Сезон, чтобы влюбиться//Charles Leclerc

3 июня, Барселона.

Три дня прошло с тех пор, как она поставила точку. Три дня, как она сидела в машине Камиля и смотрела вперед, запрещая себе оборачиваться. Три дня — и Барселона делала свое дело: солнце плавило асфальт за стенами бабушкиного сада, цикады стрекотали так громко, что закладывало уши, море в десяти минутах езды звало прохладой, а бабушка Амелия кормила так, что к вечеру первого дня Амалия поймала себя на мысли, что расстегивает джинсы.

Отдых в кругу семьи продолжался. И по всем законам жанра должно было стать легче. Должно было отпустить. Должно было перестать свербеть где-то под ребрами каждый раз, когда в голову заползала случайная мысль о нем.

Не стало.

Она почти не думала о Шарле. Ну, то есть думала, конечно. Но не постоянно. Только когда оставалась одна. Или когда засыпала. Или когда просыпалась и первые несколько секунд забывала, что теперь все по-другому. Или когда Камиль рассказывал очередную историю, и она ловила себя на том, что хочет пересказать ее кому-то, кто поймет. Или когда бабушка ставила на стол те самые треугольнички с кремом, и Амалия вдруг отчетливо представляла, как он пробует и кривится — слишком сладко, — а потом все равно доедает, потому что воспитание не позволяет оставлять еду.

Нормально. Это просто инерция. Привычка. Три месяца плотного общения, четыре дня в Монако, где он впустил ее в свою жизнь так далеко, как не пускал никого — такое просто так не выветривается за три дня. Нужно время.

Абу-Даби всплывало чаще всего. Странно, но именно та ночь — не Монако, не поцелуи, не разговоры на набережной, не его голос, когда он рассказывал об отце — а именно та, первая, возвращалась снова и снова. Амалия прокручивала ее как старую пленку, рассматривая каждый кадр под микроскопом: клуб, его руки на ее талии, темнота номера, утро. И деньги на тумбочке.

Она не злилась уже. Злость прошла еще тогда, в самолете из Абу-Даби, когда она решила, что больше никогда не позволит никому сделать ей больно. Сейчас это работало иначе. Как напоминание. Как якорь, который возвращал в реальность всякий раз, когда память начинала рисовать его слишком красивым, слишком настоящим, слишком... другим.

Вот кто он на самом деле, — напоминала она себе. — Бабник. Избалованный мальчик, который привык, что девушки сами вешаются на шею, а наутро исчезают без лишних вопросов. Для него это рутина. Для тебя — нет. И никогда не будет. Даже если в Монако он смотрел на тебя иначе. Даже если на секунду показалось, что между вами что-то настоящее. Утро в Абу-Даби — вот правда. Все остальное — декорации.

Именно поэтому она согласилась на то дурацкое пари в Шанхае. Не только ради доступа, не только ради карьеры. А чтобы доказать. Себе. Ему. Всему миру. Что она не такая. Что не все девушки одинаковые. Что ею нельзя просто попользоваться и забыть, как той, из Абу-Даби, имени которой он даже не потрудился запомнить. Что она может играть по его правилам — и выиграть.

Она хотела показать ему, что не только он умеет пользоваться людьми. Что она — Амалия Видаль — тоже может использовать, манипулировать, получать свое и уходить, не оглядываясь.

Получилось? Спорно. Она получила статью. Он получил свой образ, доступ к ее голове, ее времени, ее мыслям. Квиты. Но одно она знала точно: она не проиграла. Она ушла первой. Сама. Без его позволения. Без его великодушного "ну ладно, прощаю". Просто развернулась и ушла, оставив его стоять посреди парковки с этим его дурацким выражением лица.

И это стоило помнить, когда внутри начинало ныть.

Остальное — просто усталость. Последние месяцы она жила на адреналине: Мельбурн, Шанхай, Джидда, Майами, Имола, Монако — шесть этапов, шесть статей, бесконечные перелеты, недосып, постоянное напряжение. А сверху — он. Его присутствие в каждом дне, в каждой мысли, в каждом взгляде, который она ловила на себе в паддоке. Игра, которая перестала быть игрой, но никто не решился нажать на стоп.

