невнятное, и бросился вниз, в сад, пытаясь найти её в толпе гостей. Но людей было слишком много, они мелькали перед глазами, смеялись, пили, танцевали, а её нигде не было. Он обошёл бассейн, террасу, заглянул в каждый уголок сада — пусто. Она исчезла. Растворилась в ночи.

Он стоял посреди этой пёстрой, беззаботной, шумной толпы и чувствовал себя последним кретином. Она выбила его из колеи. Снова. И он понятия не имел, как это исправить. И нужно ли вообще исправлять.

Амалия тем временем нашла Софию у бара. Подруга уже держала в руках две тарелки с канапе и выглядела озабоченной.

— Ты чего такая злая? — спросила София, протягивая ей тарелку. — Случилось что? Ты как будто привидение увидела.

— Ничего, — отрезала Амалия, хватая с тарелки кусочек сыра и закидывая в рот. Потом схватила бокал с шампанским и опрокинула в себя половину. — Просто... Леклер.

— Ага, — понимающе кивнула София, без лишних вопросов. — Понятно. Расскажешь?

— Не сейчас, — Амалия покачала головой, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Давай лучше танцевать. Я хочу забыть обо всём. Хотя бы на пару часов.

И они пошли танцевать. Под открытым небом, под звёздами, под модные биты, в кругу незнакомых людей. Амалия двигалась, закрыв глаза, позволяя музыке заполнить пустоту и ярость внутри. Она злилась. На него — за его дурацкие, несправедливые обвинения. На себя — за то, что её это так задело. И на весь этот вечер, который обещал быть таким лёгким и беззаботным, а превратился в очередной нервный срыв из-за этого невыносимого человека.

Но глубоко внутри, под слоями злости и обиды, жило что-то ещё. Что-то, что отказывалось уходить. Какое-то смутное, тревожное чувство, что в его обвинениях была доля правды. Что она действительно использует людей. Что она действительно подбирается к ним, чтобы потом использовать. И что с ним это чувство было особенно острым, потому что он был первым, кто сказал ей это в лицо.

18 мая. Имола. Гран-при.

Утро воскресенья в Имоле было особенным. Воздух, казалось, дрожал от предвкушения, был наполнен электричеством. Тифози заполнили трибуны с раннего утра, превратив их в единое красное море с флагами, шарфами, транспарантами и огромными баннерами. Рёв толпы перекрывал даже звуки прогревочных кругов. Здесь, на родине «Феррари», гонка была не просто спортом — это была религия, а пилоты в красном — её жрецами, почти богами.

Амалия и Стивен уже были на месте, в отведённой им зоне с отличным обзором на стартовую прямую и первый поворот. Стивен был в приподнятом, даже возбуждённом настроении.

— Кстати, — начал он, когда они устроились, попивая кофе из пластиковых стаканчиков, — можешь начинать меня благодарить.

Амалия вопросительно посмотрела на него.

— Я договорился, — Стивен с трудом сдерживал довольную, почти самодовольную улыбку. — Фернандо Алонсо согласился на большое интервью с тобой.

— Да ладно?! — Амалия буквально подпрыгнула на месте, расплескав кофе. — Ты серьёзно? Фернандо Алонсо? Двукратный чемпион мира? Легенда?

— Абсолютно, — Стивен кивнул, наслаждаясь её реакцией. — Его менеджер сказал, что он следит за твоими работами — читал статьи про Карлоса и про Кими — и считает их... профессиональными и глубокими. Не поверхностными. Так что после следующего этапа, как только согласуем детали и график, встретишься с ним. Готовь вопросы, они должны быть небанальными. Фернандо этого не прощает.

— Ты просто волшебник! — Амалия обняла его, чувствуя, как профессиональный азарт захлёстывает с головой, вытесняя все остальные мысли. Алонсо — это уровень. Это совсем другой вес в журналистике. — Спасибо! Огромное спасибо!

— Ой, не стоит, — отмахнулся Стивен, но по его довольно прищуренным глазам было видно, что ему приятно. — Все подробности обговорим позже. А пока — давай просто насладимся гонкой. День слишком хорош, чтобы думать о работе.

