Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

27 мая, два дня после Гран-при Монако. Ницца.

Утро в Ницце разливалось по комнате мягким средиземноморским светом, который Амалия всегда любила больше всего на свете. В детстве этот свет казался ей жидким золотом, разбавленным лазурью моря за окном. Сегодня же он лишь раздражал, подчеркивая каждую пылинку, танцующую в воздухе, и каждую букву на экране ноутбука, которые уже пятый час подряд сливались в одну сплошную линию.

Она сидела за своим рабочим столом у окна в маминой квартире, ноутбук стоял на старом деревянном столе, еще помнившем её школьные учебники и первые попытки писать стихи. Теперь на этом столе лежала бомба замедленного действия. Статья о Шарле Леклере.

Если бы объектом её расследования был кто угодно другой — любой пилот из пелотона, любой инженер, любой представитель команды — эта работа стала бы для неё воплощением профессионального счастья. Идеальный шторм журналистских возможностей: четыре дня в Монако, неограниченный доступ, источники информации, о которых можно только мечтать.

Мать, говорившая о сыне с той особенной интонацией, которая бывает только у женщин, вырастивших будущих чемпионов. Брат, чьи неосторожные намёки за ужином стоили больше, чем часы официальных интервью. И сам Шарль — раскрывшийся перед ней с такой стороны, с какой не видел его никто в паддоке. За эти четыре дня он дал ей материала на три больших расследования: его детство в Монако без привилегий, его отношения с отцом, его почти болезненная преданность Ferrari, его уязвимость после неудачной квалификации, его привычка грызть ноготь на большом пальце, когда он о чём-то глубоко задумывался, и то, как его глаза становились почти прозрачно-голубыми на вечернем свету, когда они гуляли по набережной.

Всё это лежало перед ней, превращённое в слова, абзацы, цитаты. Текст получался объёмным, живым, дышащим. Это была не очередная глянцевая похвала «принцу Монако», а портрет человека — со шрамами, сомнениями, внутренними демонами. Профессионально это было безупречно. Эмоционально...

Эмоционально это было катастрофой.

Потому что каждое слово, которое она печатала, заставляло её вспоминать. Как он смотрел на неё, когда говорил об отце. Как его пальцы сжимали её ладонь на набережной, когда он признался, что третье место на домашней трассе — это провал, который будет жечь его изнутри ещё месяц. Как пахло от него морем и сандалом, когда они стояли слишком близко у ограждения боксов Ferrari. И этот дурацкий жест с кепкой. И Лео, который, кажется, любил её больше, чем положено любить журналистку, пишущую разоблачительные статьи о его хозяине.

Амалия откинулась на спинку стула и провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. Кофе в кружке давно остыл, превратившись в горькую чёрную жижу. Волосы, собранные в небрежный пучок, выбились и падали на лицо, щекоча шею. Она выглядела так, как чувствовала себя — вымотанной, опустошённой и при этом странно взбудораженной.

— Чёрт бы тебя побрал, Леклер, — прошептала она в пустоту комнаты.

Проблема была не в том, что ей не хватало материала. Проблема была в том, что материала было слишком много. И слишком личного. Каждый абзац, который она писала, был пропитан тем, что произошло между ними в Монако. Тем, чего не должно было произойти. Тем, что не входило в условия пари.

Или входило? Она уже перестала понимать, где заканчивается игра и начинается реальность. В Имоле он сказал, что будет ждать. В Монако он ждал. И она... она позволила себе быть с ним. Позволила себе эти прогулки, эти разговоры, эти взгляды. Позволила себе почувствовать себя не врагом, не мишенью, не журналистом на задании, а просто... женщиной. Рядом с мужчиной.

А теперь она сидела и писала о нём статью. Используя всё, что он ей доверил.

Амалия резко выпрямилась и снова уставилась в экран. На секунду её палец завис над клавишей Delete. Одно движение — и весь текст исчезнет. Исчезнет доказательство того, что она использовала его доверие. Исчезнет повод для той самодовольной улыбки, которая уже рисовалась в её воображении.

Она почти физически видела эту улыбку. Шарль сидит где-нибудь в своей квартире в Монако, возможно, с Лео у ног, открывает её статью, читает — и ухмыляется. Потому что он знает. Он знает, что она не смогла остаться беспристрастной. Он знает, что каждое слово в этом тексте — признание. Признание того, что она видит его. Настоящего. И что это видение... ей нравится.

Эта мысль ударила под дых, выбивая воздух из лёгких.

— Ну уж нет, — процедила Амалия сквозь зубы, и в её голосе зазвенела знакомая сталь. — Не дождёшься.

Если он думает, что она напишет слащавый панегирик, полный восхищения и нежности, то он просто не знает Амалию Видаль. Она впустила его в свою голову дальше, чем следовало, но контроль над текстом она не потеряет.

Она снова склонилась к экрану, пробегая глазами по абзацам, и на губах появилась кривая усмешка, больше похожая на оскал. Она оставит всё. И тёплые воспоминания его матери. И трогательные признания брата. И даже тот вечер на набережной, когда он признался, что боится разочаровать призрак отца больше, чем разбить машину на скорости триста километров в час.

Но она добавит и другое.

Она напишет о его вспышках гнева, которые он так старательно скрывает за улыбкой «хорошего парня». О его почти патологическом перфекционизме, граничащем с саморазрушением. О моменте в квалификации, когда он, оставшись третьим, врезал кулаком по рулю так, что, наверное, до сих пор болят костяшки. О том, как он сбегает в себя, когда давление становится невыносимым, и как эта закрытость отгораживает его от команды в самые критические моменты.

Она создаст портрет. Правдивый. Честный. Без прикрас, но и без грязи. Живой.

Таким, каким она его теперь знала.

Амалия работала ещё три часа, не отрываясь от клавиатуры. Она перекраивала абзацы, добавляла детали, убирала лишнюю лирику, которая просачивалась в текст помимо её воли. Она боролась с каждой сантиментальной фразой, как с врагом, выкорчёвывая из текста всё, что могло выдать её истинное отношение.

Когда текст был готов, она перечитала его три раза. Получилось жёстко. Местами даже слишком, но честно.

Потом были правки от Стивена, который прислал всего два предложения в мессенджере: «Чёрт, Видаль. Это бомба». Потом финальное согласование, проверка фактов, расстановка акцентов. И наконец — момент истины.

Курсор замер над красной кнопкой «Опубликовать».

На экране ноутбука, в полумраке комнаты, подсвеченной лишь оранжевым светом уличного фонаря (она даже не заметила, как за окном стемнело), эти слова казались приговором. Или освобождением. Амалия смотрела на них и чувствовала, как в груди разрастается странное, тягучее чувство. Не триумф, не гордость. Что-то среднее между облегчением и сожалением.

Она вспомнила его лицо в ресторанчике в Имоле. Тогда, после гонки, когда он извинялся. Он смотрел на неё так, словно она была единственным настоящим в его мире, состоящем из скоростей, спонсорских контрактов и вечной погони за недостижимым идеалом.

А сейчас она сделает то, что умеет лучше всего — превратит его в текст. В контент. В материал для обсуждения в паддоке и на фанатских форумах.

— Прости, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается. К нему? К себе? К тому хрупкому, что начало зарождаться между ними?

Ответом была тишина. Только шум прибоя доносился сквозь открытое окно, смешиваясь с отдалёнными звуками вечерней Ниццы.

Амалия закрыла глаза, глубоко вздохнула — и нажала кнопку.

Экран моргнул, подтверждая публикацию. Статья ушла в мир. Теперь она принадлежала не ей, не ему, а всем. И обратной дороги не было.

Девушка откинулась на спинку стула и несколько минут просто сидела неподвижно, глядя в потолок, где играли блики от проезжающих машин. Ощущение было странным. Чистая совесть? Нет, с совестью как раз было всё сложно. Но профессиональное удовлетворение — да. Работа была сделана. И сделана, чёрт возьми, блестяще.

Но где-то глубоко внутри, под слоями цинизма, который она так старательно наращивала последние годы, зудела маленькая, противная мысль: «Он это прочитает. И всё поймёт. Всё, что ты не дописала. Всё, что ты пыталась скрыть между строк».

Амалия заставила себя не думать об этом. Она решительно захлопнула крышку ноутбука, подошла к окну и распахнула его шире, впуская в комнату солёный ночной воздух.

Где-то там, за огнями, на другой стороне залива, в сверкающем Монако, жил человек, о котором она только что рассказала миру всё. Или почти всё.

— Посмотрим, что ты теперь скажешь, Шарль, — тихо произнесла она, глядя на далёкие огни княжества, мерцающие на горизонте.

Она ещё не знала, что он скажет. И что это «потом» наступит намного быстрее, чем она ожидает.

27 мая, Монако.

Солнце клонилось к закату, разливая по гостиной Шарля тот самый золотистый свет, который бывает в Монако только в конце мая — мягкий, тёплый, почти осязаемый, как жидкий янтарь, разбавленный лазурью Средиземного моря. Из открытых окон тянуло солёным бризом и разогретым за день асфальтом, где-то внизу, в бухте Геркулеса, лениво перекликались яхты, готовясь к очередной ночной вечеринке, где шампанское будет литься рекой, а чужие люди — делать вид, что им не всё равно друг на друга. Этот город никогда не спал, но сейчас, в предсумеречный час, он казался почти мирным. Почти.

Шарль сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к белому кожаному дивану, и методично кидал Лео потрёпанного плюшевого зайца. Восьмой раз подряд. Такса приносила игрушку с энтузиазмом, достойным собаки, которая свято верит, что именно сейчас хозяин наконец оценит её талант и не кинет снова. Глупая, наивная, преданная. Единственное существо в этой квартире, которое не пыталось от него ничего получить.

— Молодец, — рассеянно похвалил Шарль, даже не глядя на пса. — Давай ещё раз.

Лео гавкнул, выражая полное одобрение плану, и замер в стойке, готовый к новому броску.

Тренировка утром была хорошей — он чувствовал мышцы, работали именно так, как надо, кардио выдавило из голову всю лишнюю муть. Потом обед с матерью, где она, как обычно, пыталась накормить его чем-то полезным и смотрела с той особенной тревогой, с которой матери во всём мире смотрят на взрослых сыновей. Короткий разговор с Артуром по телефону — младший брат всё ещё дулся после того, как Шарль отказался тащить его на какую-то вечеринку. Обычный день. Обычная жизнь. И вот теперь — блаженное ничегонеделание в компании единственного существа, которое никогда ничего от него не требовало.

Лео требовал только зайца. С этим можно было жить.

Телефон на журнальном столике вибрировал время от времени — уведомления из Инстаграма, пара сообщений от Ландо с дурацкими мемами, что-то от Пьера. Шарль не тянулся к экрану. Это могло подождать. Всё, что требовало его внимания, осталось на трассе, в гараже, в бесконечных брифингах и пресс-конференциях. Здесь, в этой комнате, существовал только он и Лео. И море за окном. И тишина, которая стоила дороже всех денег Монако.

Он уже собирался кинуть зайца в девятый раз, когда телефон снова завибрировал — коротко, сухо, одним из тех сигналов, которые он поставил на особые контакты.

На этот раз Шарль всё же покосился на экран.

Майк: «Видаль выложила статью. Поздравляю» — и ссылка.

Лео обиженно тявкнул: заяц так и не полетел.

Шарль замер, глядя на сообщение. В груди шевельнулось что-то странное — смесь предвкушения и раздражения, которую он испытывал перед стартом гонки, когда мотор уже прогрет, светофор вот-вот погаснет, и назад дороги нет. Только сейчас ставки были выше. Потому что это была не просто гонка. Это была она.

Видаль.

Два дня прошло после Монако. Два дня он гнал от себя мысли о ней, о том, что произошло, о том, как она смотрела на него в том ресторанчике, как её пальцы касались клавиш его рояля, как она смеялась, когда Лео лизнул её в нос. Два дня он убеждал себя, что всё это — часть игры. Часть пари. Часть большого плана по уничтожению этой наглой журналистки, которая посмела угрожать его репутации.

А теперь статья. Её статья о нём. После всего, что было.

Что она там написала? Использовала ли его признания? Вывернула ли наизнанку всё то, что он рассказал ей в минуты слабости? Или... или она сделала то, чего он боялся больше всего — написала правду?

Шарль протянул руку, взял телефон, разблокировал. Лео, поняв, что игра откладывается на неопределённый срок, тяжело вздохнул по-собачьи, улёгся мордой на лапы и приготовился ждать. Пёс знал: когда хозяин смотрит в экран с таким напряжённым лицом, лучше не мешать. Подождать. Быть рядом. Как Пьер. Как мама. Как все, кто умел просто быть рядом.

Статья открылась почти мгновенно. Заголовок ударил в глаза, крупно, жирно, безапелляционно:

«Шарль Леклер: Призраки Монако, красная клетка и обещание, написанное кровью»

Шарль хмыкнул. Обещание, написанное кровью. Звучало пафосно, театрально, почти смешно. Но почему-то внутри ёкнуло. Она умела цеплять, эта женщина. Чёрт бы её побрал, она умела цеплять с первой строки.

Он начал читать.

«Я пишу этот материал спустя три дня в Монако, и должна признаться в том, чего никогда не делала раньше: я ошиблась. Не в фактах — в них я не ошибаюсь никогда. Я ошиблась в человеке...»

Шарль почувствовал, как бровь непроизвольно поползла вверх. Ошиблась? Она? Амалия Видаль, железная леди паддока, которая никогда не признавала своих ошибок, которая шла по головам к своей правде, написала эти слова? О нём?

Он помнил ту первую статью. Тогда это бесило. Выводило из себя. Он хотел стереть её в порошок, уничтожить, заставить пожалеть о том дне, когда она решила связаться с ним.

А сейчас... сейчас он смотрел на эти строки и чувствовал странное удовлетворение. Она признала ошибку. Она. Та, которая никогда не ошибается в фактах. Та, кто смотрела на него в Мельбурне с таким презрением, будто он был насекомым под микроскопом.

Уголки губ дрогнули в усмешке. Приятно. Чёртовски приятно.

Он читал дальше, и усмешка становилась всё шире, но где-то внутри, под слоем самодовольства, начало зарождаться что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия.

«Наблюдая за Леклером три дня, я поняла одну важную вещь: публичный Шарль и частный Шарль — это два разных человека, которые живут в одном теле и ненавидят друг друга...»

Шарль фыркнул. Ну, допустим. Не ненавидят. Скорее... устали друг от друга. Публичный Шарль должен был улыбаться, когда хотелось рычать. Должен был быть милым, когда внутри всё кипело. Должен был раздавать автографы, когда хотелось закрыться в комнате и не видеть никого. Частный Шарль платил за это бессонными ночами и тишиной, в которой можно было сойти с ума.

«Частный Шарль — это человек, у которого в углу гостиной стоит белый рояль. Инструмент, который не вписывается в образ гонщика-плейбоя. Он садится за него, когда думает, что никто не видит. Играет Филиппа Гласса — минималиста, чья музыка строится на бесконечных повторяющихся нотах. Контроль, предсказуемость, тишина. В мире, где скорость измеряется сотнями километров в час, он ищет спасения в нотах, которые можно пересчитать по пальцам... Минимализм Гласса — это не просто музыка. Это отражение того, как работает его голова. Бесконечные повторения, в которых каждое следующее возвращение к теме — чуть другое, чуть глубже, чуть больнее. Как круги по трассе. Как годы в Ferrari»

Шарль замер.

Он смотрел на экран, но видел не буквы. Он видел тот вечер, когда она впервые вошла в эту комнату. Как она остановилась у рояля, провела пальцем по крышке, повернулась к нему и спросила: «Ты играешь?» Не «ты умеешь?», не «это твой?», а именно «ты играешь?». Будто для неё было очевидно, что инструмент не просто пылится в углу для интерьера.

Он помнил, как кивнул. Как она спросила, что именно. Как он, сам не зная зачем, сказал правду — «Гласс». И как она не рассмеялась, не скривилась, не спросила «кто это?». Она просто кивнула, будто это было самым нормальным ответом в мире.

А теперь она написала это. Про контроль и предсказуемость. Про круги по трассе и годы в Ferrari.

Он медленно поднял глаза и посмотрел на рояль в углу. Инструмент тускло поблёскивал в закатном свете, и вдруг показалось, что он смотрит на него с каким-то новым пониманием. Будто Амалия каким-то неведомым образом залезла к нему в голову, раскопала там то, что он сам от себя прятал, и вытащила на свет.

— Чёрт, Видаль, — выдохнул он одними губами.

Лео, почувствовав смену настроения, поднял голову и вопросительно тявкнул. Шарль машинально погладил пса, не отрывая взгляда от экрана.

«Вопрос о Жюле Бьянки я задала не сразу. Слишком личное, слишком болезненное. Но если ты хочешь понять Леклера, ты должна пройти через это...»

Рука сжала телефон так, что экран жалобно скрипнул. Лео заскулил и ткнулся мокрым носом в ладонь, пытаясь вернуть хозяина в реальность, но Шарль уже был там. В той ночи. В том разговоре.