Она нажала. И теперь организм требовал отдыха. Настоящего, глубокого, такого, чтобы выключить мысли и просто быть. Потому что если не сейчас — она просто сломается. Не эффектно, не драматично, а тихо и буднично: перестанет спать, перестанет есть, перестанет писать. Превратится в тень себя прежней.

Амалия надела легкое летнее платье — белое, в мелкий цветочек, которое бабушка подарила на прошлое Рождество и которое до сих пор висело в шкафу с биркой — распустила волосы, чтобы ветер путал их, и вышла на задний двор. Бассейн манил прохладой, солнце припекало уже по-испански щедро, где-то в доме бабушка напевала старую андалузскую песню — про любовь, конечно, про что же еще. Амалия села на бортик, опустила ноги в воду и закрыла глаза.

Прохлада обожгла кожу, поднимаясь выше, к коленям, к бедрам. Она слушала плеск воды, стрекот цикад, далекий гул города за стенами бабушкиного сада — и чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Мышцы расслаблялись впервые за долгие недели. Голова становилась легче. Даже дышать будто бы стало проще.

Она не знала, сколько просидела так — может, пять минут, может, полчаса. Время здесь текло иначе, тягуче, как нагретый солнцем мед.

Шаги за спиной она услышала сразу. Легкие, уверенные, знакомые до боли. Она узнала бы их из тысячи — Стивен всегда ходил так, будто опаздывал на важную встречу, даже когда никуда не опаздывал.

— Ты хотела поговорить? — Стивен вышел на задний двор и на секунду замер, вглядываясь в нее. Амалия сидела у бассейна, опустив ноги в прозрачную голубую воду, и впервые за последние дни выглядела почти спокойной. Почти живой.

Он сел рядом на бортик, но в позу лотоса — чтобы не мочить брюки, продиктованные деловым этикетом даже в выходной. Солнце играло бликами на воде, отражалось от стеклянных стен дома, создавая вокруг них островок уюта и тишины.

— У меня к тебе просьба, — начала Амалия тихо, не поднимая глаз от воды. Голос звучал непривычно — робко, неуверенно, совсем не так, как она говорила на пресс-конференциях или в своих статьях. — Кроме Макса у нас ведь пока нет намеченных интервью?

— Нет, — Стивен покачал головой, внимательно изучая ее профиль. — До этапа в Нидерландах чуть меньше трех месяцев. Но не переживай, до этого момента будет как минимум два героя для твоих работ. Я уже на примете кое-кого, сейчас гонки сами подкидывают сюжеты, только успевай...

— Нет, я не об этом, — перебила она мягко, но настойчиво. Амалия наконец подняла глаза и посмотрела на него — и Стивен увидел в них то, чего не замечал раньше. Не боль, нет. Скорее, пустоту. Ту самую, которая появляется, когда человек слишком долго бежал и вдруг остановился, но инерция все еще несет его вперед, хотя сил уже нет.

— Мне нужен отдых, Стив, — выдохнула она, и в этом выдохе было столько всего, что он молча ждал продолжения. — Когда ты принял меня на работу, ты буквально протянул мне спасательный круг. Я буду благодарна тебе, наверное, до конца жизни. Ты вытащил меня со дна, дал шанс, поверил, когда никто не верил. Но я не думала, что весь мир гонок так на меня давит. Не ожидала, что все это навалится одновременно.

Она перевела дыхание, подбирая слова, чтобы передать то, что копилось внутри последние дни.

— Ты же знаешь, я не из тех, кто жалуется. Я справлялась всегда. С Джоном справилась, с унижением справилась, с этой профессией, где на каждом углу говорят, что бабам тут не место — справилась. Я просто брала и делала. Зубами выгрызала. А сейчас...

Она запнулась, пальцы нервно теребили подол платья.

— Сейчас я чувствую себя так, будто бегу марафон с завязанными глазами. Я не вижу финиша, не понимаю, правильно ли бегу, и каждый шаг дается через силу. Раньше я знала, зачем все это. Ради правды, ради того, чтобы доказать, ради того, чтобы мир не врал. А сейчас... сейчас я просто устала. Физически. Морально. Я не помню, когда в последний раз высыпалась. Не помню, когда ела не на бегу. Не помню, когда разговаривала с кем-то не о работе.