Амалия кивнула и перевела взгляд на стартовую решётку, где пилоты уже занимали свои места. Красные машины «Феррари» — Шарля и Льюиса — стояли рядом, контрастируя с синим «Ред Буллом» Макса и жёлтым «Уильямсом» Албона. Льюис был только восьмым после вчерашней неудачной квалификации, а Шарль — вторым. Рядом с Максом. Идеальная позиция для атаки, для того, чтобы побороться за победу.

Гонка началась с оглушительного, всепоглощающего рёва двадцати двигателей, сорвавшихся с места. Шарль рванул идеально, его реакция была молниеносной, почти неуловимой для глаза. Он пристроился за Максом в первый поворот, пытаясь прощупать, есть ли у него хоть малейший шанс на атаку. Но «Ред Булл» был слишком быстр на прямых, его мотор выл на несколько иной ноте. Первые круги Шарль держался в зоне DRS, вплотную, но обогнать Ферстаппена на этой трассе, с её узкими секциями, было практически невозможно. Нужно было ждать ошибки, ждать пит-стопов, ждать своего единственного шанса.

— Темп хороший, — раздался в наушниках спокойный, уверенный голос инженера. — Шины в порядке, температура в норме. Продолжай давить, не давай ему расслабиться.

— Понял, — коротко ответил Шарль, не отрывая взгляда от заднего антикрыла машины соперника, которая мелькала в каких-то полутора секундах впереди.

Пит-стопы всё перевернули. «Ред Булл» зазвал Макса чуть раньше, надеясь на чистое пространство и быстрый выход. «Феррари» ответила своим ходом, оставив Шарля на трассе ещё на два изнурительных круга, на которых нужно было выжать максимум, не убив шины. Когда он выехал из боксов, резина взвизгнула, и он оказался прямо позади Макса, но на более свежих, более цепких шинах. Это был его шанс.

Следующие десять кругов стали классикой, вошедшей в историю этого Гран-при. Шарль атаковал снова и снова, заходя то справа, то слева, пытаясь найти брешь в безупречной защите Ферстаппена. Макс защищался жёстко, но в рамках правил, закрывая двери в последний момент, заставляя Шарля каждый раз отступать. Напряжение достигло пика. Тифози на трибунах ревели так, что, казалось, земля дрожит, а старые стены вибрируют.

На 43-м круге, в шикане Variante Alta, Макса чуть шире вынесло на высоком поребрике, машина на долю секунды потеряла сцепление. Шарль увидел микроскопическую, мгновенную щель и нырнул туда с отчаянной смелостью. Их машины соприкоснулись колёсами на долю секунды — скрежет металла, искры, — но оба удержались. Шарль вышел вперёд, вдохнув полной грудью.

— Да! — заорал он в рацию, вдавливая педаль газа в пол до упора, чувствуя, как адреналин взрывается в крови.

Оставшиеся круги стали пыткой, чистилищем. Макс наседал сзади, его машина была быстрее на прямых, но в поворотах Шарль был неудержим, словно сама трасса помогала ему. Он пилотировал на пределе, на грани, заставляя машину делать то, что она, возможно, не умела, не должна была уметь. Каждый поворот, каждое торможение, каждый выход — всё было идеально выверено, отточено до миллиметра, до доли секунды.

Клетчатый флаг. Первый.

Шарль закричал в шлеме от дикой, невероятной радости. Эмоции захлестнули с головой, вытеснив всё. Он сделал это. Он выиграл в Имоле, на домашней трассе «Феррари», в борьбе с самим Максом Ферстаппеном, действующим чемпионом. Он остановил машину в парке закрытия, вылез из кокпита и рухнул на колени, целуя горячий асфальт, который секунду назад был ареной его битвы. Тифози ревели, слёзы текли по их лицам, по его лицу, смешиваясь с потом и грязью. Это была не просто победа. Это было нечто большее. Доказательство. Себе, команде, всему миру. Что он может. Что он боец. Что он достоин.

Потом был подиум, шампанское, которое лилось рекой, гимн Италии, который он подпевал вместе с ревущей толпой, чувствуя, как любовь этих людей заполняет пустоту внутри. Эйфория была полной, абсолютной, пьянящей. Но даже в этом вихре счастья, когда он стоял на верхней ступеньке подиума, поднимая над головой тяжёлый кубок, его глаза искали в толпе одно лицо. Её лицо. Он надеялся, что она видела эту гонку. Что она поняла, что это значило. Что это был его ответ на все её вопросы о том, почему он остаётся в «Феррари», почему терпит все эти неудачи, почему продолжает верить.