Он помнил всё. Помнил, как смотрел в темноту за окном, потому что иначе смотреть на неё было невозможно — боялся, что не выдержит, сломается, покажет слишком много. Помнил, как слова выходили из него тягучими, болезненными комками, будто он отрывал от себя куски живой плоти и клал их перед ней на стол. Помнил, как она сидела напротив и слушала. Не перебивала. Не лезла с утешениями, от которых всегда хотелось заорать. Не говорила дурацких фраз вроде «всё будет хорошо» или «он гордился бы тобой». Она просто слушала. Смотрела на него этими своими карими глазищами и впитывала каждое слово.

«— Он был... моим крёстным. Но это слово ничего не значит. Он был... маяком...»

Шарль сглотнул. Ком в горле стал почти физическим, мешая дышать.

«— Аварию в Сузуке Леклер смотрел по телевизору. Сначала была надежда. Потом — кома. Месяцы в больнице. Он приходил, садился рядом, говорил с Жюлем. Говорил, потому что думал — а вдруг он слышит?»

Он помнил эту больницу. Помнил белые стены, запах антисептиков, тишину, которая была громче любого крика. Помнил, как сидел у кровати и рассказывал Жюлю о своих победах в картинге, о планах, о мечтах — потому что если говорить достаточно громко и достаточно долго, человек не может умереть. Это же работает так, да? Это же должно работать?

«— Не помогло. Когда позвонили и сказали... Всё внутри просто отключилось. Стало белым и пустым...»

— Не помогло, — повторил Шарль вслух, и голос предательски дрогнул.

Он моргнул. Раз. Второй. Картинка перед глазами расплылась, и он резко провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Нет. Только не это. Не сейчас. Не перед экраном телефона, не из-за статьи, не из-за неё.

Лео, почувствовав состояние хозяина, заскулил громче и полез на колени, требуя, чтобы его обняли, прижали, утешили. Шарль не сопротивлялся. Он притянул пса к себе, уткнулся лицом в мягкую рыжую шерсть и позволил себе одну минуту слабости. Всего одну. Просто чтобы перевести дух. Просто чтобы напомнить себе, что он не один. Что есть кто-то живой, тёплый, любящий, кто не требует объяснений.

Тишина в комнате стала густой, как мёд. Даже море за окном, казалось, замерло, уважая чужую боль.

Минута прошла. Шарль выпрямился, провёл ладонью по глазам — сухо, чисто, никакой влаги, просто усталость — и снова взял телефон. Надо было дочитать. Надо было знать, что ещё она вытащила на свет.

«Когда Жюль ушел, Леклеру было девятнадцать. Через год мир рухнул снова...»

Отец.

Шарль перелистнул — мысленно, пальцами — и впился глазами в следующие строки.

«О диагнозе отца — Эрве Леклера — семья узнала, когда Шарль был в Формуле-2. Неизлечимо. Месяц, может, меньше...»

Он помнил этот день. Помнил, как мама позвонила и сказала голосом, который пытался быть спокойным: «Приезжай, сынок». Как он летел через пол-Европы, сжимая в руках телефон и молясь всем богам, в которых не верил. Как вошёл в палату и увидел отца — осунувшегося, похудевшего, с глазами, в которых всё ещё горел тот самый огонь, который вёл его по жизни.

«— Эрве всегда обожал гонки. Болел за Ferrari с детства. Водил сына на картинг, возил на соревнования по всей Европе, вкладывал в него всё — время, деньги, веру...»

Шарль помнил те бесконечные поездки. Старый семейный автомобиль, термос с кофе, который мама заботливо упаковывала, и отец за рулём, рассказывающий о Шумахере, о Сенне, о том, как однажды он сам мечтал сесть за руль, но жизнь распорядилась иначе. «Ты сделаешь это за нас обоих, сынок», — говорил он. И Шарль верил. Он должен был сделать. Ради отца. Ради их общей мечты.

«— В тот момент Леклер был пилотом Формулы-2, в шаге от Формулы-1. Контракта ещё не было — только туманные переговоры, предварительные договорённости, ничего конкретного. И было невыносимо, физически больно думать, что отец может не застать осуществления их общей мечты...»

Телефон задрожал в руке. Или это рука дрожала? Шарль не мог понять.

«— Однажды, сидя рядом с больничной кроватью, глядя на осунувшееся лицо отца, Шарль сказал ему, что подписал контракт. С Формулой-1. С Ferrari. Именно с „Скудерией"...»

— Он... он был так счастлив, — прошептал Шарль в пустоту комнаты. — Его глаза, уже потускневшие от болезни и морфия, снова загорелись тем самым старым огнём.

Слова Амалии и его собственные воспоминания сплелись в один тугой клубок, который душил, не давая дышать.

«— Эрве умер через неделю, веря в то, что его сын будет гоняться за командой его мечты...»

— А я почти сразу пожалел, что соврал, — закончил Шарль фразу вместе с текстом. — Потому что контракта не было.

Он отложил телефон на пол. Не мог больше держать. Руки дрожали, и это бесило больше всего. Он — Шарль Леклер, пилот Ferrari, человек, который выжимает триста километров в час на мокрой трассе и не моргнет глазом — сидит здесь, в своей гостиной, и не может справиться с дурацкой дрожью в пальцах из-за того, что какая-то журналистка написала правду.

Лео, не дожидаясь приглашения, запрыгнул на колени и ткнулся носом в подбородок, требуя внимания, утешения, чего-то тёплого и живого. Шарль обнял пса, прижал к себе и сидел так несколько минут, позволяя себе просто дышать. Ровно. Глубоко. Как учил спортивный психолог. Как он делал перед каждым стартом, когда адреналин зашкаливал до предела.

Раз. Вдох. Два. Выдох. Три.

Постепенно пульс выровнялся, дрожь унялась, мир снова обрёл очертания.

Шарль выпрямился, провёл ладонью по глазам — сухо, чисто, всё под контролем — и снова взял телефон.

«— И тогда я поклялся себе. Я не просто попаду в Формулу-1. Я выиграю титул. Именно с этой командой. Не для него уже. Для себя. Чтобы эта ложь, которая подарила ему последнюю радость, превратилась в правду. Чтобы она чего-то стоила. Чтобы он не зря... верил...»

«Я смотрела на него и понимала: этот человек не просто гонщик. Он заложник. Заложник обещания, которое дал в семнадцать лет, не понимая до конца, во что ввязывается. Заложник лжи, которая стала единственной правдой, оставшейся у отца. Заложник красной машины, которая для него — не просто команда, а алтарь, на котором он готов сгорать год за годом...»

«Спрашивать его, почему он не уйдет, — все равно что спрашивать человека, почему он не перестанет дышать. Это его воздух, даже если этот воздух иногда отравлен неудачами»

Шарль перечитал этот абзац три раза.

Заложник. Алтарь. Воздух.

Она попала в точку. В самую суть, в которую он сам боялся заглядывать слишком глубоко. Потому что если признать это — придётся что-то менять. А он не знал, как. Не знал, сможет ли.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — прошептал он, глядя на экран.

Она вывернула его наизнанку. Написала то, что он сам боялся признать. Что он заложник. Что его жизнь — бесконечная попытка оправдать ложь, сказанную из любви. Что каждый его день — это гонка не за титулом, а за искуплением.

И самое страшное — она не осуждала. Она просто показывала. Как есть.

Шарль читал дальше, и с каждым абзацем внутри происходило что-то странное. Боль от воспоминаний об отце и Жюле никуда не делась — она всегда будет с ним, это он уже понял — но рядом с ней начало появляться что-то другое. Удивление. Уважение. И благодарность — глухая, невысказанная, но от этого не менее реальная.

«Утром перед квалификацией в квартире появилась Паскаль Леклер. Мать. С ножницами в руках. Я наблюдала за этой сценой со стороны, и, признаюсь, она задела меня сильнее, чем я ожидала... В эти полчаса за работой он не пилот Ferrari, не медийная фигура, не объект споров. Он просто сын, который доверяет свою голову матери. И в этом жесте — доверия, традиции, общей памяти — я увидела то, чего не увидишь в статистике. Корни. То, что держит его в реальности, когда все остальное летит в тартарары»

Шарль вспомнил то утро. Мама с ножницами, его старая привычка садиться на табуретку в кухне, чтобы она могла достать до макушки. Амалия, стоящая в дверях с этим своим взглядом — цепким, внимательным, но вдруг ставшим мягче, чем обычно, почти тёплым. Она видела. Она всё видела и запоминала. И, чёрт возьми, она поняла. Поняла, что значили эти полчаса тишины с мамой перед тем, как мир обрушится на него с экранов телевизоров и заголовками газет.

«Потом пришел брат. Артур Леклер, тестовый пилот той же команды. Младший, дерзкий, с хулиганским огоньком в глазах. Он подкалывал старшего, отвлекал, не давал уйти в себя. И в их перепалках чувствовалось то, чего не купишь ни за какие деньги — родная кровь, общее детство, память об отце, которую они делят на двоих»

Он усмехнулся, вспомнив, как Артур в тот день довёл его до белого каления какими-то дурацкими шутками, а потом они вместе ржали над этим за ужином. Маленький засранец. Но без него было бы невыносимо.

«Дружба с Пьером Гасли и Ландо Норрисом — не пиар-конструкция, как я думала раньше. Это настоящие отношения, в которых нет места расчету. — Если я долго не выхожу на связь, Пьер просто приезжает, — рассказывал Леклер. — Привозит еду, сидит молча рядом. Не лезет с разговорами. Не требует внимания. Просто есть. Потому что знает: иногда лучшее, что можно сделать, — просто быть рядом»

Здесь Шарль не выдержал и улыбнулся. Сквозь всё ещё саднящую боль в груди, сквозь ком в горле — улыбнулся широко и искренне. Потому что это была правда. Чистая, стопроцентная правда. Пьер и правда приезжал. Сидел молча. Просто был рядом. И Ландо доставал дурацкими мемами, заставляя улыбаться, когда улыбаться не хотелось.

И она это увидела. Записала. Сделала частью истории.

— Надо будет потом Пьеру скинуть, — пробормотал Шарль. — Пусть знает, что его тайные операции по спасению моей психики рассекречены.

«После гонки, когда пресса разошлась, а команда уехала, Леклер гулял по набережной с собакой. Обычный парень в худи, которого никто не узнавал в темноте. Смотрел на огни яхт в порту, молчал, иногда останавливался, чтобы Лео обнюхал очередной столб. В этом не было ничего героического. Просто человек, переживающий очередное поражение... Но в этом молчании на набережной я увидела то, что пыталась разглядеть три дня. Шарль не сдался. Он злился, да. Он был разочарован, безусловно. Но он не сдался»

Лео, словно почувствовав, что речь о нём, тявкнул и лизнул Шарля в щёку. Тот рассмеялся — негромко, хрипловато, но искренне.

— Она про нас написала, малыш, — сказал он псу, почесывая его за ухом. — Теперь весь мир знает, какой ты важный.

«Именно это отличает чемпионов от хороших пилотов. Не количество побед. А способность вставать после падений...»

— Способность вставать, — повторил Шарль.

Она не льстила. Она не говорила, что он чемпион. Она говорила, что у него есть то, что нужно. Та самая способность. И от этого признания — не от фанатов, не от прессы, не от команды, а от неё, от человека, который начал сезон с уничтожающей статьи о нём — в груди разлилось что-то тёплое. То, чему он не хотел давать названия.

«Перед отъездом я смотрела, как он стоит у подъезда с собакой на руках. Огни Монако гасли один за другим. Ночь забирала город, оставляя только силуэты яхт в порту и темноту моря за ними...»

«Леклер продолжает. Не ради денег, не ради славы, не ради рекордов. Ради памяти тех, кто в него верил. Ради обещания, которое он дал почти десять лет назад и которое до сих пор держит. И в этом — его сила. И его проклятие»

Статья закончилась. Экран погас, погружаясь в режим ожидания, и в комнате снова стало тихо. Только море шумело за окном да Лео посапывал на коленях.

Шарль сидел неподвижно, переваривая прочитанное. Мысли метались в голове, цепляясь друг за друга, создавая хаос.

Она увидела его. Настоящего. Не того, кого показывают камеры, не того, кого любят фанаты, не того, кого боятся соперники. А того, кто сидит в темноте с собакой, играет на рояле, когда никто не видит, и до сих пор не может простить себе ложь, сказанную умирающему отцу.

И она написала об этом. Не с жалостью, не с осуждением, а с каким-то... пониманием. Глубоким, почти интимным пониманием, от которого становилось одновременно тепло и неловко.

— Чёрт, Видаль, — выдохнул он в тишину.

Перед глазами пронеслись все их встречи за этот сезон.

Мельбурн. Её дерзкий вопрос на пресс-конференции. Его попытка запугать. Её жёсткий отпор. Тогда она была врагом. Угрозой. Целью.

Шанхай. Стена, пари, её насмешливый взгляд. «До конца сезона я заставлю тебя влюбиться». Идиот. Какой же он был идиот, когда предлагал это. Думал, что играет с ней. А оказалось...

Бахрейн. Пустыня, гоночная машина, её счастливое лицо за рулём. И ужин, когда она вытянула из него информацию о Сайнсе, а он позволил себя использовать. Злился тогда. Бесился. Но где-то внутри уже тогда появилось уважение. Она была умна. Чёртовски умна.

Джидда. Пляж, бутылочка, откровения. Жюль. Отец. Она слушала и не перебивала. А потом ночное купание, первый поцелуй... Шарль мотнул головой, прогоняя воспоминание. Не время.

Майами. Падел, ревность, купание в океане. Его признание, что план провалился. Тогда он впервые сказал это вслух — себе, ей. Что чувства стали настоящими. Что он проиграл.

Имола. Ссора, примирение, ужин в старом городе. Его обещание ждать. И её лицо — растерянное, испуганное, но такое живое.

Монако. Четыре дня, которые перевернули всё. Мама, Артур, Лео, рояль, прогулки по набережной, ужины, разговоры до глубокой ночи. Она была везде. В каждой щели его жизни, которую он обычно так тщательно оберегал от посторонних.

А теперь это. Статья, которая доказывала то, что он уже знал, но боялся признать.

Она не просто журналист. Не просто враг. Не просто цель пари.

Она... Шарль оборвал мысль на полпути. Не сейчас. Не здесь. Не надо додумывать то, что потом придётся объяснять.

Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, где жили Жюль и отец, поселилось что-то новое. Что-то, связанное с ней. С Амалией. С её карими глазами, язвительным языком и умением видеть то, что другие не замечали.

— Ладно, — сказал он вслух, сам не зная, кому адресованы эти слова. — Допустим, ты меня удивила.

Он посмотрел на телефон. Надо что-то делать. Надо как-то реагировать. Написать? Позвонить? Промолчать?

Лео тявкнул, напоминая о себе, и Шарль машинально погладил пса, но мысли были далеко. О ней. О том, что она сейчас чувствует. О том, ждёт ли она его реакции так же, как он ждал её статьи.

— Соберись, Леклер, — приказал он себе. — Это всего лишь журналистка. Всего лишь статья. Всего лишь...

Он не договорил. Потому что врать самому себе было глупо. Она была не «всего лишь». Она была той, кто залез к нему в душу и устроил там перестановку. И теперь от этого никуда не деться.

Шарль взял телефон, набрал сообщение. Пальцы двигались сами, слова рождались где-то в глубине, минуя фильтры и барьеры. Он не думал, не анализировал, не выстраивал стратегию. Просто писал.

Шарль: «Зайка, прочитал статью. Даже не знал, что я такой глубокий человек»

Отправил и замер. Слишком легко. Слишком панибратски. После всего, что она написала, после всей этой боли, которую она вытащила на свет, он отвечает шуткой?

Но что-то подсказывало: она поймёт. Потому что они всегда говорили на одном языке. Даже когда ненавидели друг друга.

Ответ пришёл почти мгновенно. Амалия, кажется, тоже ждала. Или просто сидела с телефоном в руках, прокручивая в голове то же, что и он.

Амалия: «Вау, Леклер. Рада, что помогла тебе разобраться в себе. Могу выставить счёт за сеанс психотерапии»

Шарль фыркнул. Язва. Какая же она язва.

Но на лице сама собой появилась улыбка. Широкая, искренняя, та самая, которую обычно приберегают для подиумов и близких друзей. Лео, заметив смену настроения хозяина, радостно забил хвостом по полу.

Она не злилась. Она не отгораживалась. Она подыгрывала. И это, чёрт возьми, было приятно.

Шарль: «Лео скучает по тебе. Всё ждёт, когда ты придёшь»

Он посмотрел на пса, который при слове «Лео» навострил уши и уставился на хозяина с надеждой.

— Прости, дружище, — шепнул Шарль. — Она пока не придёт.

Телефон завибрировал.

Амалия: «Тоже скучаю по этому мальчику Надеюсь, увидимся с ним в паддоке»

Шарль усмехнулся. Скучает по Лео. По собаке. Умный ход, Видаль. Свести всё к безопасному, к тому, что не требует обязательств. Крыса.

Но он не собирался отпускать её так легко. Не после этой статьи. Не после того, как она вывернула его наизнанку, а он поймал себя на том, что ему это... понравилось. Нет, не понравилось. Зацепило. Оставило след.

Шарль: «А с его хозяином?»

Отправил и замер. Слишком прямо. Слишком откровенно. Но отступать было поздно.