Стивен молчал, давая ей выговориться. Он знал эту технику — иногда лучшее, что можно сделать, это просто слушать. Не перебивать, не советовать, не пытаться решить. Просто быть рядом и слушать.

— Эти слухи... — Амалия усмехнулась горько, одними уголками губ. — Знаешь, когда я писала разоблачительные статьи, я думала, что готова к ответному удару. Что смогу принять любую критику, любые нападки, любые грязные комментарии. Я готовилась к тому, что будут говорить: "она пишет чушь", "она ничего не понимает в гонках", "баба в паддоке — только место занимает". Я была готова к этому. Но я не была готова к тому, что меня сотрут в порошок не за то, что я пишу, а за то, с кем меня видят. Не за мой текст, а за фотографию, где я в его футболке.

Она замолчала, глядя, как солнечные блики пляшут на воде. Где-то в доме бабушка запела громче — старую песню про любовь и разлуку, которую Амалия помнила с детства.

— Я не была готова снова стать просто девушкой при мужчине, — тихо добавила она. — После Джона я поклялась себе, что никогда больше не позволю миру определять меня через мужчину. Что я буду сама по себе. А получилось... получилось, как всегда.

— Это не "как всегда", — тихо сказал Стивен. — Это совсем другая история.

— Какая разница? — Амалия пожала плечами. — Результат тот же. Меня не видят. Видят его. И меня рядом с ним.

Она помолчала, потом продолжила:

— Я хочу пропустить этап в Канаде. И до Австрии прийти в себя. Во всем разобраться. Выспаться. Побыть с семьей. Настроиться на работу так, чтобы снова чувствовать землю под ногами, а не вакуум. Чтобы каждая следующая статья писалась не через "не могу", а с тем же огнем, что был в начале.

Стивен молчал несколько секунд, переваривая. Потом заговорил — осторожно, мягко, как говорят с раненым зверем, которого боятся спугнуть:

— Амалия, послушай меня внимательно. Я знаю тебя не первый год. Я видел, как ты поднималась после Джона, как ты строила себя заново, как ты вцепилась в эту работу зубами и выгрызла себе имя. Ты пришла ко мне с пустыми глазами, и я боялся, что ты сломаешься. А ты не сломалась. Ты сделала себя сама. И то, что происходит сейчас — это не слабость. Это усталость. И она имеет право быть.

Он чуть повернулся к ней, заглядывая в лицо.

— Если нужно — пропусти и Австрию. Серьезно. Никуда твоя карьера не денется за месяц. Мир не рухнет. Гран-при будут и дальше, пилоты будут и дальше, скандалы будут и дальше. А ты — если не отдохнешь сейчас — просто выдохнешься. И тогда никакие статьи, никакие интервью, никакие скандалы уже не будут иметь значения, потому что тебя самой не будет. Не физически — а внутри. Я это вижу. Твоя семья это видит. И пожалуйста, перестань делать вид, что все в порядке, когда это не так. Мы все свои. Здесь можно не играть роль.

Амалия слушала, и с каждым его словом ком в горле становился все больше. Она не плакала — она вообще редко позволяла себе слезы, — но глаза защипало предательски.

— Нет, не нужно, — отрезала она, когда смогла говорить. Голос дрогнул, но выстоял. — Я бы и Канаду не пропускала, просто чувствую: морально не вывезу. Если я сейчас появлюсь в паддоке, меня снова начнут пожирать глазами, снова шептаться за спиной, снова спрашивать про него в каждом интервью. А у меня просто нет сил на это. Совсем нет. Я не смогу улыбаться и делать вид, что меня это не касается. Не смогу быть профессиональной, когда внутри все кипит.

Она провела ладонью по лицу, прогоняя наваждение.