После награждения, когда адреналин начал спадать, а эйфория сменилась приятной, тягучей усталостью, его начали донимать журналисты. Он отвечал, улыбался, благодарил команду, но мысли были далеко. Он вспомнил вчерашний вечер. Свои дурацкие, несправедливые обвинения. Свою глупую, ничем не обоснованную ревность. Ему было стыдно. Перед собой. Перед ней. И он твёрдо решил извиниться. По-настоящему, без дурацких подколов и игр.

Он даже кое-что приготовил. Маленький сюрприз, чтобы показать, что он умеет быть не только наглым бабником, но и просто человеком. Оставалось только найти её.

Он заметил её у выхода из паддока, когда она уже собиралась уходить, держа в руках сумку с ноутбуком. Сердце забилось быстрее, но он пересилил себя и пошёл к ней.

— Амалия! Остановись! — крикнул он, спеша за ней, лавируя между людьми.

Девушка даже не обернулась, ускорив шаг, делая вид, что не слышит.

— Амалия, чёрт возьми, стой! — крикнул он громче, почти догоняя её.

— Оставь меня в покое, Шарль! — крикнула она через плечо, и в её голосе звенела холодная, замороженная злость.

— Пожалуйста, Видаль! — крикнул он, наконец поравнявшись с ней и слегка касаясь её локтя. — Ты не можешь так просто меня игнорировать! Дай мне минуту!

— О, почему это? — она резко остановилась и развернулась, сверкая глазами, в которых горел настоящий огонь. — Очень даже могу! Имею полное право после вчерашнего!

— О, ты всё-таки меня слышишь! — он закатил глаза, но внутри обрадовался, что она остановилась, что не убежала. — Я рад.

— Я ухожу, — она снова развернулась, но он схватил её за руку чуть выше локтя, останавливая.

— Нет, постой, — его голос стал мягче, серьёзнее, почти умоляющим. — Пожалуйста. Я хочу извиниться.

— Да ладно? — она посмотрела на него с насмешливым, недоверчивым удивлением. — Мне не послышалось? Шарль Леклер приносит извинения? Это что-то новенькое. Может, у тебя сотрясение после гонки?

— Я серьёзно, — он отпустил её руку, но не отошёл, а остался стоять близко, глядя ей в глаза. — Прости меня. За вчерашнее. За все эти дурацкие обвинения. Я не должен был тебя ни в чём упрекать, и тем более говорить такое. Это было глупо, несправедливо и по-свински. Я был... не в себе. Сам не знаю, что на меня нашло.

— Постой-ка, — она прищурилась, и в её глазах, сквозь злость, заплясали знакомые чертики. — Можно я запишу это на камеру? Исторический момент! Шарль Леклер извиняется! Это же сенсация покруче, чем моя статья о Карлосе!

— Видаль, — он закатил глаза, но не смог сдержать улыбку, которая сама собой появилась на губах. — Оставь свои журналистские замашки. Я вообще-то тут от чистого сердца, можно сказать, душу нараспашку. Оцени жест.

— Ладно, ладно, — она рассмеялась, и этот смех был самым прекрасным звуком, который он слышал за весь этот сумасшедший день. — Прощаю. Но над твоими словами ещё подумаю. Извинения принимаются к рассмотрению.

— Ты сейчас серьёзно? — он возмутился, но уже без злости, скорее играя. — «Подумаю»? Я тут извиняюсь, можно сказать, унижаюсь перед тобой, а ты только подумаешь?

— Ну, Шарль, — она загадочно улыбнулась и, к его удивлению, слегка подмигнула. — Смотря что ты сегодня приготовил для нашего спора. Я же помню, у тебя там два желания накопилось. Может, сегодня одно потратишь на что-то интересное?

— Ради новой информации для статьи или ради меня? — он подмигнул в ответ, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь знакомым, азартным, тёплым чувством.

— М, — она кокетливо склонила голову набок. — Поживём — увидим. Показывай, что там у тебя.

Он рассмеялся и, не спрашивая разрешения, взял её за руку.

— Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать. Обещаю, это будет интереснее, чем любая статья.

---

Старый район Имолы оказался лабиринтом узких, мощеных булыжником улочек, зажатых между старинными домами с облупившейся штукатуркой, тёмно-зелёными ставнями и горшками с ярко-красной геранью на подоконниках. Фонари здесь горели тёплым, жёлтым, почти домашним светом, выхватывая из темноты кусочки мостовой, старые каменные арки, массивные деревянные двери с коваными ручками в виде львиных голов. Воздух, наконец-то остывший после дневной июльской жары, пах сыростью старого камня, цветами из чьих-то палисадников и отдалённо — свежей выпечкой и молотым кофе. Тишина здесь была особенной, не давящей, а уютной, обволакивающей, нарушаемой лишь эхом их собственных шагов по камням и где-то далеко лающей собакой.

Шарль вёл её за руку, не отпуская, и это прикосновение казалось Амалии одновременно и пугающе интимным, и удивительно правильным, будто так и должно быть. Его ладонь была тёплой, сухой и сильной, и его пальцы переплетались с её пальцами так естественно, будто делали это сотню раз, будто так было всегда. Он что-то рассказывал, показывал на старые здания, объяснял, что здесь было раньше — где была пекарня, где жил известный гонщик прошлого, где снимали сцену из старого фильма. Она слушала вполуха, больше наслаждаясь его голосом, его близостью, этой невероятной, почти сказочной атмосферой, в которую он её погрузил, словно в другую эпоху.

Город завораживал. Каждый уголок дышал историей. Вот старая церковь с облупившейся фреской над входом, изображающей Мадонну с младенцем. Вот фонтан с мраморным ангелом, у которого было отбито крыло, но это придавало ему особого шарма. Вот крошечная площадь, где на скамейках сидели старушки в чёрном и негромко обсуждали соседей, провожая их любопытными взглядами. Имола была не для туристов, не для гонок, не для шумных вечеринок. Она была для жизни. Тихой, размеренной, настоящей, идущей своим чередом вне зависимости от того, кто выиграл Гран-при. И в этот вечер Амалия чувствовала себя частью этой настоящей, простой жизни, а не своей сложной, запутанной реальности, полной интриг и игр.

Они вышли на небольшую площадь, почти полностью скрытую от посторонних глаз, спрятанную в лабиринте улочек. Посередине площади стоял старый каменный фонтан, в котором тихо журчала вода, отражая жёлтый свет фонарей. А вокруг, прямо под открытым небом, под полосатыми навесами, расположились несколько столиков маленькой, уютной, семейной кафешки. Столики были накрыты белыми крахмальными скатертями, на каждом горела свеча в стеклянном стакане, защищающая пламя от ветра. Свободным был только один, самый дальний, в углу, у стены, увитой диким плющом.

— Тут очень мило, — выдохнула Амалия, осматриваясь. Её взгляд скользил по старинным стенам, по вывеске с названием, написанным от руки витиеватым шрифтом, по улыбающемуся хозяину в белоснежном фартуке, который приветственно махнул Шарлю рукой. — Как будто в другой мир попала. В средневековье какое-то. Или в старую Италию из фильмов.

— Имола славится не только гонками и трагедиями, — Шарль усадил её за столик, отодвинув стул с галантностью, которой она от него не ожидала, и сел напротив. — Здесь делают лучшую пасту гарганели во всей Эмилии-Романье. И вино, и сыр. Всё своё, местное, с любовью. Именно это мы сегодня и попробуем. Надеюсь, ты голодна.

Едва он это произнёс, как из дверей кафешки появился хозяин — пожилой итальянец с пышными усами и добрыми глазами — с двумя тарелками в руках. Он поставил их перед гостями с такой торжественностью, будто подавал блюдо самому Папе Римскому. На тарелках дымилась паста — толстые, пористые, домашнего вида макароны, щедро политые томатным соусом с базиликом, чесноком и оливковым маслом и посыпанные тёртым пармезаном. Рядом появилась большая тарелка с нарезкой из сыров — выдержанный пармезан, нежная моцарелла, острая горгонзола с голубой плесенью — и мясное ассорти из прошутто, салями и брезаолы. И, конечно, бутылка местного красного вина, тёмного, густого, как сама итальянская ночь, в плетёной корзиночке.