Пауза. Секунда, две, три. Лео, почувствовав напряжение, ткнулся носом в руку.

Телефон завибрировал.

Амалия: «А с его хозяином меня больше ничего не связывает. Статью я написала лучше некуда, значит наши пути расходятся :)»

Шарль замер. Улыбка сползла с лица.

Пути расходятся?

Смайлик в конце делал сообщение похожим на шутку, но Шарль слишком хорошо изучил Амалию за этот сезон. Она не шутила такими вещами. Она говорила серьёзно. Или проверяла его. Или... или она действительно решила, что после такой статьи их история закончена?

В голове пронеслись все их разговоры, все взгляды, все моменты, когда между ними проскакивало что-то большее, чем игра. Не может быть, чтобы она просто так отрезала. Не может быть, чтобы эти четыре дня в Монако ничего для неё не значили.

Но пари...

Пари всё ещё действовало. Формально. До конца сезона. Или пока один из них не влюбится.

Шарль посмотрел на сообщение ещё раз. «Пути расходятся». Смайлик. Как отсечение. Как точка в конце предложения.

В груди заскребло знакомое чувство — то самое, которое он испытывал, когда терял позицию на последнем круге. Потеря контроля. Потеря того, что уже считал своим.

И это бесило. Потому что он не должен был ничего считать своим. Она была врагом. Целью. Раздражающим фактором. А теперь... теперь она стала чем-то большим, и он понятия не имел, когда это произошло.

— Чёрт, — выдохнул Шарль, проводя рукой по лицу.

Лео заскулил, чувствуя настроение хозяина.

— Всё нормально, малыш, — автоматически ответил Шарль. — Разберёмся.

Он снова посмотрел на экран. Не мог позволить ей просто так уйти. Не после всего. Не после того, как она написала эту статью, которая доказала, что она видит его лучше всех. Не после того, как он впустил её в свою жизнь. Не после того, как понял, что без неё... нет, не пусто. Просто скучно. Просто пресно. Просто как гонка без риска.

И дело было не в пари. Дело было в ней. В этой невыносимой, язвительной, умной женщине, которая умудрилась пробить его броню, даже не пытаясь.

— Ты сама напросилась, Видаль, — пробормотал он, набирая сообщение.

Пальцы забегали по экрану.

Шарль: «Ну же, Видаль, ты же не забыла про наш спор? Если в Монако я ничего не приготовил, это не значит, что дальше нас ничего не ждёт. Или ты уже в меня влюбилась?»

Отправил и замер. Сердце колотилось где-то в горле. Слишком прямо. Слишком рискованно. Но отступать было некуда. И потом, это же она. Она любила риск. Она поймёт.

Ответ пришёл не сразу. Шарль смотрел на экран, сжимая телефон так, что костяшки побелели. Лео, чувствуя напряжение хозяина, тихонько заскулил и ткнулся носом в бок.

Амалия: «Почему влюбилась?»

Он выдохнул. Она не отрезала. Она спросила. Значит, ещё есть игра. Значит, не всё потеряно.

Шарль: «Видаль, как же условия нашего спора? Расходимся только если ты в меня влюбляешься или в конце сезона»

Пауза. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Сердце колотилось где-то в ушах.

Амалия: «Рада, что с памятью у тебя всё хорошо. Тогда увидимся в Испании»

Шарль откинулся на диван и выдохнул так, будто только что финишировал на подиуме после сложнейшей гонки. Лео, поняв, что опасность миновала, радостно залаял и ткнулся мокрым носом в лицо.

— Увидимся в Испании, — повторил Шарль вслух, и на губах заиграла та самая хищная улыбка, которую обычно приберегали для соперников на трассе. — Ну держись, Видаль. Барселона будет жаркой.

Он посмотрел на закат за окном, на море, на огни зажигающихся яхт, и вдруг понял, что давно не чувствовал себя таким... живым. Таким взбудораженным. Таким голодным до чего-то, кроме побед.

Она вывела его из равновесия. Она заставила чувствовать. И это бесило. И это заводило. И это было лучше, чем любая гонка.

— Ладно, — сказал он Лео, который смотрел на него с обожанием. — Похоже, мы вляпались по полной.

Лео гавкнул, выражая полное одобрение, каким бы ни было это «вляпались».

А Шарль снова посмотрел на телефон, на сообщение от Амалии, и улыбнулся уже по-настоящему.

— Испания, — прошептал он в наступающие сумерки. — Посмотрим, кто кого.

И в этой улыбке не было ни капли нежности. Только азарт. Только вызов. Только предвкушение битвы с достойным противником.

Потому что признавать свои чувства? Влюбляться? Сходить с ума по женщине? Ну уж нет. Это не для него.

Он просто хотел выиграть. Выиграть пари. Выиграть её. Выиграть этот сезон.

А остальное... остальное неважно.

Лео радостно тявкнул, требуя зайца, и Шарль, рассмеявшись, запустил игрушку через всю комнату. Пёс метнулся за ней, счастливый, что хозяин наконец-то вернулся к нормальной жизни.

Шарль смотрел на него и думал о том, что скоро Барселона. А значит, скоро он снова увидит её. Эту невыносимую женщину с карими глазами и острым языком.

И он был готов.

28 мая, Ницца.

Утро в Ницце выдалось таким, каким его рисуют на открытках для туристов, которые никогда здесь не жили, — лазурное небо, солнце, уже успевшее набрать силу, но ещё не превратившее город в раскалённую сковородку, и море, которое переливалось всеми оттенками синего у подножия холма. Амалия стояла на пороге родного дома с видом на море, с террасой, увитой плющом, с маленьким садиком, где росли оливковые деревья и кусты роз, за которыми Джорджина ухаживала так же трепетно, как когда-то за своими детьми.

Сегодня был один из тех редких дней, когда время принадлежало только ей. Статья ушла в мир, отзывы ещё не успели долететь до её радара, до вылета в Барселону оставалось два дня, и целых сорок восемь часов можно было просто... быть. Не Амалией Видаль, журналисткой-разоблачительницей из Paddock Pulse. Не той, кто вскрывает чужие раны и выворачивает наизнанку чужие души. Просто Ами — дочерью, сестрой, девочкой, которая когда-то бегала по этим улицам с разбитыми коленками и вечно растрёпанными кудрями.

Мама позвонила вчера вечером. Голос в трубке звучал так, будто Джорджина Видаль выиграла в лотерею, хотя на самом деле она просто наконец-то загоняла обоих детей в одну клетку.

«Камиль приехал! На целую неделю! Амалия, ты должна быть завтра. Я приготовлю паэлью. Твою любимую. С морепродуктами. И тот салат с помидорами, который ты обожала в детстве. И не смей отказываться!»

Амалия и не собиралась отказываться. После Монако, после четырёх дней, проведённых в постоянном напряжении, после статьи, которая стоила ей бессонных ночей и нескольких седых волос (она нашла их утром, рассматривая себя в зеркале), ей отчаянно хотелось чего-то простого. Настоящего. Того, что не требовало бы анализа, стратегий и защиты.

Она поднялась по каменным ступеням к крыльцу, и сердце забилось чаще — не от страха, а от того предвкушения, которое бывает только при возвращении домой. От того щемящего чувства, когда знаешь: сейчас откроется дверь, и ты снова станешь маленькой.

Дверь распахнулась раньше, чем она успела постучать.

— Амалия! Mi cielo!переводится с испанского языка как «мое небо» или «мои небеса». В повседневном общении это одно из самых популярных ласковых обращений к близкому человеку (партнеру, ребенку или другу).

Джорджина Видаль стояла на пороге, раскинув руки для объятий, и в этом жесте, в этой позе было всё — вся её натура, вся её душа. Женщина с огнём андалузской крови в жилах и стальной, несгибаемой волей, которая когда-то вытащила Амалию со дна отчаяния, сейчас смотрела на дочь с такой любовью, что у той перехватило дыхание.

Мама почти не изменилась за эти месяца. Та же копна тёмных, тронутых сединой волос, собранных в небрежный пучок. Те же карие глаза — пронзительные, живые, видящие насквозь. Та же быстрая, порывистая улыбка, от которой вокруг глаз собирались лучики морщин. Она была одета в простую льняную рубашку и широкие брюки, на ногах — старые сандалии, в которых она возилась в саду. И пахло от неё домом — оливковым маслом, розмарином и ещё чем-то неуловимо родным, что невозможно купить ни в одном магазине.

Амалия шагнула в объятия и на секунду закрыла глаза.

Это было похоже на возвращение в гавань после шторма. Мамины руки — сильные, тёплые, уверенные — сжимали её так, будто она боялась, что дочь снова исчезнет, растворится в своей взрослой жизни, полной перелётов и скандальных статей. И Амалия позволила себе эту секунду слабости. Прильнула, вдохнула знакомый запах, позволила напряжению последних месяцев хоть немного отпустить.

— Мам, ну всё, задушишь, — выдохнула она, но в голосе не было ни капли протеста, только тепло.

— Надо будет — задушу, — Джорджина наконец отстранилась, но не отпустила, а взяла лицо дочери в ладони и вгляделась пристально, цепко, как умела только она. — Худая, бледная. Опять не спишь?

— Сплю, — соврала Амалия с лёгкостью, отточенной годами.

— Врёшь, — отрезала мать без тени сомнения. — Я твои глаза вижу, mi cielo. Под ними такие круги, что хоть на выставку вешай.

— Мам...

— Ладно, — Джорджина махнула рукой, но взгляд остался тревожным. — Потом поговорим. Проходи. Камиль уже приехал.

Амалия не стала ждать второго приглашения. Она влетела в дом — и время словно сжалось, отмоталось назад, в те годы, когда они с братом носились по этому коридору, устраивая гонки на скорость.

Гостиная встретила её знакомым уютом. Мама обставила дом с той особенной эклектикой, которая бывает только у людей, впитавших несколько культур: старинный французский комод соседствовал с яркими андалузскими панно, на полках теснились книги на трёх языках, а из кухни тянуло тем самым запахом, который Амалия любила больше всего на свете — чеснок, шафран, морепродукты и мамина любовь, приправленная щепоткой базилика.

Камиль сидел на диване, уткнувшись в телефон, и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала для успешных стартаперов — модная небрежность, дорогая, но не кричащая одежда, лёгкая щетина и взгляд человека, который привык просчитывать риски. Услышав шаги, он поднял голову, и его лицо расплылось в той самой улыбке, которая когда-то сводила с ума пол-лицея.

— Ами!

Он подскочил с дивана и через секунду уже сжимал её в объятиях — крепких, мужских, но бережных, будто она всё ещё была той мелкой девчонкой, которую он когда-то водил за руку в школу.

— Подросла, мелкая, — прошептал он ей в макушку.

Амалия фыркнула и отстранилась, закатывая глаза — жест, отточенный годами общения с братом.

— Очень смешно. Я выше тебя на каблуках.

— На каблуках не считается, — парировал Камиль, но глаза его сияли. — мы не виделись пару месяцев, а ты всё такая же...

— Красивая? Умная? Гениальная? — подсказала Амалия.

— Наглая, — закончил он и рассмеялся.

Амалия окинула его взглядом и заметила то, что упустила в первую секунду. Волосы. Его кудрявые волосы, которые в детстве вечно торчали в разные стороны, отросли до плеч и теперь лежали мягкими волнами, обрамляя лицо. Она протянула руку и потрепала его по макушке, как делала в детстве, когда хотела его подразнить.

— мы не виделись пару месяцев, — повторила она за братом, — а твои волосы так отросли. Я завидую. У меня так кудри не ложатся, вечно пушатся.

Камиль картинно зализал волосы назад, принимая позу модели с подиума.

— Ну конечно, я же собрал все лучшие генетические качества этой семьи. Тебе, мелкая, досталось то, что осталось.

— Камиль! — голос матери раздался за спиной так внезапно, будто Джорджина материализовалась из воздуха. Она стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и смотрела на них с притворной строгостью. — Вы оба у меня самые красивые. А теперь мойте руки и быстро за стол. Будем обедать как раньше. Всей семьёй.

Это «как раньше» отозвалось в груди Амалии чем-то тёплым и одновременно щемящим. Как раньше — это когда папа был жив. Когда они собирались по воскресеньям за большим деревянным столом, который достался маме от бабушки, и ели то, что Джорджина готовила с утра. Когда Камиль дразнил её, пряча игрушки, а она бегала жаловаться. Когда мир был простым и понятным.

Сейчас папы не было. Но стол остался. И мама. И брат. И эта традиция собираться вместе, которую Джорджина хранила как зеницу ока, наперекор всем жизненным бурям.

Амалия задержалась на секунду в дверях кухни, впитывая картину целиком. Стол, накрытый льняной скатертью в синюю полоску. Мамина любимая керамика — грубоватая, ручной работы, привезённая когда-то из Испании. Центральное блюдо с паэльей, от которой поднимался пар, пахнущий шафраном и морем. Салат с помидорами, базиликом и оливковым маслом — тот самый, который она обожала в детстве. Хлеб в плетёной корзине. Бутылка холодного белого вина, уже открытая, чтобы подышало.

Камиль уже плюхнулся на своё привычное место — напротив окна, откуда открывался вид на сад. Амалия села рядом с матерью, как делала всегда, с самого детства.

— Ну, с возвращением домой, — Джорджина подняла бокал, и в её глазах блестели слёзы, которые она даже не пыталась скрыть. — За то, чтобы мы чаще собирались вот так.

— За семью, — поддержал Камиль.

— За семью, — эхом отозвалась Амалия.

Вино было лёгким, чуть терпким, идеально подходящим к паэлье. Амалия закрыла глаза, пробуя рис — мама готовила его именно так, как учила её бабушка в Андалусии: чуть недоваренный, с хрустящей корочкой на дне, которую дети вечно делили между собой.

— Боже, мам, это божественно, — простонала она, отправляя в рот очередную ложку.

— Знаю, — без ложной скромности ответила Джорджина. — Я же твоя мать. Я всё делаю божественно.

Камиль фыркнул в бокал.

— Скромность — не твоя добродетель, ма.

— А зачем мне скромность? — Джорджина картинно повела плечом. — Я красивая, умная, готовлю лучше всех в Ницце, вырастила двух гениальных детей. Скромность для тех, кому нечем гордиться.

Амалия рассмеялась — впервые за долгое время так легко, без задней мысли, без анализа. Смех вышел из груди сам, освобождая что-то зажатое внутри.

Они ели и болтали о пустяках. О новом соседе мамы, который слишком громко стрижёт газон по утрам. О проекте Камиля, который вот-вот должны были купить крупные инвесторы. О том, что Амалии пора бы уже завести нормальную жизнь, а не мотаться по миру с этими сумасшедшими гонщиками (это мама, конечно, не могла не вставить). Обычные разговоры. Простые. Домашние.

И в какой-то момент Амалия поймала себя на мысли, что сидит и улыбается. Просто так. Без причины. Потому что здесь, за этим столом, с этими людьми, она была не журналисткой, не разоблачительницей, не той, кто должна постоянно доказывать свою состоятельность. Она была просто Ами. Младшей сестрой. Дочерью. Девочкой, которую любят.

— Камиль, а как Оливия поживает? — спросила мама, подкладывая сыну ещё одну порцию паэльи. — Давно не слышала о ней.

Камиль на секунду замер с вилкой в руке, прожевал мясо и пожал плечами с деланой небрежностью.

— Ммм... Мы не сошлись взглядами на будущую жизнь.

Он улыбнулся — той самой миловидной улыбкой, которая должна была убедить всех, что всё в порядке, ничего серьёзного, просто разошлись и разошлись.

Джорджина нахмурилась.

— Да что ты? Сынок, а не кажется тебе, что пора остепениться? Подумать о семье? Тебе уже двадцать девять, между прочим. В моём возрасте я уже вас двоих родила.

Камиль заметался взглядом по столу в поисках спасения. Он ненавидел эти разговоры. Ненавидел, когда мать заводила шарманку про женитьбу, внуков, «нормальную жизнь». И сейчас ему отчаянно нужен был громоотвод.

— Ой, Амалия! — воскликнул он с театральным энтузиазмом, резко поворачиваясь к сестре. — Стивен рассказал, что ты четыре дня работала с каким-то гонщиком Формулы-1. Написала статью, которая просто взорвала интернет! — он изобразил взрыв руками, активно жестикулируя, чтобы привлечь внимание матери. — Расскажи нам про свою работу. Мы так мало о ней знаем.

Он подпёр подбородок локтем и захлопал глазами, изображая предельное внимание. Амалия прекрасно видела этот манёвр — брат пользовался им с детства, когда нужно было перевести стрелки. И каждый раз это срабатывало.

— М? — мама действительно повелась, переключая внимание на дочь. — Ами, действительно. Как твоя работа? Я читаю твои статьи иногда, но ничего не понимаю в этих ваших машинках. Расскажи сама.

Амалия метнула в брата убийственный взгляд, который должен был означать «я тебе это припомню», но Камиль только ухмыльнулся в ответ, довольно потирая руки. Спасён.

— Да как, — Амалия пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Как обычно. Летаю на гран-при, общаюсь с пилотами, пишу статьи. Ничего интересного.

— Ничего интересного? — Камиль притворно возмутился. — Ты четыре дня тусовалась с каким-то знаменитым гонщиком в Монако, и это ничего интересного? Давай, колись. Какой он? Красивый? Наглый? Влюбился в тебя с первого взгляда?