— Надеюсь, если я какое-то время не буду мелькать в медиаполе, эти дурацкие слухи утихнут. Переключатся на кого-то другого. В Формуле-1 же каждую неделю новый скандал, да? Кто-то кого-то обогнал, кто-то на кого-то накричал, кто-то с кем-то поссорился. Мое имя просто выветрится из новостной повестки. А когда я вернусь в Австрии, все будет как раньше. Я буду просто журналисткой, которая делает свою работу, а не "той самой девушкой Леклера". Понимаешь?

Стивен смотрел на нее и видел — не ту железную леди, которая громила пилотов в своих статьях, не ту циничную стерву, которая умела поставить на место любого нахала в паддоке, не ту акулу пера, перед которой трепетали пресс-службы команд. Он видел женщину. Уставшую, раненую, запутавшуюся. И именно в этот момент у него в голове сложился пазл.

— Я тебя понял, Амалия, — кивнул он, и голос его стал мягче, почти отеческим. — Пожалуйста, не доводи себя больше до такого состояния. Если тебе нужен отдых — сразу говори мне. Без героизма, без попыток все вывезти на одних зубах, без этой дурацкой привычки делать вид, что ты железная. Договорились?

Она кивнула, не доверяя голосу.

Стивен помолчал, глядя на воду, а потом вдруг спросил — прямо, без обиняков, как умел только он:

— Что у тебя с Шарлем?

Амалия вздрогнула, но взяла себя в руки.

— Ваш спор давно вышел за границы паддока, ведь так? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Я не слепой, Ами. Я видел, как ты на него смотрела в Монако. И видел, как он смотрел на тебя. Это было не похоже на игру. Совсем не похоже. Так не смотрят на врагов или на цели. Так смотрят на кого-то важного.

— Я не знаю, — честно ответила она после долгой паузы. Голос звучал глухо, будто издалека. — Правда, не знаю. Может, это была игра. Может, нет. Может, он играл, а я повелась. Может, мы оба играли и оба забыли, что это игра. Я перестала понимать, где заканчивается пари и начинается что-то другое. Если это другое вообще было.

Она помолчала.

— Но со спором покончено. С Шарлем покончено. Я написала статью, которую он так желал, и теперь надеюсь, что в моей жизни он будет появляться по минимуму. А лучше — никогда. Потому что каждый раз, когда я его вижу, я перестаю себя контролировать. А я этого не люблю.

— Надо же, — Стивен хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки, только удивление. — И кто выиграл?

— Думаю, ничья, — Амалия пожала плечами, отводя взгляд. — Мы оба получили, что хотели. Он — свою статью и новый образ. Я — материал и доступ. Квиты.

— Квиты, — повторил Стивен задумчиво. — Только почему-то ты сейчас сидишь здесь и пытаешься сбежать от мира, чтобы забыть человека, с которым у вас "квиты". Знаешь, когда люди действительно в расчете, они не тратят столько энергии на то, чтобы не думать о другом. Так не бывает, Ами.

— Бывает, — отрезала она, и в голосе впервые за весь разговор появилась знакомая сталь. — Я так решила. Этого достаточно.

Стивен понял: дальше лезть нельзя. Тема закрыта. По крайней мере, сейчас.

— Хорошо, — он поднялся, отряхивая брюки, хотя на них не было ни пылинки. — В Канаду я слетаю сам. Как раз договорюсь насчет нового интервью. Есть пара идей, с кем можно поработать в ближайшее время. Не переживай, без тебя мир не рухнет.

Он протянул ей руку, чтобы помочь встать, но Амалия покачала головой.

— Я еще посижу, — сказала она и добавила тише, почти шепотом: — Спасибо. И пожалуйста, не говори ничего Камилю. Чтобы он не переживал. Ему не обязательно знать, в каком я состоянии на самом деле. Он сразу начнет геройствовать, искать виноватых, предлагать "решить вопрос". А мне не нужно, чтобы вопросы решали. Мне нужно просто побыть одной.

Стивен лишь коротко кивнул и, развернувшись, ушел в дом, оставляя ее наедине с водой, солнцем и мыслями, которые не отпускали.

Амалия осталась одна.

Она смотрела на свое отражение в голубой воде бассейна — расплывчатое, нечеткое, дрожащее на легких волнах. Где-то там, за тысячи километров, в Монако или уже в Канаде, жил человек, о котором она запрещала себе думать. Который, наверное, даже не знает, что она не приедет. Которому, наверное, все равно. Который уже нашел себе новое развлечение, потому что такие, как он, не умеют иначе.