Амалия смотрела на это великолепие, и у неё перехватывало дыхание не столько от еды, сколько от того, как он это организовал. Словно по мановению волшебной палочки. Или по хорошо продуманному плану.

— За прекрасный вечер, — Шарль поднял бокал с вином, и его глаза в мерцающем свете свечи казались тёплыми, почти карими, без привычной голубой холодности. — И за то, что ты согласилась пойти со мной. Несмотря на вчерашнее.

Она чокнулась с ним. Вино было терпким, чуть сладковатым, с долгим, приятным послевкусием.

— Это невероятно вкусно, — промычала она от удовольствия, попробовав пасту. Макароны таяли во рту, соус был идеальным — кисло-сладким, с ярким, солнечным вкусом помидоров и свежей зелени. — Просто невероятно! Я никогда такой пасты не ела. Нигде.

— Я знал, что оценишь, — довольно улыбнулся он, отпивая вино. — Это моё любимое место в Имоле. Я всегда прихожу сюда после гонок. Если, конечно, есть настроение и с кем разделить.

— И какое сегодня настроение? — спросила она, отрезая кусочек пармезана и пробуя его с мёдом, который тоже стоял на столе в маленькой мисочке.

— Лучшее за последние месяцы, — признался он, и в его голосе не было игры. — Я победил. По-настоящему. И я здесь с тобой. Что может быть лучше?

Она не стала спорить. Не стала язвить, не стала напоминать о пари или о работе. Просто улыбнулась и продолжила есть, наслаждаясь каждым кусочком, каждым глотком, каждой минутой этой тёплой, странной близости.

Они болтали обо всём и ни о чём конкретном. О вине, о сыре, о том, как странно и удивительно устроена жизнь, о смешных случаях на гонках, о Софии и её безумной идее со свадьбой в Вегасе, о Ландо, который сегодня опять чуть не разбил машину на прогревочном круге, о том, что «Макларен» в этом году всех удивил. Шарль рассказывал забавные, почти анекдотичные истории о своих первых годах в «Формуле-1», о том, как тупил в переговорах со спонсорами, путая языки, как однажды чуть не опоздал на старт гонки в Бразилии, потому что застрял в лифте отеля с группой туристов из Японии. Амалия смеялась от души, забыв обо всех своих «нельзя», «опасно» и «неправильно». С ним было легко. Когда он не включал режим «звезда паддока», когда забывал о своих масках, он был просто Шарлем. Умным, ироничным, внимательным, умеющим слушать и слышать. И это было опасно. Чертовски опасно.

После ужина они продолжили гулять по ночному городу. Фонари освещали им путь, отбрасывая длинные, танцующие тени на старые камни. Город спал, только кое-где в окнах горел тёплый свет, и откуда-то доносилась приглушённая музыка. Амалия наслаждалась каждым мгновением: теплом ночи, запахом старого камня и цветов, его присутствием рядом, тем, как он иногда касался её руки, указывая на что-то интересное.

— Слушай, — начала она, когда они остановились у старинного колодца посреди очередной маленькой площади, залитой лунным светом. — Мы уже разобрались, почему ты в гонках, почему «Феррари», почему терпишь все эти неудачи... Но ты ни разу не колебался? — она посмотрела на него, и в её глазах был неподдельный, живой интерес, не журналистский, а человеческий. — Бешеная скорость, сумасшедшие виражи, ты должен быть всегда начеку, на пределе. Каждую секунду. Каждый миллиметр. Ты не боишься?

Он задумался, глядя куда-то в темноту, туда, где за холмами, скрытая от глаз, угадывалась трасса. Потом перевёл взгляд на неё.

— Каждый, кто приходит в этот спорт, рано или поздно сталкивается с последствиями, — сказал он тихо, и в его голосе не было пафоса, только констатация факта. — Здесь люди отдельно, болиды отдельно. Иногда удача на твоей стороне, и машина спасает водителя, принимая удар на себя. Но не всегда. И каждый гонщик это понимает. Смерть — часть игры. Как бы цинично это ни звучало.

Он сделал паузу, и Амалия увидела, как тень пробежала по его лицу, как напряглась челюсть.