— Камиль! — осадила его мать, но в глазах у неё горело неподдельное любопытство. — Не лезь к сестре. Хотя... Амалия, а он действительно красивый? На фотографиях в интернете вроде симпатичный.

Амалия закатила глаза.

— Мам, это рабочие отношения. Я брала у него интервью. Всё.

— И всего-то? — Камиль изогнул бровь. — А что за статью ты написала? Стивен сказал, там какие-то личные откровения. Про смерть друга, про отца...

— Камиль! — теперь уже Амалия повысила голос. — Хватит допрашивать. Это моя работа. Ты же не рассказываешь мне про каждый свой стартап в деталях.

— Рассказываю, — парировал брат. — Ты просто не слушаешь.

— Потому что это скучно.

— А твои гонки — нет?

— Мальчики и девочки, — Джорджина подняла руки, останавливая перепалку. — Прекратите. Мы за столом. Амалия, я так рада, что ты нашла себя. Правда. Путешествуешь, занимаешься тем, что нравится, — в её глазах появилась та самая теплота, от которой у Амалии всегда щемило сердце. — Какая страна следующая?

— Испания, — коротко ответила Амалия, надеясь, что это не вызовет новой волны вопросов.

Но мать просияла.

— Да что ты! Это же можно бабушку навестить! Ты уже созванивалась с ней?

— Да, — Амалия улыбнулась, вспоминая тот разговор. — Буду у неё жить. Должна была в отеле, но вы же её знаете. Сказала: «Моя внучка не будет тратить деньги на какие-то гостиницы, когда у меня три спальни пустуют. И не смей спорить!»

— Это похоже на Амелию, — рассмеялась Джорджина. — Камиль, а может, и мы слетаем? Давно бабушку не видели. Составим компанию?

— А когда? — Камиль задумался, прикидывая график.

— Ну, гран-при первого июня, — Амалия включилась в планирование. — Я туда лечу тридцатого по работе. Но думаю останусь на пару дней после.

— Вообще можно на пару дней вырваться, — Камиль кивнул своим мыслям. — Ами, а билеты на гонки можно достать? Я бы с удовольствием посмотрел, что это вообще такое. Ма, а ты?

— Ой, это не для меня, — Джорджина махнула рукой. — Я лучше с бабушкой посижу, вина выпью. А вы идите, развлекайтесь.

— Билеты вряд ли, — Амалия покачала головой. — Их распродают ещё за год до гонки. Но я спрошу у Стива. Думаю, он сможет сделать для тебя пропуск. Пресс-аккредитацию или что-то вроде того.

— Люблю тебя, — Камиль чмокнул воздух в её сторону. — Ты лучшая сестра на свете.

— Я твоя единственная сестра на свете.

— И поэтому тоже лучшая.

Они ещё долго сидели за столом. Потом переместились в гостиную с кофе и десертом — маминым фирменным чизкейком с лимоном. Камиль рассказывал о своих стартапах, о Женеве, о том, как швейцарцы сводят его с ума своей пунктуальностью. Мама жаловалась на соседа с газонокосилкой и на то, что оливки в этом году плохо уродились. Амалия слушала, вставляла редкие комментарии и чувствовала, как внутри разливается тепло.

В какой-то момент Камиль включил музыку — старые испанские песни, которые они слушали в детстве, когда приезжали к бабушке. Мама тут же пустилась в пляс, пританцовывая с чашкой кофе в руках. Камиль хохотал и снимал её на телефон. Амалия смотрела на них и думала о том, как же мало ей всего этого не хватало.

Они говорили обо всём и ни о чём. О том, как Камиль в детстве боялся темноты и спал с включённым светом до десяти лет (он покраснел и попытался возражать). О том, как Амалия разбила мамину любимую вазу и свалила на кота, хотя кота у них никогда не было. О том, как папа водил их в горы и они жарили сосиски на костре, а потом шёл дождь, и они мокрые, счастливые, бежали к машине.

Воспоминания накатывали волнами — тёплыми, чуть горькими, но такими родными.

Идиллия длилась ровно до того момента, как телефон Амалии, лежащий на журнальном столике, завибрировал короткой, деловой вибрацией.

Она покосилась на экран. Стивен.

Сердце почему-то ёкнуло. Стив звонил редко и только по делу. А если звонил в выходной, значит, случилось что-то, что не могло подождать до понедельника.

— Извините, — сказала Амалия, поднимаясь. — Надо ответить.

— Работа? — понимающе кивнула мама.

— Работа.

Амалия вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, и приняла вызов.

— Амалия, ты давно заходила в сеть? — голос Стивена звучал резко, без привычных предисловий.

— Привет, Стив, — она нахмурилась. — Нет. Заехала к маме, некогда было. А что случилось?

— Отлично, — выдохнул он, и в этом выдохе ей послышалось облегчение. — Ты в пятницу в Испанию?

— Да, — Амалия уже начала нервничать. — Стив, что происходит? Говори прямо.

— Ничего такого, с чем мы не справимся, — слишком быстро ответил он. — Я скину тебе пару ссылок. Никак не реагируй, слышишь? Вообще никак. Ни лайков, ни комментариев, ни репостов. Просто посмотри, потом перезвони мне, и мы всё решим. Поняла?

— П... поняла, — выдавила Амалия, но в трубке уже раздались гудки.

Она замерла в коридоре, глядя на погасший экран. В груди разрасталось знакомое, тоскливое чувство — предчувствие беды. То самое, которое появлялось перед тем, как жизнь делала очередной кульбит.

Руки слегка дрожали, когда она открывала сообщение от Стива. Первая ссылка. Вторая. Третья.

Она нажала на первую.

Экран загрузился, и Амалия почувствовала, как земля уходит из-под ног.

На фотографии была она. В футболке Шарля — той самой, которую он одолжил ей в один из дней в Монако. В руках — поводок Лео, который радостно тянул её вперёд. Рядом — Шарль, смотревший на неё с той особенной улыбкой, от которой у Амалии до сих пор подкашивались колени.

Она листнула дальше.

Вторая фотография. Та, где она обнимает его после встречи с Максом Ферстаппеном. Тогда, в Монако, когда он организовал для неё эту встречу, она в порыве благодарности действительно его обняла. Это была секунда. Мгновение. Но чей-то телефон зафиксировал его навсегда.

Третья. Она сидит в моторхоуме Ferrari. В кепке. Его кепке. Той самой, которую он нахлобучил на неё во второй день, когда они приехали на трассу.

А под фотографиями — пост. Амалия впилась глазами в текст, и каждое слово врезалось в сознание, как раскалённое тавро.

f1inside_news Так вот какие тайны скрывал Шарль Леклер в Монако! Пока все думали, что гонщик Ferrari готовится к домашнему этапу, он развлекался с симпатичной журналисткой из Paddock Pulse. Три дня вместе, прогулки с собакой, личные вещи, доступ в моторхоум — и это только то, что попало в объектив. Интересно, сколько всего осталось за кадром? Девушку зовут Амалия Видаль, и именно она написала ту самую сенсационную статью о Леклере, которую все обсуждают последние два дня. Совпадение? Конечно нет. Похоже, наш принц нашёл не только способ расслабиться перед гонкой, но и способ подправить свой образ в прессе. Умный ход, Шарль. Очень умный. А нам остаётся гадать: это реальный роман или просто взаимовыгодное сотрудничество? Делитесь мнением в комментариях!

Амалия перечитала пост три раза.

Сначала слова просто скользили по поверхности, не проникая внутрь. Потом начали врезаться. Каждое. Отдельное. Слово.

«Развлекался с симпатичной журналисткой».

«Способ подправить свой образ».

«Взаимовыгодное сотрудничество».

И ни слова о ней как о профессионале. Ни слова о её таланте, о её работе, о том, что статья, которую все обсуждают, — результат её труда, её умения слушать и видеть. Только «симпатичная журналистка». Только приложение к Леклеру. Только декорация в его личной жизни.

В ушах зашумело.

Это было хуже, чем если бы её назвали проституткой. Это было обесценивание всего, чего она добилась. Всех бессонных ночей, всех скандалов, всех статей, которые она писала кровью и потом. Всё, что она построила за последние годы — репутацию, имя, уважение коллег — всё это сейчас рассыпалось в прах под тяжестью трёх фотографий и одного грязного поста.

Её не будут воспринимать всерьёз. Никогда больше.

Каждая её статья, каждый успех, каждый профессиональный взлёт — всё будет объясняться просто: «А, это та, которая спит с Леклером». «А, это ей парень-гонщик помогает». «А, это она через постель пролезла в Paddock Pulse».

Джон когда-то сделал из неё приложение к своему кошельку. Красивую куклу, которая должна была улыбаться и молчать. И она ушла от этого, сбежала, переродилась в ту, кем стала сейчас — самостоятельную, сильную, уважаемую.

А теперь этот пост.

Теперь Шарль.

И пусть между ними ничего не было в том смысле, который вкладывали эти грязные комментаторы — ну, почти ничего, если не считать поцелуев, объятий, этих чёртовых взглядов, от которых у неё подкашивались колени — миру было плевать. Мир видел фотографии. Мир делал выводы. Мир вешал ярлыки.

Она снова становилась «девушкой пилота». Не журналисткой. Не Амалией Видаль. А просто трофеем. Трофеем Шарля Леклера.

— Нет, — выдохнула она одними губами. — Нет, нет, нет...

Руки задрожали сильнее. Телефон выскользнул и с глухим стуком упал на пол. Амалия смотрела на него, лежащего экраном вверх, и не могла пошевелиться. В голове билась одна мысль, пульсировала, разрасталась, заполняла собой всё пространство сознания:

«Я снова стала никем. Я снова стала просто девушкой при мужчине».

В груди закипала ярость. Горячая, обжигающая, как лава. Та самая, которая когда-то помогла ей подняться со дна после Джона. Та, которая сделала её той, кем она стала.

Это не она будет приложением к нему. Это не её карьеру будут объяснять через мужчину. Она сама себя сделала. Сама. Своим умом, своим талантом, своим трудом. И никакой самовлюблённый гонщик с голливудской улыбкой не будет теперь маячить за её спиной на всех фотографиях, перекрывая её тенью.

— Суки, — прошипела Амалия, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Она нагнулась, подняла телефон и снова уставилась на пост. Комментарии росли на глазах — сотни, уже тысячи. Она не хотела их читать, но глаза сами выхватывали отдельные фразы.

«Леклер красавчик, нашёл себе не только девушку, но и личного пиарщика».

«Интересно, она за деньги или по любви?»

«Бедный Шарль, его теперь во всех статьях распишут».

«А что, удобно иметь подружку в прессе. Теперь только хорошее про него писать будут».

«Видаль? Это та, которая сначала поливала его, а теперь на шею вешается? Последовательная девочка».

Бедный Шарль. Его теперь распишут. Ему удобно иметь подружку в прессе. А она — вешается на шею. Последовательная девочка.

Амалия зажмурилась, пытаясь успокоиться, но внутри всё кипело. Хотелось заорать. Разбить телефон об стену. Написать этому идиоту Леклеру и высказать всё, что она о нём думает. Что из-за него, из-за его дурацкого пари, из-за его улыбок и взглядов, из-за того, что она позволила себе на минуту забыть, кто она и зачем здесь — вся её репутация летит в тартарары.

Она представила его лицо, когда он прочитает этот пост. Представила, как он, возможно, уже сидит в своей квартире в Монако, листает комментарии и ухмыляется. Или, что ещё хуже, — не придаёт этому значения, потому что для него это просто очередной слух, очередная сплетня, к которым он привык за годы в Формуле-1.

Для него это песчинка. Для неё — цунами, смывающее всё на своём пути.

Пальцы сами набрали номер Стивена.

— Я просто в бешенстве! — выпалила она вместо приветствия.

— Я понимаю, Амалия, — голос Стива звучал устало, но твёрдо. — Но нельзя реагировать. С этим должен разбираться Шарль и его команда.

— Почему это? — она почти выкрикнула это в трубку. — Это моя репутация! Моя карьера! А ты говоришь, пусть он разбирается?!

— Потому что в этом нарративе ты — та, кто вешается на звезду, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Стивен. — Понимаешь? Ты — журналистка, которая решила поднять свой рейтинг через постель. Если сейчас ты начнёшь оправдываться, это только подольёт масла в огонь. Скажут: «Ага, защищается, значит, правда». Его пиарщики знают, как лучше это опровергнуть. У них есть ресурсы, связи, опыт. Они выпустят заявление, что он с тобой не встречается, что вы просто коллеги, что он уважает тебя как профессионала. Это единственный способ сохранить твою репутацию — если он публично от тебя открестится.

Амалия замерла.

Открестится.

Шарль должен будет публично сказать, что между ними ничего нет. Что она просто журналистка. Что он её уважает.

И это должно было стать спасением. Ирония.

— Я свяжусь с его менеджером, — продолжал Стивен. — Майком, кажется. Но тебе вообще нельзя пересекаться с Шарлем в Испании. Никаких совместных фотографий, никаких разговоров наедине, ничего. Ты меня слышишь?

— Слышу, — выдавила Амалия.

— И главное, — голос Стива стал жёстче. — Ты должна быть профессионалом. у тебя интервью с Алонсо. Это легенда. Двукратный чемпион. Испанец, между прочим, на домашнем этапе. Если ты сделаешь эту работу хорошо, никто не вспомнит про этот дурацкий пост. Поняла?

— Поняла.

— Вот и отлично. Сосредоточься на работе. А это оставь профессионалам. Всё будет хорошо, Амалия. Я обещаю.

Разговор прервался. Амалия осталась одна в коридоре, прижимая телефон к груди, как щит.

В гостиной всё ещё играла музыка, мама что-то весело рассказывала Камилю, и их смех долетал до неё приглушённым, будто из другого мира. Из того мира, где всё было просто и понятно. Где не было постов с миллионом просмотров, не было комментаторов, поливающих грязью, не было Шарля Леклера с его голубыми глазами и дурацким пари.

Амалия глубоко вдохнула. Выдохнула.

Ей хотелось закричать. Хотелось разнести эту комнату в щепки. Хотелось написать Шарлю такое, чтобы он больше никогда, никогда не приближался к ней.

«Ты! Из-за тебя! Если бы не твоё идиотское пари, если бы не твои выходки, если бы не Монако...»

Рука с телефоном дёрнулась, пальцы уже открыли чат с Шарлем. Курсор мигал в строке сообщения, приглашая написать. Высказать. Уничтожить.

«Это всё ты. Ты и твоё чёртово эго. Ты и твои дурацкие кепки. Ты и твоя улыбка, из-за которой я позволила себе забыть, кто я».

Она не дописала мысль даже в голове.

Перед глазами встало лицо Стива. Его голос: «Никак не реагируй. Если ты начнёшь оправдываться, это только подольёт масла в огонь».

Если она сейчас напишет ему в ярости, это будет реакция. Это даст повод для новых сплетен. Это сделает её той самой «обиженной девушкой», которая ссорится с парнем на публике.

Она не доставит им этого удовольствия.

Амалия с силой сжала телефон, убрала его в карман и несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

В гостиной Камиль затянул какую-то дурацкую песню, мама подхватила. Они веселились, не подозревая, что у Амалии внутри сейчас разворачивается маленький апокалипсис.

Она посмотрела на дверь, за которой смеялась её семья, и вдруг остро, до боли захотела остаться там, в этом смехе, в этом свете. Не выходить. Не думать. Не решать.

Но Амалия Видаль не убегала от проблем. Она смотрела им в лицо.

Она расправила плечи, стёрла с лица всё, что могло выдать её состояние, и шагнула обратно в гостиную.

— Ами, иди к нам! — крикнул Камиль. — Мы тут вспоминали, как ты в детстве пыталась научить кота разговаривать!

— Это был уличный кот, — напомнила Амалия, улыбаясь через силу.

— Это никогда тебя не останавливало!

Мама посмотрела на неё внимательно — слишком внимательно — но ничего не сказала. Только похлопала по дивану рядом с собой.

— Иди сюда, mi cielo. Посиди с нами.

Амалия села, прижалась к матери и позволила себе на минуту закрыть глаза.

Завтра будет завтра. Завтра она будет злиться, решать, бороться. А сегодня... сегодня она просто побудет дочерью. Сестрой. Просто Ами.

Но где-то глубоко внутри, под слоем тепла и уюта, уже разгорался тот самый огонь, который когда-то спас её. Огонь ярости. Огонь решимости. Огонь, который не даст ей сломаться.

Испания будет жаркой. В этом Шарль оказался прав.

Только теперь Амалия знала: жарче всего будет не от солнца.

И она встретит этот огонь с высоко поднятой головой. Потому что она — Амалия Видаль. И она не позволит никому — ни грязным сплетникам, ни самовлюблённым гонщикам, ни всему миру — стереть себя в пыль.

29 мая, четверг. Испания, медиа день.

Испания встретила его привычным зноем — сухим, обжигающим, от которого плавился асфальт и воздух дрожал над трассой миражными волнами. Автодром Каталунья гудел, как растревоженный улей: техники сновали между боксами, пилоты спешили на брифинги, журналисты оккупировали каждый свободный кусочек тени в паддоке. Пахло резиной, жареным маслом из фуд-траков и тем особенным адреналином, который бывает только в гоночные уикенды — когда всё только начинается, и впереди ещё три дня скорости, риска и надежд.

Шарль шёл через паддок с Лео на поводке, по бокам — Майк и пара менеджеров из команды. Пёс, как всегда, привлекал внимания не меньше хозяина: такса деловито вышагивала, задрав нос, будто это она здесь звезда, а Шарль просто приложение.

— Шарль! Шарль, можно автограф?!

— Сюда, Шарль! Напиши что-нибудь для Марии, она твоя фанатка с десяти лет!

— Лео! Лео, иди сюда, мальчик!

Шарль улыбнулся — автоматически, натренированно, той самой улыбкой, которую фанаты ждали, а спонсоры обожали. Присел на корточки, чтобы погладить ребёнка в красной кепке Ferrari. Расписался на плакате, на футболке, на протянутой кепке. Лео, почувствовав, что хозяин занят, тут же улёгся в тени и принял позу всеобщего любимца, позволяя себя гладить всем желающим.

— Шарль, дружище!

Голос раздался откуда-то слева, и через секунду рядом с ним притормозил самокат с Алексом Албоном. Тайец сиял своей привычной добродушной улыбкой, явно наслаждаясь возможностью отвлечься от предгоночной суеты.

— Читал статью Амалии, — без предисловий выпалил Алекс, пристраиваясь рядом. — Хочу сказать, это было сильно. Реально сильно. Как ты смог договориться с ней? Мне казалось, вы друг друга взаимно ненавидите после того первого интервью в Мельбурне.

Шарль усмехнулся, картинно провёл рукой по волосам — жест, отточенный годами практики перед зеркалом.

— Моё природное обаяние сделало своё дело. Она просто не смогла устоять.

— Да ладно, — Алекс закатил глаза. — Природное обаяние — это когда ты улыбаешься на пресс-конференциях и делаешь вид, что не замечаешь, как Ландо корчит рожи за спиной ведущего. А тут — четыре дня в Монако, доступ к семье, к собаке, к роялю... Она что, загипнотизировала тебя?

— Может быть, — Шарль пожал плечами с напускной небрежностью. — Или просто я оказался интереснее, чем выгляжу со стороны.

— Это точно, — хохотнул Алекс. — Ладно, удачи на трассе. Надеюсь, в этот раз обойдётся без приключений.

— А куда без них? — Шарль пожал протянутую руку. — Повеселимся.

Алекс укатил на своём самокате, лавируя между группами фанатов и техников, а Шарль проводил его взглядом и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается уже не для публики, а просто так. Приятно, когда коллеги ценят твою работу. Даже если работа эта — просто быть собой и позволить кому-то это записать.

— Шарль, пора на интервью, — напомнила одна из менеджеров команды, сверяясь с планшетом. — Пресс-конференция через пять минут. С Карлосом и Кими.

— Иду.

Он передал поводок Лео помощнице, погладил пса на прощание и направился к зданию пресс-центра. Солнце жарило нещадно, и Шарль порадовался, что на нём лёгкая футболка, а не гоночный комбинезон. Впрочем, до комбинезона ещё будет время.

В комнате для пресс-конференций уже собрались журналисты — человек двадцать, не меньше, с диктофонами, камерами, блокнотами. Знакомая атмосфера: гул голосов, вспышки фотоаппаратов, запах кофе и лёгкого волнения. Карлос уже сидел на своём месте — расслабленный, уверенный, дома. Кими устроился рядом, старательно изображая спокойствие, хотя по тому, как он сжимал в руках бутылку с водой, было видно — новичок нервничает.

Шарль занял своё место, привычно поправил микрофон, окинул зал взглядом. Знакомые лица, знакомые вопросы — обычно они знали, чего ждать.

— Итак, дамы и господа, начинаем пресс-конференцию перед Гран-при Испании, — ведущий, Крис, взял инициативу в свои руки. — С нами сегодня Карлос Сайнс, который выступает на домашней трассе, Кими Антонелли, для которого это всего лишь четвёртый этап в Формуле-1, и Шарль Леклер, который на прошлом этапе в Монако... эмм, пережил довольно драматичную гонку.

В зале послышались смешки. Шарль вежливо улыбнулся, хотя внутри кольнуло. Драматичную — мягко сказано.

— Карлос, первый вопрос к вам. Домашний этап, поддержка трибун, — начал Крис. — Это давление или дополнительная мотивация?

Карлос, как всегда, ответил развёрнуто, с лёгким испанским акцентом, который так нравился местным фанатам. Шарль слушал вполуха, кивал в нужных местах, но мысли где-то блуждали. Воспоминания о Монако накатывали против воли.

Потом вопросы посыпались к Кими. Молодой, дерзкий, талантливый — пресса обожала таких. Как ты адаптируешься? Как тебе машина? Не боишься ли давления?

Кими отвечал собранно, но Шарль видел: парень горит. Ему не терпится доказать, что место в Формуле-1 он получил не только благодаря громкой фамилии и молодости.

— Кими, вопрос по Монако, — вдруг сменил тему кто-то из журналистов. — Ваша авария с Шарлем на второй секунде после рестарта. Можете прокомментировать?

В зале повисла тишина. Шарль почувствовал, как напрягся Кими рядом.

— Это был... гоночный инцидент, — парень говорил осторожно, подбирая слова. — Я атаковал, возможно, слишком агрессивно. Шарль шёл медленнее в том повороте, и я не рассчитал дистанцию.

— Шарль, — Крис повернулся к нему. — Вы говорили с Кими после гонки? Как вы расцениваете этот эпизод?

Шарль посмотрел на Кими — тот сидел, сжавшись, но смотрел прямо. Не отводил глаз. За это можно было уважать.

— Мы говорили, да, — Шарль кивнул. — Кими пришёл после гонки, извинился. Честно сказал, что погорячился. Я понимаю — молодость, адреналин, желание показать себя. В Монако каждый миллиметр на счету, стены ближе, чем где-либо. Я сам таким был. — Он чуть усмехнулся. — Иногда до сих пор такой. Но мы всё решили. Инцидент исчерпан.

— Спасибо, — Кими выдохнул почти незаметно, но Шарль уловил.

Крис кивнул, явно довольный, что конфликтную тему закрыли так мирно, и уже открыл рот, чтобы перейти к следующему вопросу, но один из журналистов — молодой парень из испанского издания — поднял руку.

— Шарль, простите, я не могу не спросить. Вы читали статью Амалии Видаль о вас?

Шарль внутренне напрягся, но лицо осталось невозмутимым.

— Читал, — ответил он спокойно.

— Я лично впечатлён, — продолжил журналист. — Честно говоря, смотрю на вас под совершенно новым углом после этого текста.

В зале послышались одобрительные хлопки — несколько человек действительно захлопали, соглашаясь. Шарль почувствовал странное тепло в груди. Чёрт, она действительно сделала это. Заставила их увидеть.

— Но, — журналист сделал паузу, и Шарль понял: сейчас будет «но». — Я не могу не уточнить. Все последние дни только и обсуждают — что между вами? Фотографии, совместные прогулки, собака... Неужели наш принц Монако наконец-то нашёл даму сердца?

В зале повисла тишина. Шарль замер.

Что?

— Я... не понимаю, о чём речь, — сказал он медленно, и это было чистой правдой. — У нас с Амалией Видаль исключительно рабочие отношения. Как у журналиста и героя интервью. Она делала материал, я давал доступ. Всё.

— А что скажете о фотографиях к постам? — не унимался журналист. — Выглядите очень мило вместе. Почти по-семейному.

Шарль моргнул. Фотографии? Какие фотографии?

— Слушайте, — он постарался, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже начинало закипать раздражение. — Я не знаю, о каких фотографиях мы говорим. Но могу вас заверить: всё, что вы видели, вырезано из контекста. Амалия Видаль провела со мной четыре дня, чтобы получилась та самая статья, которую вы все хвалите. Это была работа. Точка.

— Спасибо, Шарль, — Крис перехватил инициативу, чувствуя, что тема становится скользкой. — Тогда перейдём к следующему вопросу. Карлос, как ты оцениваешь шансы команды на этом этапе?..

Дальше Шарль слушал вполуха. Где-то на периферии сознания звучали голоса Карлоса, вопросы журналистов, щёлканье фотоаппаратов. Но главное было внутри — там, где мысль лихорадочно перебирала варианты.

Фотографии. Слухи. Их обсуждают как пару.

Почему он ничего не знает?

Пресс-конференция тянулась бесконечно. Шарль отвечал автоматически — про трассу, про машину, про надежды на уикенд. Улыбался, когда надо, серьёзнел, когда требовалось. Но внутри всё кипело.

Как только последний журналист опустил диктофон, Шарль поднялся и, забыв попрощаться с Карлосом и Кими, быстрым шагом направился в боксы Ferrari. Он знал, где искать Майка — в комнате пилотов, на диване, с телефоном в руках и неизменным эспрессо на столике.

Так и оказалось.

— Что у меня с Видаль? — выпалил Шарль с порога, даже не поздоровавшись.

Майк поднял глаза от телефона, лениво потянулся.

— По-моему, ты перепутал адресата вопроса. Это к тебе надо обращаться, не ко мне. Вы вроде вместе четыре дня тусовались, тебе виднее.

— Я серьёзно, Майк, — Шарль шагнул в комнату, и в его голосе зазвенел металл, который обычно приберегали для инженеров, когда машина снова не ехала. — Почему Крис на пресс-конференции спрашивал об Амалии? Какие-то слухи, что мы вместе? Фотографии? Что за херня?

Майк вздохнул, отложил телефон и наконец посмотрел на пилота в упор.

— А, ты об этом, — сказал он с такой расслабленностью, будто речь шла о погоде. — После вашего совместного уикенда в Монако в сети появились фотографии. Вы с собакой, она в твоей футболке, обнимает тебя у моторхоума... Люди начали приплетать сюда ваши отношения. Обычное дело.

— Класс, — Шарль процедил это сквозь зубы. — Просто замечательно. И почему я узнаю об этом самый последний?

— Потому что если бы я дергал тебя по таким пустякам, мне пришлось бы постоянно находиться рядом и каждые пять минут сообщать о новом слухе, — Майк пожал плечами. — Знаешь, со сколькими девушками тебе приписывали романы? Сотня? Две? И что? Мы на каждую реагировали?

— Это не просто девушка, Майк! — Шарль рубанул воздух рукой, и Лео, дремавший в углу, поднял голову, почувствовав напряжение хозяина. — Это Амалия Видаль! Журналистка, которая написала обо мне статью. И не просто статью — лучшую статью за последние годы! Ту, которая показала меня настоящего! Ту, которую цитируют, обсуждают, которой аплодируют в пресс-центре!

Он прошёлся по комнате, пытаясь унять бешеный ритм сердца.

— Ты понимаешь, что теперь? Теперь любой, кто прочитает эту статью, будет думать: «А, ну да, это же писала его девушка. Конечно, она его нахваливает». Вся правда, которую она туда вложила, весь её талант — всё обесценится! Её работу снова сведут к тому, что она просто... просто тёлка при пилоте!

— Шарль...

— Нет, дай договорить! — он остановился и упёрся взглядом в Майка. — Меня самого после той статьи начали воспринимать по-другому. Журналисты смотрят иначе, коллеги подходят и говорят спасибо за честность. Фанаты пишут, что наконец-то увидели живого человека, а не картинку с плаката. А теперь всё это пойдёт под откос. Потому что кому нужна правда, если можно просто сказать: «А, она же с ним спит, вот и написала»? Это удар по моей репутации. По её репутации. По всему, что мы...

Он осёкся. Не договорил. Не мог договорить, потому что сам не знал, что там дальше. Что «мы»? Что между ними вообще было? Четыре дня, которые перевернули всё? Статья, от которой у него до сих пор щемило в груди? Или просто игра, которая зашла слишком далеко?

Майк молчал, давая ему выговориться. Когда Шарль замолчал, тяжело дыша, менеджер наконец заговорил:

— Ты закончил?

Шарль только сверкнул глазами.

— Шарль, выдохни, — Майк поднялся с дивана и подошёл ближе, говоря спокойно, как с ребёнком, у которого истерика. — Сейчас пиарщики готовят опровержение. Через пару дней все забудут. Первый раз, что ли?

— Вы должны были решить этот вопрос ещё до того, как я о нём узнал! — отрезал Шарль. — До того, как меня начали спрашивать об этом на пресс-конференции! До того, как я сел в лужу перед журналистами, делая вид, что в курсе!

— Мы решаем, — Майк оставался невозмутимым. — Но пойми: если бы я дёргал тебя по каждому слуху, ты бы с ума сошёл. Ты сам знаешь, как работает эта кухня.

Шарль провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Майк прав, чёрт возьми. Он всегда прав. Слишком много слухов, слишком много грязи, слишком много желающих примазаться к чужой славе. И он привык не обращать внимания.

Но это другое. Это не очередная модель, которая хочет хайпа. Это Амалия. Амалия, которая ненавидит, когда её сводят к внешности. Которая строила свою карьеру на независимости. Которая смотрела на него в Мельбурне с таким презрением, будто он был пустым местом.

И вдруг, посреди ярости, мелькнула мысль — острая, неожиданная, как укол.

Как она себя чувствует?

Она, которая не привыкла к такому вниманию. Которая не живёт в этом пузыре слухов и сплетен годами. Которая, наверное, сейчас сидит где-нибудь и рвёт и мечет, потому что её профессионализм, её талант, её имя — всё это поливают грязью.

Для него это обычный день. Для неё — катастрофа.

Шарль замер на секунду, переваривая эту мысль.

— Шарль? — Майк смотрел на него с лёгким беспокойством. — Ты как?

— Нормально, — отозвался он, но голос прозвучал глухо. — Просто... Она же не привыкла к такому. Амалия. Для неё это удар. А я тут стою, ною про свою репутацию.

Майк удивлённо приподнял бровь.

— С каких пор тебя волнует, что чувствует журналистка?

Шарль не ответил. Потому что сам не знал ответа.

Или знал, но боялся признаться.

— Ладно, — сказал он наконец. — Делайте что должны. Но я хочу видеть это опровержение до того, как оно выйдет. И проследи, чтобы там не было ни слова, которое могло бы её задеть. Никаких «никаких отношений», никаких «просто работа», если это прозвучит как открещивание. Найди способ сказать это так, чтобы её не выставили... не знаю... охотницей за пилотами.

Майк смотрел на него с непроницаемым лицом.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Майк кивнул.

— Хорошо. Я поговорю с пиарщиками. Но ты должен понимать: мы не можем контролировать, как это интерпретируют.

— Я знаю, — Шарль устало потёр переносицу. — Просто сделай, что можешь.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь. В коридоре уже ждала помощница с расписанием — брифинги, встречи, интервью. Обычная гоночная рутина.

— Шарль, через десять минут встреча с инженерами, потом...

— Иду, — перебил он.

Лео, семенивший рядом, ткнулся носом в ногу, будто спрашивая: «Всё в порядке?»

Шарль наклонился, потрепал пса по голове.

— Не знаю, малыш, — прошептал он. — Не знаю.

В паддоке всё так же палило солнце. Где-то кричали фанаты, гудели моторы, пахло резиной и адреналином. Обычный гоночный день.

Но для Шарля что-то изменилось.

Он думал о ней. Об Амалии. О том, что она сейчас чувствует. О том, захочет ли она вообще с ним разговаривать после этого. И о том, почему это так важно.

— Чёрт, Леклер, — пробормотал он себе под нос. — Во что ты вляпался?

Ответа не было.

Только солнце, шум толпы и предвкушение гонки, которое раньше всегда заглушало всё остальное.

Сегодня не заглушало.

30 мая, пятница. Испания, свободные заезды.

Самолёт из Ниццы приземлился в Барселоне ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над Средиземным морем, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Амалия смотрела в иллюминатор и думала о том, как жестоко устроен мир: вчера она просыпалась в своей детской комнате, под маминым одеялом, с запахом кофе и оливок из кухни, а сегодня — снова в гуще событий, снова под прицелом камер и чужих языков.

Стивен сидел рядом, уткнувшись в ноутбук, и стучал по клавишам с такой скоростью, будто от этого зависела судьба человечества. Амалия покосилась на экран — мелькнули знакомые заголовки, её имя, фотографии. Она отвернулась.

— Не читай, — коротко бросил Стивен, не отрываясь от работы.

— Я и не собиралась.

— Врёшь.

Амалия промолчала. Потому что он был прав. Она читала. Всю ночь. Листала комментарии, пока глаза не начинали болеть, пока телефон не выскальзывал из рук, и тогда лежала в темноте, глядя в потолок, и прокручивала в голове всё новые и новые варианты того, как можно было бы избежать этого кошмара.

«Интересно, она за деньги или по любви?»

«Бедный Шарль, его теперь во всех статьях распишут».

«Видаль? Это та, которая сначала поливала его, а теперь на шею вешается?»

Каждое слово врезалось в память, отпечатывалось калёным железом.

В аэропорту их встретил водитель — молчаливый мужчина в тёмном костюме, который вёз их к трассе, не задавая лишних вопросов. Амалия смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи Каталонии: холмы, покрытые зеленью, аккуратные домики с красными черепичными крышами, пальмы вдоль дороги. Красиво. Спокойно. Как будто не существует всего этого безумия.