— Поэтому, если ты о страхе, — продолжил он, — то нет. Я не боюсь. И никогда не боялся. Когда я начинал, когда умер Жюль, когда болел отец... я искал в скорости забвение. Адреналин помогал забыть обо всём плохом. Я жил целями: достигал одной, находил следующую. И так постоянно. По кругу.

— А сейчас? — спросила она тихо, чувствуя, как её собственное дыхание сбивается.

— Сейчас «Формула-1» — это работа, — признался он. — И собственный вызов. Желание расти, оставаться в лидерах, быть лучше себя вчерашнего. Каждый день. Пока позволяет жизнь. Пока есть силы и здоровье. Пока есть ради кого и ради чего.

Амалия опустила взгляд. Её плечи поникли, пальцы нервно теребили край платья. Этот город, такой красивый, такой мирный, такой спокойный... Но где-то здесь, на этой трассе, в этих поворотах, остановилось сердце великого Сенны. И Ратценбергера. И многих других. От этого становилось жутко. Холодно. Пусто.

Шарль заметил её состояние. Он опередил её, развернул к себе лицом и заглянул в глаза.

— Ты чего? — спросил он мягко, почти нежно.

— Этот город, — прошептала она. — Такой красивый. Такой спокойный. Но что произошло тут... Мне становится жутко. От этого ведь никто не застрахован. Ни Сенна, ни ты. Никто.

— Видаль, — он улыбнулся, но его улыбка была не насмешливой, не самодовольной, а тёплой, успокаивающей, почти отеческой. — Ты что, переживаешь обо мне?

Она хотела отшутиться, съязвить, сказать что-то колкое, но не смогла. В горле стоял ком, мешавший говорить.

— Просто... не хотелось бы, чтобы с тобой что-то случилось, — призналась она тихо, почти шёпотом. — Глупо, да?

Его лицо стало серьёзным. Он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть ему в глаза, и его пальцы были тёплыми на её холодной коже.

— Послушай, — сказал он твёрдо, но мягко. — Я знаю, что каждый раз, садясь в машину, я рискую. Это факт. Но я также знаю, что делаю всё, чтобы риск был минимальным. Я тренируюсь, я работаю с командой, я выкладываюсь на сто процентов. И потом... — он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, — у меня слишком много планов, чтобы разбиться. Слишком много целей. И слишком много... недосказанного с некоторыми упрямыми журналистками, которые вечно лезут не в свои дела.

Она невольно улыбнулась сквозь подступающие слёзы, чувствуя, как тепло разливается по телу от его слов.

— Давай сменим тему, — предложил он, отпуская её лицо, но не отходя, оставаясь в опасной близости. — Кто был твоей жертвой на этой неделе? Я не видел тебя ни с кем из пилотов. Ни с какими новыми талантами. Скучал по моей компании? Признавайся.

— А ты всё выпытываешь, с кем я пришла на вечеринку? — она ткнула его пальцем в плечо, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь привычной лёгкостью. — Ревнуешь, Леклер? Это так мило.

— Любопытствую, — поправил он с улыбкой. — Профессиональный интерес. Наблюдаю за поведением объекта в естественной среде обитания.

— Ну да, ну да, — она закатила глаза. — Этот уикенд я просто наблюдала. Отдыхала, если хочешь знать. А следующий, возможно, посвящу Алонсо. Стивен договорился.

— Да ладно? — он присвистнул, искренне удивившись. — Старый добрый Фернандо. Интересный выбор. Думаю, получится отличный материал. Он много чего может рассказать. Если захочет, конечно. Фернандо себе на уме.

— С каких пор ты хвалишь мои работы? — удивилась она, подозрительно глядя на него.

— Я всегда хвалю то, что мне нравится, — он пожал плечами. — А твои работы, Видаль, за исключением одной, — он многозначительно посмотрел на неё, напоминая о той самой первой статье, — мне нравятся. Они честные. Даже когда говорят обо мне не самые приятные вещи. В них есть правда.

— Так значит, тебе нравятся мои работы? — она прищурилась, входя в привычную роль.

— Все, кроме одной, — подтвердил он с вызовом. — Но это не страшно. Скоро ты и её перепишешь. Помнишь наше пари?