Но стоило машине въехать на территорию автодрома, как спокойствие испарилось.

Паддок гудел, как растревоженный улей. Техники в униформе Red Bull, Mercedes, Ferrari сновали туда-сюда с деталями болидов. Журналисты оккупировали каждый свободный уголок с кофе в руках и диктофонами наготове. Фанаты толпились у ограждений, выкрикивая имена кумиров.

Амалия вышла из машины и сразу почувствовала это. Взгляды.

Они были везде.

Кто-то отводил глаза, когда она поворачивалась. Кто-то, наоборот, смотрел в упор, с любопытством, смешанным с осуждением. Шёпот за спиной — она не слышала слов, но слышала интонации. Те самые, которыми обсуждают падших женщин.

— Держи спину, — тихо сказал Стивен, проходя мимо. — Ты здесь по делу. Помни об этом.

Амалия выдохнула, расправила плечи и зашагала к боксам Aston Martin. Каждый шаг давался с усилием, будто она шла против сильного ветра. Но она не позволяла себе оглядываться. Не позволяла себе замедлиться.

«Ты — Видаль, — звучал в голове мамин голос. — Мы не гнёмся и не ползаем на коленях. Смотри людям в глаза, чтобы они видели — ты жива».

Она смотрела. Прямо. Вперёд. На боксы Aston Martin, где её ждала работа.

Боксы Aston Martin встретили её прохладой кондиционеров и деловитой суетой. Механики колдовали над болидами, инженеры сверялись с мониторами, где мелькали телеметрические данные. Пахло резиной, металлом и тем особенным запахом гоночной техники, который Амалия уже научилась различать с закрытыми глазами.

Фернандо Алонсо стоял у мониторов, обсуждая что-то с гоночным инженером. При её появлении он обернулся, и на его лице расцвела та самая знаменитая улыбка, которая за два десятилетия в Формуле-1 стала почти легендарной.

— Амалия, рада наконец-то встретиться с вами, — она протянула руку, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Взаимно, — Алонсо пожал её руку крепко, по-мужски, и посмотрел прямо в глаза. Взгляд у него был цепкий, внимательный, но не тяжёлый. Взгляд человека, который повидал в этой жизни всякого и его уже трудно чем-то удивить. — Надеюсь, получится раскрыть меня и мой домашний этап так же, как и Шарля в Монако.

Он подмигнул. Чуть насмешливо, но беззлобно. Просто констатировал факт.

Амалия нервно улыбнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Постараюсь, — ответила она. — Хотя, честно говоря, одного скандала в этом сезоне мне вполне достаточно.

Алонсо рассмеялся — открыто, громко, запрокинув голову.

— О, детка, если ты думаешь, что работа с сорокатрёхлетним ветераном защитит тебя от скандалов, ты плохо знаешь Формулу-1. Я тут двадцать лет, и до сих пор умудряюсь вляпываться в истории.

Амалия невольно улыбнулась в ответ. Было в этом мужчине что-то располагающее — может, возраст, может, опыт, может, та лёгкость, с которой он относился к жизни. С ним было легко. Не то что с некоторыми...

Она оборвала мысль на полуслове. Не думать. Не вспоминать. Работа.

— Итак, — Алонсо жестом пригласил её пройти в глубь боксов. — Что ты хочешь знать? Только учти: про мои романы и скандалы я рассказывать устал. Это всё было в прошлом тысячелетии.

— Меня интересует другое, — Амалия достала блокнот и диктофон, хотя знала, что вряд ли будет ими пользоваться — она всегда лучше запоминала, когда просто слушала. — Как тебе новый регламент? Не как пилоту, а как человеку, который застал разные эпохи.

Алонсо задумался, почесал подбородок.

— Сложный вопрос. С одной стороны, машины стали тяжелее, медленнее в поворотах, меньше драйва. С другой — гонки стали непредсказуемее. Раньше можно было предсказать исход за двадцать кругов. Сейчас — никогда не знаешь, что выкинут шины, погода или соперник.

— Тебе это нравится?

— Нравится? — он усмехнулся. — Мне нравится побеждать. А когда не побеждаю — нравится бороться. Этот регламент даёт возможность бороться даже тем, кто не в топ-команде. Так что... да, наверное, нравится.

Они говорили долго. Амалия слушала, запоминала, задавала уточняющие вопросы. Алонсо рассказывал о том, как изменилась Формула-1 за двадцать лет, о новых пилотах, о том, что молодёжь сейчас совсем другая — быстрее, агрессивнее, но при этом как-то... стерильнее, что ли.

— Вы слишком правильные, — сказал он, глядя на неё с хитринкой. — Боитесь сказать лишнее, боитесь ошибиться, боитесь быть собой. А гонки — это про свободу. Про риск. Про то, чтобы выйти за рамки.

— Я не пилот, — напомнила Амалия.

— Ты журналист. Та же херня, — отмахнулся Алонсо. — Ты тоже боишься. Я вижу.

Амалия внутренне напряглась, но виду не подала.

— С чего вы взяли?

— С того, как ты оглядывалась по сторонам, когда шла сюда, — спокойно ответил он. — С того, как дёрнулась, когда я упомянул Леклера. Слухи — это дерьмо, Амалия. Они проходят. А репутация, построенная на хорошей работе, остаётся. Делай своё дело, и все эти разговоры умрут сами.

Она смотрела на него и вдруг почувствовала благодарность. Простую, человеческую. За то, что он не осудил. За то, что не стал докапываться. За то, что просто сказал: работай.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, — он пожал плечами. — А теперь давай дальше. Ты хотела спросить про напарника?

Лэнс Стролл появился в боксах через час, когда Амалия уже заканчивала записывать наблюдения за свободными заездами. Канадец был сама вежливость — ответил на вопросы про машину, про взаимодействие с Алонсо, про ожидания от домашнего этапа. Всё ровно, предсказуемо, без сюрпризов.

— Вы хорошо сработались с Фернандо? — спросила Амалия, делая пометки.

— Он легенда, — Стролл пожал плечами. — У него можно многому научиться. Я стараюсь впитывать.

— Не давит авторитетом?

— Нет, — канадец покачал головой. — Наоборот, помогает. Мы хорошо понимаем друг друга.

Амалия кивнула, записывая. Всё было правильно, профессионально, но... скучно. Не то что с Леклером, который в каждом ответе умудрялся создать напряжение, зацепить, заставить чувствовать.

Она отогнала эту мысль. Сравнивать нельзя. Это разные люди, разные задачи, разные подходы. И слава богу, что с Алонсо всё просто. Никаких личных драм, никаких взглядов, от которых подкашиваются колени, никаких внезапных поцелуев и обещаний ждать.

Только работа.

Чистая, профессиональная, безопасная работа.

К концу свободных заездов у Амалии накопилось достаточно материала. Она успела посмотреть выезды болидов на трассу, пообщаться с инженерами, записать наблюдения за работой механиков. Aston Martin готовился к домашнему этапу основательно — чувствовалось, что команда хочет показать результат.

— Приятно было пообщаться, — сказала Амалия, собирая свои вещи. Диктофон убрала в сумку, блокнот — туда же. — Увидимся завтра.

— Буду ждать, — Алонсо улыбнулся ей на прощание. — И помни, что я сказал.

— Помню.

Она вышла из боксов Aston Martin и, наконец, позволила себе выдохнуть.

Вечер опускался на автодром мягко, почти ласково. Солнце уже село, и небо над Каталуньей окрасилось в глубокий синий цвет, переходящий в фиолетовый у горизонта. Воздух стал прохладнее, приятнее — тот самый средиземноморский вечер, когда хочется просто идти и ни о чём не думать.

Амалия шла к выходу из паддока, и с каждым шагом напряжение понемногу отпускало. День прошёл хорошо. Работа сделана. С Алонсо они поладили, материал есть, завтра будет ещё интервью перед квалификацией. Никаких происшествий, никаких скандалов, никаких...

Она не договорила мысль, потому что именно в этот момент услышала его голос.

— Амалия!

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле.

Она не остановилась. Сделала вид, что не слышит, и продолжила идти, даже ускорила шаг. Только не он. Только не сейчас. Только не здесь, где любой прохожий может увидеть, сфотографировать, выложить в сеть с новым грязным комментарием.

— Видаль, остановись ты!

Голос был всё ближе. Амалия сжала зубы и зашагала быстрее. Она почти бежала, понимая, как глупо это выглядит со стороны, но не могла заставить себя остановиться. Слишком свежи были комментарии. Слишком больно жгли воспоминания о том, как её имя мешают с грязью.

— Амалия, чёрт возьми!

Чья-то рука схватила её за локоть, разворачивая. Она дёрнулась, но хватка была крепкой. Пришлось поднять глаза.

Шарль стоял перед ней — запыхавшийся, явно бежавший за ней через полпаддока. В глазах — смесь раздражения и чего-то ещё, чему она не хотела давать названия. На нём была та же футболка, что и в Монако, и от этого воспоминания нахлынули с новой силой.

— Зайка, начинает казаться, что ты от меня бегаешь, — сказал он, чуть запыхавшись, но с этой своей дурацкой полуулыбкой.

Амалия быстро пробежалась по нему взглядом — от растрёпанных волос до кроссовок — и почувствовала, как внутри закипает знакомая ярость. Та самая, которая помогала ей выживать. Та самая, которая когда-то подняла её со дна.

— Тебе не кажется, — она грубо выдернула локоть из его хватки и отступила на шаг, скрещивая руки на груди.

— М, — он чуть склонил голову, разглядывая её с непонятным выражением. — А причина марафона?

— Ты серьёзно сейчас? — голос Амалии зазвенел. Она знала, что говорит слишком громко, что их могут услышать, но остановиться уже не могла. Плотина прорвалась. — Ты спрашиваешь, в чём причина? После всего, что произошло? После этих грёбаных постов, после комментариев, после того, как мою карьеру, мою репутацию, мою жизнь просто растоптали в социальных сетях?

— Амалия...

— Нет, дай сказать! — она рубанула воздух рукой. — Ты хоть понимаешь, что теперь обо мне думают? Что я — девушка Леклера, которая пролезла в журналистику через постель! Что все мои статьи, весь мой талант, вся моя работа — это просто потому, что я сплю с пилотом! А знаешь, что самое смешное?

Она шагнула к нему, и в её глазах горел такой огонь, что Шарль невольно сделал полшага назад.

— Самое смешное, что между нами ничего такого не было! — выкрикнула она. — Да, мы целовались, да, я позволила себе расслабиться, да, четыре дня в Монако были... — она запнулась, проглатывая слово, которое чуть не сорвалось с губ. — Но это не даёт им права делать из меня шлюху, которая спит ради карьеры!

— Я не...

— Ты не делал ничего, чтобы это остановить! — перебила она. — Твой менеджер, твои пиарщики — они выпустили какое-то жалкое опровержение, которое только подлило масла в огонь! А ты? Ты вообще знаешь, что там писали? Ты читал комментарии?

Шарль молчал. Смотрел на неё и молчал.

— Конечно, не читал, — горько усмехнулась Амалия. — Ты же звезда. Ты привык. Каждый день тебе приписывают новый роман, и тебе плевать. А для меня это — конец. Конец всему, что я строила годами. Теперь любой, кто прочитает мою статью, будет думать: «А, это та, что с Леклером спала». Не важно, что я пишу, не важно, какой у меня талант — я навсегда останусь твоей девушкой в глазах этих людей.

Она перевела дыхание, чувствуя, как дрожат руки.

— Поэтому, Леклер, просто отвали от меня, — голос сел до хрипоты. — Не подходи больше. Не доставай со своим дурацким спором. Считай, ты выиграл.

Последние слова она буквально выкрикнула ему в лицо, развернулась и быстро зашагала к выходу, не оглядываясь. Слёзы душили, но она не позволяла им пролиться. Только не здесь. Только не при нём.

Шарль смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться.

Слова били наотмашь, каждое — как пощёчина. И самое страшное — она была права. Во всём права.

Он действительно не читал комментарии. Для него слухи были фоновым шумом, к которому он привык за годы. Он действительно думал, что опровержение всё решит. Он действительно не представлял, через что ей пришлось пройти.

А она прошла через ад. И обвиняла в этом его.

— Чёрт, — выдохнул Шарль, глядя на удаляющуюся фигуру.

Она исчезла за воротами паддока, а он всё стоял, не замечая, что кто-то из прохожих смотрит на него с любопытством. Мысли метались в голове, сталкивались, разбивались на осколки.

Она сказала: «Считай, ты выиграл».

Но он не чувствовал победы. Ни капли.

Впервые в жизни он проиграл — и проиграл по-крупному. Не гонку. Не титул. Нечто большее. Её доверие. Её уважение. Её...

Он оборвал мысль, не позволяя себе додумать.

Но одно он знал точно: он не позволит этому так закончиться.

Не после Монако. Не после статьи. Не после того, как она залезла к нему в душу и устроила там перестановку.

— Ну уж нет, Видаль, — процедил он сквозь зубы, глядя в сторону выхода. — Ты так просто не отделаешься.

Последнее слово всегда за ним. Он Шарль Леклер. Он не привык проигрывать. И он не собирался начинать.

Но сейчас... сейчас надо было дать ей время. Остыть. Прийти в себя. А потом он сделает то, что умеет лучше всего — добьётся своего. Любым способом.

Амалия села в машину, захлопнула дверь и только тогда позволила себе выдохнуть.

Руки дрожали. Колотило так, будто она только что пробежала марафон. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Машина была хорошей — Стивен не поскупился. Чёрный седан с кожаным салоном, кондиционером, подогревом сидений и тонированными стёклами, за которыми можно было спрятаться от всего мира. Именно то, что нужно.

Амалия сидела неподвижно, пытаясь успокоить дыхание. В голове крутились обрывки фраз, которые она только что выкрикнула ему в лицо.

«Ты выиграл».

«Просто отвали».

«Не подходи больше».

Она сказала это. Она действительно это сказала.

И сейчас, в тишине салона, когда адреналин начал спадать, накатила опустошённость. Та самая, которая бывает после сильной вспышки ярости — когда внутри уже ничего не остаётся, только выжженная пустыня.

Она не чувствовала облегчения. Не чувствовала победы. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость от всего этого.

От него. От себя. От мира, который не даёт ей дышать.

Амалия открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. Она сжала их в кулаки, потом разжала. Бесполезно.

В голове всплыло его лицо в тот момент, когда она кричала. Растерянное. Почти испуганное. Он не ожидал. Думал, она просто дуется, просто капризничает. А она... она вывернула перед ним всю свою боль.

— Чёрт, — прошептала она в пустоту салона.

Злость прошла. Осталась только горечь.

Она знала, что завтра придётся снова выйти в паддок. Снова ловить на себе взгляды. Снова делать вид, что всё в порядке. И делать свою работу. Потому что она — Амалия Видаль. И она не сдаётся.

Но сейчас, в этой машине, в тишине и безопасности, она позволила себе одну минуту слабости.

— Ненавижу тебя, Леклер, — прошептала она.

Но в голосе не было убеждённости.

Она завела двигатель и выехала с парковки, вливаясь в ночной поток машин. Барселона сияла огнями, равнодушная к её боли. Где-то там, на трассе, остался он.

А впереди — бабушкин дом, тёплый ужин и ночь, в которой можно будет наконец остаться одной.

Завтра будет новый день.

А сегодня... сегодня она просто выжила.

31 мая, суббота. Испания, квалификация.

Утро в Барселоне началось с запаха выпечки — того самого, который Амалия помнила с детства. Слоёные треугольнички с кремом, которые бабушка пекла только по особым случаям, уже золотились на противне, а по дому плыл аромат корицы и ванили, смешанный с крепким кофе.

Амалия стояла у кухонного стола и нарезала овощи для салата, стараясь, чтобы ломтики получались ровными, как учила бабушка. Руки двигались автоматически, а мысли были далеко — там, где вчера вечером она выкрикивала в лицо Шарлю Леклеру всё, что накипело.

— Дорогая, сегодня тебе не нужно на работу? — голос Амелии вырвал её из задумчивости.

Бабушка раскладывала тарелки по столу — те самые, с синим цветочным орнаментом, которые помнили ещё прабабку. Семьдесят три года, а двигалась с грацией женщины, которая всю жизнь танцевала фламенко и ни дня не сидела без дела. Седые волосы собраны в аккуратный пучок, на лице — сеть морщин, в которых прятались годы, смех и, наверное, пара-тройка семейных тайн.

— Нужно было, но я договорилась, — Амалия отложила нож и стряхнула руки над раковиной. — Вечером отъеду ненадолго, закончу с основными вопросами и сразу обратно к вам.

Она старалась, чтобы голос звучал буднично, но от бабушки не ускользало ничего. Никогда.

Амелия подошла ближе, взяла тарелку с нарезанными овощами и замерла, вглядываясь в лицо внучки. Взгляд у неё был тот самый — пронзительный, от которого хотелось либо спрятаться, либо выложить всю правду до последней запятой.

— Что-то ты мне не нравишься, — сказала бабушка негромко, но с той интонацией, которая не оставляла сомнений: она уже всё видит, просто ждёт подтверждения. — Вчера сама не своя приехала.

— Всё в порядке, Ба, — Амалия улыбнулась, наклонилась и чмокнула её в щёку, пахнущую духами «Шанель» и ванилью. — Просто устала после самолёта. Сейчас всё хорошо.

Амелия открыла рот, чтобы сказать что-то ещё — Амалия видела это по прищуру, по лёгкому наклону головы, — но в коридоре вдруг послышался шум. Голоса, смех, топот ног и явно различимый бас Стивена, который что-то рассказывал с неподражаемым английским юмором.

— А вот и гости! — Амелия мгновенно переключилась, и лицо её осветилось той особенной радостью, которая бывает только у бабушек, когда в дом приезжают все, кого они любят.

Амалия выдохнула с облегчением. Спасена. Пока.

В коридор ворвались Джорджина, Камиль и Стивен — шумные, яркие, как испанское солнце. Джорджина тащила огромную сумку с гостинцами из Ниццы, Камиль держал бутылку вина, а Стивен уже на ходу пытался рассказать какую-то историю про их таксиста, который говорил только на каталанском и принципиально не понимал испанского.

— ...и он мне такой: «No entiendo!» А я ему показываю на карте, а он кивает и везёт нас в противоположную сторону! Мы полчаса петляли по каким-то улочкам, пока я не показал ему навигатор в телефоне! — Стивен размахивал руками, изображая их злоключения.

— Стив, ты бы выучил уже испанский за столько лет, — Камиль хлопнул его по плечу и, заметив сестру, расплылся в улыбке. — Ами! Иди сюда, мелкая!

— Я не мелкая, — привычно огрызнулась Амалия, но тут же оказалась в медвежьих объятиях брата.

— Все вы мелкие, пока я рядом, — Камиль чмокнул её в макушку и отстранился, разглядывая внимательно. — Выглядишь... уставшей.

— Гений наблюдательности, — парировала Амалия. — Я вообще-то работаю, а не прохлаждаюсь в Женеве.

— Ой, только не начинай про Женеву, — закатил глаза Камиль. — Там сдохнуть можно со скуки. Одни банкиры и часы.

— Зато стабильность, — поддела Амалия.

— Зато скука.

— Мальчики и девочки! — Джорджина хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Давайте за стол, всё стынет. Мам, какой аромат божественный, ты опять пекла эти треугольнички?

— А для кого же ещё? — бабушка довольно улыбнулась, принимая помощь с расстановкой блюд. — Для своих бездельников, которые приезжают раз в полгода.

— Ба, я приезжала три месяца назад, — возразила Амалия.

— Три месяца — это полгода по моим меркам, — отрезала Амелия, но глаза её смеялись.

Они уселись за большой деревянный стол, который помнил ещё прадеда. Стивен, как всегда, оказался рядом с Камилем — они дружили с детства, с тех пор как Стивены переехали по соседству, и мальчишки подрались в первый же день, а после драки стали неразлучны. Теперь Стивен был для семьи Видаль почти сыном — Джорджина кормила его, Амелия вязала ему носки на Рождество, а Камиль считал братом.

— Ну, рассказывайте, — Амелия разлила вино по бокалам. — Как там Ницца? Как соседи? Как твой сад, Джорджина?

— Оливки в этом году плохие, — вздохнула мать. — Слишком дождливая весна была. Зато розы — загляденье. Я тебе привезла несколько черенков, посадишь у южной стены.

— Ой, да куда мне, — отмахнулась Амелия. — Я уже старая для сада.

— Ты старая? — возмутилась Джорджина. — Мама, ты в свои восемьдесят три танцуешь лучше меня!

— Танцевать — это не огород городить, — философски заметила бабушка.

— А помните, — вмешался Камиль, — как мы в детстве приезжали сюда, и бабушка заставляла нас есть шпинат, а мы его под стол кидали?

— И я потом находила эти засохшие листья неделями! — Амелия погрозила ему пальцем, но в глазах плясали смешинки.

Они смеялись, перебивали друг друга, вспоминали истории из детства, которые за двадцать лет обросли такими подробностями, что уже и не разобрать, где правда, а где вымысел. Амалия смотрела на них и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Здесь, за этим столом, не было ни слухов, ни осуждающих взглядов, ни Шарля Леклера с его дурацкими голубыми глазами. Только семья. Только тепло. Только любовь.

После обеда переместились в гостиную. Камиль включил музыку — старое испанское радио, которое Амелия слушала всегда, — и они сидели, пили кофе, болтали ни о чём. Стивен рассказывал про новые проекты в Paddock Pulse, Камиль жаловался на инвесторов, которые ничего не понимают в IT, но лезут с советами. Джорджина и Амелия обсуждали рецепты и соседей. Амалия слушала вполуха, кивала, иногда вставляла замечания, но где-то глубоко внутри уже начинало нарастать знакомое напряжение.

Скоро вечер. Скоро паддок. Скоро работа.

И, возможно, снова он.

— Я поеду уже, — Стивен поднялся, отставляя чашку. — Амалия, тебя довезти до паддока?

— Не нужно, — вмешался Камиль, тоже вставая. — Я сам её отвезу. Посмотрю, что там за место такое, куда моя сестра пропадает сутками.

— Получается, вы все уезжаете? — Амелия вздохнула с театральной грустью.

— Ма, я с тобой остаюсь, — Джорджина обняла её за плечи. — Кто тебе ещё нужен? Тем более эти двое скоро вернутся.

Амалия поднялась в свою комнату — ту самую, где прошло столько летних каникул. Маленькая, уютная, с балконом, выходящим во внутренний дворик, где росли олеандры и старый инжир. Она подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

Тёмные кудри слегка растрепались — пришлось быстро собрать их в низкий пучок, чтобы не мешали. Под глазами — тени, которые не скрыть никаким консилером. Но взгляд... взгляд был тот самый. Видалевский. Тот, которым она смотрела на мир, когда собиралась с ним сражаться.

— Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Блокнот — в сумку. Диктофон — проверить зарядку. Ноутбук — туда же. Ещё раз проверила, всё ли взяла. Глубокий вдох. Выдох.

— Поехали.

В машине Камиль включил музыку — что-то ненавязчивое, испанское, под стать вечеру. Амалия смотрела в окно на проплывающие огни Барселоны и прокручивала в голове вопросы к Алонсо. Она должна быть собранной. Профессиональной. Не думать о том, что там, в паддоке, может быть он.

— Может, расскажешь, как дела на работе? — Камиль сделал музыку тише, покосившись на сестру.

— В каком смысле? — Амалия напряглась, но постаралась не подавать вида.

— Я видел новости, — брат говорил спокойно, но в голосе чувствовалась та самая старшая братская интонация, от которой в детстве хотелось спрятаться, а сейчас — почему-то становилось тепло. — Да и Стив проговорился, что у тебя какие-то проблемы с каким-то из гонщиков.

— Нет никаких проблем, Кам, — Амалия постаралась, чтобы голос звучал максимально убедительно. — Просто небольшие трудности. Всё в порядке.

— Ами, я серьёзно, — Камиль на секунду отвёл взгляд от дороги и посмотрел на неё. — Просто скажи. Мы всё решим вместе.

Она молчала несколько секунд, глядя в окно. Рассказать? Вывалить на него всё — про пари, про Монако, про поцелуи, про слухи, про вчерашний разнос? Нет. Не сейчас. Не здесь.

— Я уже сказала, — она повернулась к нему и постаралась улыбнуться. — Это мир Формулы-1. Слухи здесь в порядке вещей. Просто нужно переждать.

Камиль смотрел на неё ещё мгновение, потом кивнул — не потому что поверил, а потому что понял: давит бесполезно.

— Ну смотри, — сказал он, снова переводя взгляд на дорогу. — Просто передай этому своему гонщику, что за тебя есть кому постоять. И если что, ему не поздоровится. Даже если он там самый крутой пилот в мире. У меня в Женеве знакомые есть, которые решат любой вопрос.

— Камиль! — Амалия не выдержала и рассмеялась. — Ты что, предлагаешь заказать гонщика Формулы-1?

— Я предлагаю дать понять, что моя сестра — не та, кого можно безнаказанно доводить до состояния, в котором она была вчера, — серьёзно ответил брат.

Амалия посмотрела на него и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от грусти — от благодарности. За то, что он есть. За то, что готов защищать. За то, что семья — это действительно то, что держит на плаву, когда всё остальное идёт ко дну.

— Я обязательно передам, — тихо сказала она. — Спасибо.

— Не за что, — Камиль улыбнулся и снова сделал музыку громче. — Я закончу где-то через полтора часа. Заеду за тобой.

— Договорились.

Машина остановилась у входа в паддок. Амалия вышла, хлопнула дверью и на мгновение замерла, вглядываясь в освещённые прожекторами строения.

Вечерний паддок после квалификации выглядел совсем иначе, чем днём. Не было толп фанатов, не было шума, не было суеты. Только охранники у входов, редкие фигуры техников, доделывающих работу, и тишина — та особенная тишина, которая бывает на стадионах после того, как уходят зрители.

Амалия глубоко вздохнула и зашагала к боксам Aston Martin. Дорога вела мимо моторхоума Ferrari — красного, яркого, даже в темноте притягивающего взгляды. Она ускорила шаг, стараясь не смотреть в ту сторону. Только бы не встретить. Только бы не сейчас. Только бы не сегодня, когда ей нужно быть собранной и спокойной.

Пронесло. Она проскочила мимо, даже не взглянув на вход, и через минуту уже входила в прохладу боксов Aston Martin.

Фернандо Алонсо сидел за небольшим столиком в углу моторхоума, листая что-то в планшете. При её появлении он поднялся — с той старомодной галантностью, которая выдавала в нём человека другого поколения, хотя по паспорту ему было всего сорок три.

— Фернандо, здравствуйте! — Амалия прошла к столу, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Рад видеть, — Алонсо протянул руку, пожимая её ладонь. — Может, вам что-то из напитков? Кофе, чай, вода?

— Воды будет достаточно, — Амалия чуть смутилась от такой заботы.

Алонсо кивнул, скрылся на минуту в подсобке и вернулся с двумя бутылками воды и стаканами.

— Как прошла квалификация? — спросила Амалия, когда он уселся напротив.

— Всё как обычно, — Алонсо пожал плечами с философским спокойствием. — Начинаем с середины пелотона. Восьмое место — не подарок, но и не катастрофа. Завтра будет дождь, говорят. Посмотрим, как карта ляжет.

— Вы любите дождь?

— Я люблю хаос, — усмехнулся он. — В хаосе опыт решает больше, чем скорость машины. А у меня опыта — вагон и маленькая тележка.

Амалия улыбнулась, записывая. С ним было легко. Не то что с Леклером, который каждым словом, каждым взглядом создавал напряжение, от которого искрило.

— Кстати, — Алонсо как бы невзначай добавил, — Леклер вон с поула стартует. Первое место. Видимо, в Ferrari сделали работу над ошибками после Монако.

Амалия внутренне напряглась, но лицо осталось невозмутимым.

— Что ж, посмотрим завтра, — ответила она ровно. — Насколько я знаю, на этой трассе обгонять сложно, но возможно.

— Умница, — одобрительно кивнул Алонсо. — Держишь удар.

— О чём вы? — она сделала вид, что не поняла.

— О том, что ты не дёрнулась, когда я упомянул его имя, — прямо сказал он. — Это хорошо. Значит, характер есть.

Амалия промолчала, только благодарно кивнула.

Дальше работа пошла как по маслу. Алонсо рассказывал о стратегии на завтра, о том, как изменился подход к гонкам за двадцать лет, о молодых пилотах, которые, по его мнению, слишком полагаются на инженеров и недостаточно — на интуицию. Амалия слушала, записывала, задавала уточняющие вопросы. Иногда они отвлекались на не связанные с гонками темы — Алонсо поинтересовался, откуда у неё такое произношение, узнав, что она наполовину испанка, оживился и даже рассказал пару историй про свою бабушку из Овьедо.

Время пролетело незаметно. Когда Амалия посмотрела на часы, оказалось, что прошло почти два часа.

— Спасибо большое, что уделили мне время, — она собрала свои вещи, складывая блокнот и диктофон в сумку. — Остались после квалификации специально для меня. Это очень ценно.

— Не за что благодарить, — Алонсо пожал плечами, поднимаясь следом. — Это ведь и в моих интересах тоже. Хорошая статья о домашнем этапе лишней не бывает. — Он протянул руку на прощание. — Надеюсь, завтра ты будешь на гонке.

Он подмигнул — понимающе, чуть насмешливо, но без зла. Амалия кивнула, пожимая его руку.

— Обязательно.

Она вышла из моторхоума Aston Martin и, достав телефон, набрала Камиля.

— Алло?

— А, ты уже вышла? — голос брата звучал бодро. — Ну постой буквально три минутки, я подъезжаю. Рядом где-то парковка есть?

— Есть, я тебя встречу у главного входа.

— Давай.

Амалия убрала телефон и остановилась, переваривая информацию, которую дал ей Алонсо. Мысли крутились вокруг завтрашней гонки, вокруг стратегии, вокруг того, как лучше подать материал. Она почти забыла, где находится, погрузившись в профессиональные размышления.

— Привет.

Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Она машинально обернулась — и мгновенно пожалела об этом.

Шарль стоял в паре метров, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на неё с выражением, которое невозможно было прочитать. Вечерний свет падал на его лицо, делая черты мягче, но глаза оставались теми же — голубыми, пронзительными, опасными.

— Давай поговорим, — сказал он.

Амалия замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

— Я вчера всё сказала, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно. Безразлично. — Чего тебе ещё нужно?

— Я ничего не сказал, — он нахмурился, сделал шаг ближе.

— Меня, честно говоря, не особо это интересует, — Амалия скрестила руки на груди — защитный жест, который она ненавидела в себе, но ничего не могла с ним поделать. — У меня нет желания продолжать этот разговор.

— Амалия...

— Поехали поужинаем, — перебил он. — Спокойно всё обсудим. Без криков, без свидетелей. Просто поговорим.

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Ужин. Спокойно обсудим. Будто они могут просто взять и обсудить всё, что между ними произошло — и не произошло. Будто можно отмотать назад и начать сначала.

Но нельзя.

И в этот момент из-за поворота вынырнул знакомый чёрный мерседес. Камиль, как всегда, вовремя.

— Мне пора, — Амалия развернулась и быстрым шагом направилась к машине. Открыла дверь, скользнула на пассажирское сиденье. Камиль, не задавая лишних вопросов, тронулся с места.

Амалия выдохнула только когда они выехали с территории автодрома и огни паддока остались позади.

— Это был он? — спокойно спросил Камиль.

Амалия кивнула, не в силах говорить.

— Чего хотел?

— Поговорить, — коротко ответила она. — Предлагал поужинать.

— И?

— И я села в машину к тебе.

Камиль хмыкнул, довольно улыбнувшись.

— Правильно. Передала мои слова?

Амалия вдруг вспомнила его угрозы в машине по дороге сюда и невольно улыбнулась.

— Передала.

— И что он?

— Ничего. Стоял и хлопал глазами.

Камиль расхохотался.

— Так ему и надо. Ладно, — он сбавил скорость, поворачивая в центр города. — Давай заедем в ту пекарню? Помнишь, мы с бабушкой часто ходили туда.

Амалия почувствовала, как напряжение начинает отпускать. Пекарня. Детство. Тёплые булочки с корицей.

— Давай! — согласилась она почти с энтузиазмом.

Шарль Леклер вылетел из головы моментально, вытесненный ароматом свежей выпечки, который она уже почти чувствовала. И только где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, засела мысль: он не отстанет. Он не из тех, кто сдаётся.

Но сегодня — сегодня она позволит себе не думать об этом. Сегодня будет пекарня, брат, бабушкин дом и тишина.

А завтра — новый день. И гонка.

1 июня, воскресенье. Испания, гонка.

Воскресное утро в Барселоне встретило его тяжелым, свинцовым небом, которое нависало над автодромом Каталунья так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Воздух был плотным, влажным, пропитанным электричеством приближающейся грозы — или это просто адреналин бурлил в крови, смешиваясь с раздражением, которое не отпускало со вчерашнего вечера.

Шарль пробирался сквозь толпу фанатов к моторхоуму Ferrari, и каждый шаг давался с трудом. Люди тянули руки, выкрикивали его имя, просили автографы, селфи, улыбку — ту самую, дежурную, которую он научился включать по щелчку. Сегодня этот щелчок давался с трудом. Улыбка не лезла, слова благодарности застревали в горле, а желание послать всех куда подальше росло с каждой секундой.

— Шарль! Шарль, сюда!

— Можно фото? Пожалуйста!

— Ты сегодня выиграешь, да? Мы верим!

Он кивал, улыбался уголками губ, ставил росчерки на плакатах и футболках, но внутри всё кипело. Лео, семенивший рядом на поводке, чувствовал настроение хозяина и жался к ноге, не пытаясь, как обычно, привлекать к себе внимание.

Наконец двери моторхоума закрылись за ними, отсекая шум толпы. Тишина ударила по ушам, показалась почти оглушительной после многоголосого гула снаружи.

Майк уже был внутри — сидел на диване с чашкой кофе в одной руке и телефоном в другой, просматривая что-то с непроницаемым лицом.