— О, Леклер, не надейся, — она закатила глаза, но в её голосе не было прежней уверенности. Было что-то другое — сомнение?

— Что? — он остановился прямо посреди площади, и она, задумавшись, врезалась в него. Его руки мгновенно легли ей на талию, не давая отстраниться, фиксируя на месте. — Мне кажется, я справляюсь. Ты меняешь своё мнение обо мне, разве нет? Признайся честно.

— Даже не надейся, — выдохнула она, чувствуя его дыхание на своих губах, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань платья. — Ты всё тот же напыщенный, самовлюблённый, невыносимый нахал и...
Он не дал ей договорить. Его губы накрыли её рот в поцелуе — настойчиво, требовательно, без просьб и предисловий. Одна рука на талии притягивала ближе, другая скользнула в волосы на затылке, фиксируя голову. Он целовал её так, будто хотел не столько получить ответ, сколько доказать — себе, ей, этому чёртову городу, который стоял вокруг них тихий и тёплый, — что она не устоит. Что он может.

Амалия на секунду замерла — тело откликнулось быстрее разума, губы дрогнули, руки нашли его плечи. Но всего на секунду.

Потом упёрлась ладонями ему в грудь и резко оттолкнула.

— Нет.

Он не ожидал. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся раздражением — и чем-то ещё, похожим на азарт.

— Серьёзно? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Опять? Видаль, мы это уже проходили. Сколько можно в недотрогу играть?

— А ты сколько можешь вести себя так, будто мне двадцать лет и я должна падать в обморок от того, что великий Шарль Леклер соизволил меня поцеловать? — парировала она, вытирая губы тыльной стороной ладони. Жест вышел нарочито грубым, почти вызывающим, и она знала, что он это заметит.

— Я веду себя так, потому что ты мне нравишься, — сказал он просто, без тени привычной самоуверенности. — Мне плевать на твои статьи, плевать на наш дурацкий спор. Я хочу тебя. Что здесь непонятного?

— А то, что я не вещь, которую можно хотеть и получать по первому требованию, — отрезала она. — И не наивная девочка, которая растает от пары красивых слов, потому что их сказал известный гонщик. У меня, знаешь ли, иммунитет к таким фокусам.

— Я ничего не требовал. — Он шагнул ближе, сокращая расстояние, но она не отступила, только вскинула подбородок выше. — Я сказал, что хочу. Есть разница.

— Для тебя?

— Для меня — да. — Он смотрел на неё в упор, и в его глазах не было привычной насмешки. Только упрямство и тёмное, тягучее желание, которое он даже не пытался скрыть. — Я не привык уговаривать, Амалия. Обычно всё происходит само собой. Но с тобой почему-то приходится. И знаешь, что самое бесящее?

— Что?

— Меня это не раздражает так, как должно бы.

Она усмехнулась, качая головой.

— Леклер, ты вообще слышишь себя? Ты сейчас пытаешься сказать мне комплимент, а звучит как «ты такая неудобная, но я почему-то до сих пор здесь».

— А разве не так? — Он развёл руками. — Ты неудобная. Ты бесишь. Ты выбиваешь из колеи. Но я здесь. С тобой. Не с какой-нибудь моделью, которая ждёт меня в баре. С тобой. И это о чём-то говорит.

— О чём? О том, что тебе просто интересно, как далеко я позволю тебе зайти?

— Нет. — Он покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на досаду. — О том, что я думал о тебе больше, чем следовало, с самого Майами. О том, что когда тебя нет рядом, уикенд становится каким-то... неполным. И это бесит меня больше всего, потому что я этого не планировал.

— Думал, что я быстро сдамся? Что пара ужинов, пара прогулок — и я твоя?

— Думал, что смогу контролировать ситуацию, — поправил он. — Как всегда. Привык. А ты... ты выбиваешь почву из-под ног. И это бесит. И заводит одновременно. Противоречие какое-то дурацкое.

— Взаимно, — выдохнула она. — Ты тоже не подарок, Леклер. И не думай, что я не вижу, когда ты играешь, а когда нет.

— И часто я играю?

— Постоянно.

— А сейчас?

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Он не отвёл глаз, не улыбнулся, не спрятался за привычной маской.

— Не знаю, — честно ответила она. — И это пугает.

— Меня тоже, — тихо сказал он. — Если легче станет.

— Не станет.

— Знаю.

Они стояли друг напротив друга посреди тихой площади, и воздух между ними, казалось, искрил. Никто не хотел уступать, никто не хотел признавать поражение. Но и уходить никто не спешил.

— Слушай, — он провёл рукой по волосам, явно пытаясь сбросить напряжение, которое висело между ними. — Я не знаю, что это. Правда. Не прошу тебя верить на слово, не прошу прыгать в омут. Я просто хочу, чтобы ты знала: то, что между нами — не только пари. Не только работа. И не только желание.

— А что?

— Понятия не имею. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то почти беспомощное, что так не вязалось с его обычным образом. — Может, просто химия. Может, что-то большее. Но оно настоящее. И с этим надо что-то делать.

— Или не делать, — тихо ответила она. — Иногда лучше ничего не делать. Просто оставить как есть.

— Ты правда в это веришь?

— Я не знаю, Шарль. — Она устало провела рукой по лицу. — Я запуталась. Ты появляешься везде, где я появляюсь, ты смотришь на меня так, будто я единственный человек в комнате, ты целуешь так, что я забываю, кто я и где. А потом я вспоминаю, с чего всё началось. И не понимаю, где правда.

— А если правда в том, что начало уже не важно? — спросил он тихо. — Если важно только то, что сейчас?

— Слишком просто.

— Сложнее не значит правильнее.

Она покачала головой.

— Я не могу так. Мне нужно время.

— Сколько?

— Не знаю.

— Хорошо. — Он кивнул, принимая. — Я подожду.

— Ты вообще умеешь ждать?

— Не знаю. — Он усмехнулся. — Но с тобой, кажется, придётся научиться.

Они пошли назад, к выходу из старого города, молча. Тишина была не тяжёлой и не неловкой — скорее задумчивой, наполненной. Каждый думал о своём, переваривая этот странный, противоречивый вечер.

Когда они вышли на освещённую улицу, где было полно машин и редких прохожих, Шарль остановился.

— Я вызову такси, — сказал он, доставая телефон.

— Не нужно, — она покачала головой. — Я сама. Отель рядом, пройдусь пешком, проветрю голову.

— Проветрить голову? — Он усмехнулся. — После такого вечера я бы тоже не отказался проветрить.

— Вот и иди проветривай.

— Не хочу один.

— Леклер, — она посмотрела на него с лёгкой усмешкой, — ты же понимаешь, что сейчас сказал?

— Понимаю. — Он не смутился, не отвёл взгляд. — И что?

— А то, что для человека, который не привык уговаривать, ты сегодня прямо... стараешься.

— Ты просто не оставляешь выбора.

— Нет выбора — это когда перед тобой стена. А перед тобой — я. И я сказала, что мне нужно время.

— Я помню. — Он сунул руки в карманы, глядя на неё сверху вниз. — Просто напоминаю, что я здесь.

— Я запомню.

— Обещаешь?

— Леклер.

— Ладно-ладно. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Иди уже. А то передумаю и пойду провожать.

— Иди спать, чемпион. Завтра у тебя пресса, интервью, все дела.

— Знаю. — Он улыбнулся — открыто, почти по-мальчишески. — Спокойной ночи, Амалия.

— Спокойной ночи, Шарль.

Она развернулась и пошла по пустой улице, чувствуя его взгляд на своей спине. Через полквартала обернулась — он всё ещё стоял на том же месте, тёмный силуэт в свете фонаря. Увидев, что она обернулась, помахал рукой.

Она не ответила. Просто пошла дальше, унося с собой тепло этого вечера и полную кашу в голове.

Он стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Она не сдалась. Не растаяла. Не побежала за ним. И от этого хотелось её ещё сильнее.

— Чёрт, — выдохнул он в пустоту. — Во что ты ввязался, Леклер?

Ответа не было. Только тёплая итальянская ночь, звёзды над головой и мысль, которая не давала покоя: она права. Он не знал, чего хочет на самом деле. Кроме одного — чтобы эта ночь не заканчивалась. И чтобы она была рядом..

_____________
Жду ваше мнение, это очень важно🤍 так же, жду в тгк, там обсуждаем главы, историю, атмосферу глав) ссылка в тгк