— Майк, — Шарль даже не поздоровался, передавая поводок Лео ассистентке. — Как там в сети с обсуждением меня и Видаль?

Менеджер поднял глаза, оценивающе посмотрел на пилота и пожал плечами с той расслабленностью, которая всегда бесила Шарля больше всего.

— Значительно меньше, чем пару дней назад, — Майк отхлебнул кофе. — Но статья с тобой стала самой читаемой у них на сайте. Около трёх миллионов прочтений. Думаю, это связано со всеми слухами.

— Это хорошо или плохо? — Шарль процедил слова сквозь зубы, чувствуя, как желваки на скулах напрягаются.

— Для тебя — просто отлично, — Майк пожал плечами. — Но для Видаль не совсем. Если бы я был её менеджером, я бы не радовался. Её репутация подорвана. Теперь любой её материал будут рассматривать через призму личных отношений. Журналистка, которая спит с источником, — это приговор в нашей профессии.

Шарль замер, переваривая информацию. Три миллиона прочтений. Для неё это могло бы стать триумфом, если бы не грязный шлейф слухов, тянущийся за каждой цифрой.

— И что с этим делать? — спросил он, сам не зная, зачем спрашивает.

— Я не её менеджер, — Майк оставался невозмутимым.

— Майк, просто ответь на вопрос.

Менеджер вздохнул, отставил чашку и посмотрел на Шарля в упор — тем своим взглядом, который обычно приберегал для особо тяжёлых случаев.

— Хорошо. Слушай сюда. Если ты действительно хочешь помочь — а не просто успокоить совесть, — то единственный способ — это сделать так, чтобы история умерла сама. Никаких совместных появлений, никаких заявлений, никаких опровержений. Вы просто исчезаете из инфополя друг друга. Через неделю найдут новый скандал и переключатся. Она права, что избегает тебя, — Майк поднялся и похлопал Шарля по плечу. — Её можно понять. Оставь её в покое, и всё уляжется.

Шарль смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная ярость.

Оставь в покое. Исчезни. Дай истории умереть.

Всё шло не по его плану.

С самого начала — с того дурацкого пари в Шанхае — он контролировал ситуацию. Он знал, что делает, знал, как играть, знал, какой будет следующий ход. А теперь — теперь он ничего не контролировал. Она просто вычеркнула его. Без обсуждений, без права на апелляцию. Сказала «всё» — и точка.

И это бесило. Бесило до скрежета зубов, до желания разнести этот грёбаный моторхоум в щепки.

Он привык быть тем, кто уходит. Тем, кто ставит точку. Тем, кто говорит «до свидания» и не оглядывается. А тут — его бросили. Его, Шарля Леклера, который за годы в Формуле-1 привык, что девушки сами вешаются на шею, а он только выбирает.

Эта женщина посмела сказать ему «нет». Дважды.

И что самое паршивое — где-то в глубине сознания, в тех самых тёмных закоулках, куда он старался не заглядывать, шевелилась мысль, что она права. Что Майк прав. Что лучший способ помочь ей — это исчезнуть. Перестать быть проблемой. Перестать быть тенью, которая падает на её карьеру.

Он получил, что хотел. Статью, которую все хвалят. Три миллиона прочтений. Внимание, интерес, обсуждения. Идеальный пиар, только вместо пиарщиков — скандал с журналисткой, которую теперь никто не будет воспринимать всерьёз.

— Чёрт, — выдохнул Шарль, проводя рукой по лицу.

— Что? — Майк обернулся уже в дверях.

— Ничего. Иди. Мне нужно собраться перед гонкой.

Майк кивнул и вышел, оставляя его наедине с мыслями, которые метались в голове, как угорелые.

Шарль сел на диван, уставился в одну точку и позволил себе одну минуту слабости — признаться самому себе в том, что гнал от себя все эти дни.

Эта история с Видаль заканчивается. И он не знает, радоваться этому или нет.

С одной стороны — он получил то, за чем охотился. Статья, после которой его воспринимают иначе. Живой интерес к его персоне. Возможность контролировать нарратив. Пари выполнено, можно расходиться.

С другой стороны... эта женщина залезла к нему в голову. В те самые закоулки, куда он никого не пускал. Увидела его настоящего — и не сбежала. Наоборот, написала об этом так, что у всего мира теперь есть ключ к его душе.

И теперь она уходит.

Он должен быть рад. Должен выдохнуть с облегчением, что эта опасная игра наконец закончилась. Что можно вернуться к обычной жизни, где всё понятно и предсказуемо.

Но вместо облегчения — только злость. Глухая, бессильная, разъедающая изнутри.

Потому что последнее слово осталось не за ним.

Он поднялся, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Идеальная стрижка, идеальная форма, идеальный пилот Ferrari. Тот, кто всегда побеждает.

— Соберись, Леклер, — сказал он своему отражению. — У тебя гонка.

Гонка. Единственное место, где он всё ещё контролирует ситуацию.

В боксах Aston Martin было тихо и спокойно — относительная прохлада кондиционеров, приглушённый свет мониторов, деловитое жужжание техников, проверяющих оборудование после вчерашней квалификации. Амалия сидела в углу, уткнувшись в ноутбук, и пыталась работать над статьёй, но мысли разбегались, как тараканы от света.

Камиль и Стивен ушли в VIP-сектор — брат горел желанием посмотреть гонку с лучших мест, а Стивен вызвался быть его гидом в мире Формулы-1. Перед уходом Камиль чмокнул её в макушку и сказал: «Не скучай тут, мелкая. Вечером отметим».

Она осталась одна.

Экран ноутбука слепил глаза, но слова не складывались в предложения. Амалия смотрела на курсор, мигающий в начале пустого абзаца, и думала о том, как же сильно она ждёт конца этой гоночной недели.

Слишком много всего. Слишком много его. Слишком много взглядов, слухов, комментариев, которые она всё равно читала по ночам, хотя клялась себе не заглядывать в соцсети. Слишком много воспоминаний о Монако, которые всплывали в самый неподходящий момент — запах моря, его улыбка, Лео, тычущийся носом в ладонь, мама с ножницами, рояль в углу гостиной.

Она хотела, чтобы это закончилось. Чтобы можно было просто уехать, закрыть эту главу и никогда больше не возвращаться.

Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, который она старательно игнорировала, шевелилось что-то другое. Что-то, чему она не хотела давать названия.

— Хватит, — сказала она себе вслух. — Работай.

И заставила себя печатать.

Гонка началась под аккомпанемент далёких раскатов грома, которые, впрочем, так и не вылились в дождь. Трасса оставалась сухой, и это значило только одно — никаких сюрпризов, только чистая скорость.

Шарль рванул с поула, как выстрел. Первый поворот — его. Второй — его. Третий — тоже.

Но Ландо Норрис висел на хвосте, как приклеенный. Молодой, дерзкий, на машине, которая сегодня летела. Каждый круг, каждый поворот — борьба за десятые, за сотые, за каждую миллисекунду.

— Ландо близко, — голос инженера в наушниках звучал ровно, но Шарль и сам видел в зеркалах жёлтый болид McLaren, не отстающий ни на метр.

— Вижу.

Он знал, что Норрис будет атаковать. Ландо не из тех, кто ждёт ошибок соперника — он создаёт их сам. Рискует, лезет в щели, где, казалось бы, не пролезть.

Пит-стопы прошли синхронно — оба заехали на смену резины, оба выехали в том же порядке. Шарль впереди, Ландо сзади, разрыв — полсекунды.

Второй отрезок гонки превратился в психологическую дуэль. Шарль чувствовал дыхание соперника в зеркалах, чувствовал его желание атаковать, чувствовал его молодую, наглую уверенность в том, что он сможет.

— Он быстрее на прямых, — предупредил инженер.

— Знаю.

Шарль стиснул руль, входя в поворот чуть позже, чем обычно, чуть агрессивнее, на грани срыва. Рискованно, но эффективно — Ландо не успевал за ним, терял пару десятых, которые потом отыгрывал на следующей прямой.

Так продолжалось круг за кругом.

Когда до финиша оставалось пять кругов, Норрис пошёл на решающую атаку. Длинная прямая, DRS открыто, скорость выше. Он поравнялся, вышел вперёд на полкорпуса...

— Нет, — выдохнул Шарль и воткнулся в торможение так поздно, что мир на мгновение почернел.

Болид завилял, заскрипел резиной, но удержался. Ландо пришлось уйти шире, потерять скорость, выпустить Шарля вперёд.

— Отличная защита! — крикнул инженер.

Шарль не ответил. Он просто ехал. Круг за кругом. Метр за метром. Клетчатый флаг приближался, и он знал — Ландо больше не рискнёт. Не сегодня.

Последний круг — контрольный. Последний поворот — аккуратно, без ошибок. Финишная прямая — и вот он, клетчатый флаг, разрезающий воздух.

Победа.

Шарль выдохнул только когда пересек линию. Рёв толпы ворвался в уши сквозь шлем, руки на руле дрожали от перенапряжения, но внутри — пустота. Та самая, которая приходила после каждой победы в последнее время.

Он выиграл.

Но в этой победе не было того, что он искал.

С комментаторской позиции Амалия видела всё. Каждый обгон, каждую защиту, каждый рискованный манёвр. Она смотрела на экран, где маленькая красная точка болида Ferrari боролась с жёлтой точкой McLaren, и думала о том, что всего неделю назад она была на другой стороне.

Неделю назад она сидела в моторхоуме Ferrari с Лео на коленях, пила кофе, который принёс кто-то из механиков, и смотрела, как он борется в Монако. Волновалась, переживала, злилась после аварии Кими. Болела за него.

А сейчас он победил. И она даже не может поздравить.

Или не хочет?

Амалия поймала себя на том, что не знает ответа.

Она смотрела на подиум — Шарль на верхней ступени, Ландо рядом, ещё кто-то третий — и чувствовала странную пустоту внутри. Не обиду. Не злость. Просто... тишину. Будто что-то важное закончилось, а она не успела попрощаться.

— Это было мощно! — Глаза брата горели детским восторгом, и он явно не собирался это скрывать. — Стив, ты обязан доставать мне проходки чаще! Это же космос! – Они втроем уже после нагромождения шли к выходу из паддока.

— Любой каприз за твои деньги, — Стивен подмигнул, появляясь следом.

— Можешь устроиться моим ассистентом, — Амалия захлопала глазами, изображая мечтательность. — Будешь бегать мне за кофе, носить мои вещи...

— О, по-моему, я двадцать пять лет этим и занимался, — закатил глаза Камиль. — Но почему-то бесплатно. Кстати, этот Леклер, получается, теперь чемпион?

— Ты камень, — Стивен театрально вздохнул и начал объяснять, как загибая пальцы: — Он выиграл Гран-при Испании. Это один этап из двадцати трёх. Он заработал очки в личный зачёт. Чемпионом станет тот, кто наберёт больше всех очков в конце сезона. Понимаешь разницу?

— Неа, — честно признался Камиль. — Но звучит сложно.

— Потому что так и есть.

Амалия слушала их перепалку вполуха, но мысли упрямо возвращались к красному болиду, который только что финишировал первым.

Странно. Месяц назад она ненавидела его. Две недели назад презирала. Неделю назад... неделю назад всё было по-другому.

А сейчас она просто хотела, чтобы эта неделя закончилась. Чтобы можно было уехать, забыть, перестать думать.

С ним покончено. Позавчера она высказала ему всё, что думает. Вчера подтвердила свои слова. Всё, глава жизни под названием «Леклер» закрыта.

— Ладно, поехали, — она захлопнула ноутбук и поднялась. — Хватит на сегодня впечатлений.

— Подожди, — Камиль копался в карманах. — Ключи где-то здесь... Сейчас... – Они стояли на парковке рядом с машиной Камиля. — Нашёл!

— Амалия! — одновременно прозвучало от брата и откуда-то сбоку.

Она обернулась.

Шарль стоял в нескольких метрах — уже переодетый, в футболке команды, с влажными после душа волосами. Должно быть, только что с подиума. Смотрел прямо на неё, игнорируя Камиля, Стивена, проходящих мимо людей — всех.

— Какие-то проблемы? — Камиль шагнул вперёд, закрывая сестру плечом.

— Нет, Кам, — Амалия положила руку ему на локоть. — Дайте мне пару минут.

Брат посмотрел на неё с сомнением, потом на Шарля, потом снова на неё. Стивен, понимая ситуацию, потянул Камиля к машине.

— Идём, — сказал он. — Пусть разберутся.

Камиль неохотно дал увести себя, но перед тем как сесть в машину, бросил на Шарля такой взгляд, который не оставлял сомнений: тронешь сестру — пожалеешь.

Амалия медленно подошла ближе. Решение было принято ещё вчера, позавчера, сегодня утром — она больше не позволит ему выбивать почву из-под ног. Спокойно, профессионально, без эмоций — поставить точку.

— Поздравляю с победой, — сказала она ровно. — Красивая была борьба.

Шарль моргнул. Похоже, он ожидал чего угодно — криков, игнора, новой порции обвинений — но не этого спокойного, почти официального тона. Не поздравления.

— Спасибо, — ответил он осторожно, изучая её лицо. — Ты смотрела?

— Работала, — поправила Амалия. — Но да, видела. Ландо был хорош.

— Ландо всегда хорош. Но сегодня — мой день.

— Поздравляю, — повторила она с той же ровной интонацией. — Я пойду, меня ждут.

— Амалия, постой, — он шагнул ближе, и в голосе появились знакомые командные нотки. — Нам нужно поговорить.

— Нам — не нужно, — она покачала головой, и этот жест был окончательным, как захлопнутая дверь. — Ты получил свою статью, после которой тебя все хвалят? Получил. Я тоже получила материал, доступ, в конце концов, интервью с Максом. Мы оба получили, что хотели. Смысл что-то продолжать? Тем более в нынешних реалиях.

— Ты не можешь просто взять и...

— Могу, — перебила она. — И уже. Я всё сказала позавчера. Вчера подтвердила. Сегодня просто ставлю точку.

— Видаль, послушай...

— Нет, — голос её дрогнул впервые за весь разговор, но она быстро взяла себя в руки. — Это ты послушай. Я не хочу быть очередной строчкой в твоём списке побед. Не хочу, чтобы меня обсуждали как девушку Леклера. Я хочу быть Амалией Видаль — журналисткой. И пока ты рядом, это невозможно.

Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не могла дать названия. Похожее на... растерянность? Неуверенность? Но Шарль Леклер не мог быть неуверенным. Это противоречило законам физики.

— Амалия! — крик Камиля из машины разрезал воздух, как нож.

Она обернулась на секунду, потом снова посмотрела на Шарля. В её глазах не было злости. Только усталость и спокойствие человека, который принял решение.

— Это конец, Леклер, — сказала она тихо, но твёрдо.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к машине. Шаг, другой, третий. Открыла дверь, села на пассажирское сиденье. Камиль, не теряя ни секунды, тронулся с места.

Шарль остался стоять, глядя на удаляющиеся огни машины.

В голове было пусто. И одновременно — слишком много всего.

Она ушла. Опять. Сама. Без его разрешения, без его согласия, без его последнего слова.

Она поставила точку. Не он.

Всю жизнь он привык быть тем, кто контролирует ситуацию. Кто решает, когда начинать и когда заканчивать. Кто говорит последнее слово. А эта женщина — эта невыносимая, упрямая, талантливая женщина — дважды подряд лишила его этого права.

Злость поднялась было в груди, горячая, знакомая, та, что помогала на трассе вырывать победы в безвыходных ситуациях. Но тут же схлынула, оставляя после себя странную пустоту.

Потому что где-то в глубине сознания, под слоем уязвлённого самолюбия, шевелилась мысль: она права.

Они действительно получили, что хотели. Он — статью, которая изменила его имидж. Она — материал, доступ, интервью с Максом. Пари выполнено. Можно расходиться.

Так почему же внутри так паршиво?

Шарль смотрел на дорогу, по которой уехала её машина, и вдруг поймал себя на том, что не помнит, когда в последний раз чувствовал себя таким... побеждённым. Не на трассе — там поражения были частью игры. Здесь, в личном, в том, что он не контролировал.

Она не просто ушла. Она сделала это так, что у него не осталось аргументов.

Ни одного.

Он провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение, и зашагал обратно к моторхоуму. Лео ждал там, и Майк, и привычная суета после гоночного уикенда. Всё как всегда.

Но что-то изменилось.

Что-то важное закончилось.

И впервые в жизни Шарль Леклер не знал, радоваться этому или нет.

Машина Камиля уже скрылась за поворотом, а он всё стоял, глядя вслед, и не мог заставить себя двинуться с места.

— Шарль? — Майк появился рядом, хмурясь. — Ты как?

— Нормально.

— Выглядишь не очень.

— Сказал же — нормально.

Майк посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал. Только кивнул в сторону моторхоума.

— Идём. Там команда ждёт. Нужно отметить победу.

Победу.

Шарль усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— Идём.

Он зашагал к моторхоуму, не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что.

Она ушла.

И последнее слово осталось за ней.

_____________
Всем привет! Не знаю, почему такое оформление, но скоро исправлю(
Если кому-то интересно, какую статью написала Амалия про Шарля, то жду вас в тгк🤍
Пишите, какую развязку ожидаете?