Абу-Даби. Деньги на тумбочке. Утро в пустом номере.

Она повторяла это как мантру. Как заклинание. Как единственную правду, которая у нее была.

Правильно ли она поступила?

Она не знала. Может, через неделю поймет. Может, через месяц. Может, никогда.

Но знала другое: сейчас, в этот момент, здесь, у бабушкиного бассейна, под андалузское солнце, ей нужно было просто быть. Быть — и позволить времени сделать свою работу. Залечить раны. Притупить память. Сделать его образ размытым, нечетким, как это отражение в воде.

Абу-Даби осталось в прошлом. Монако осталось в прошлом. Он остался в прошлом.

Оставалось только в это поверить.

15 июня, воскресенье. Канада, гонка.

Четырнадцать дней, которые прошли в привычном для него ритме: мероприятия, клубы, встречи, чужие лица, сменяющие друг друга с калейдоскопической быстротой. Монако не спало никогда, и Шарль нырял в эту ночную жизнь с головой, позволяя громкой музыке и дорогому алкоголю заглушать то, что пыталось прорваться наружу.

Он был на трех вечеринках за первую неделю. На двух благотворительных гала-вечерах, где нужно было улыбаться в камеры и делать вид, что тебе не все равно. На закрытом показе какой-то часовой марки, куда его затащил Майк. На ужине с инвесторами, где он пил дорогое вино и слушал скучные разговоры о диверсификации активов.

Люди улыбались, жали руку, говорили правильные слова. Девушки с идеальными лицами и пустыми глазами вились вокруг, ловили каждый взгляд, надеясь, что сегодня повезет именно им. Шарль позволял себе это. Позволял быть тем Шарлем Леклером, которого все знали: уверенным, расслабленным, слегка надменным принцем паддока, который берет от жизни все и не задумывается о завтрашнем дне.

Он даже пару раз уходил с этими девушками. Красивыми, удобными, предсказуемыми. Такими, которые не задают лишних вопросов, не смотрят слишком глубоко, не требуют ничего, кроме его внимания на одну ночь.

И каждое утро просыпался с чувством, что внутри стало только пустее.

Но между этими моментами, в тишине, когда он оставался один — в машине по дороге домой, в лифте, поднимающемся в пентхаус, в кровати перед сном — в голову пробиралась мысль.

Она.

Не как боль. Не как тоска по несбывшемуся. А как раздражающий фактор. Как незакрытый гештальт. Как женщина, которая посмела сказать ему «нет» и уйти первой.

Шарль прокручивал их последний разговор снова и снова, и каждый раз внутри закипало раздражение.

«Это конец, Леклер. Прощай».

Она стояла тогда на парковке в Барселоне, собранная, спокойная, с этим своим стальным взглядом, от которого у него самого внутри что-то сжималось. Ни слез, ни истерики, ни попыток его задеть. Просто констатация факта. Просто приговор, вынесенный без права на апелляцию.

Кто она такая, чтобы ставить ему условия? Кто она такая, чтобы решать, когда и как заканчивать то, что между ними было? Он привык быть тем, кто контролирует ситуацию. Тем, кто говорит последнее слово. Тем, кто уходит первым, когда отношения становятся скучными или неудобными.

А она просто развернулась и ушла. Даже не дала ему шанса ответить. Даже не спросила, что он думает.

И это бесило.

Не потому что он чувствовал к ней что-то особенное. Нет. Он не позволял себе чувствовать ничего особенного ни к кому — это было опасно, это лишало контроля, это делало уязвимым. Просто никто не смел так с ним обращаться. Никто.

Он думал о ней вскользь, между делами, между вечеринками, между другими женщинами. Мельком, как о чем-то, что требует решения. Как о проблеме, которую нужно закрыть правильно, по-своему, так, чтобы последнее слово осталось за ним.

Она, наверное, сидит сейчас в Барселоне, думает, что победила. Что поставила его на место. Что доказала свою независимость и силу духа.

Глупо.

Он просто даст ей время остыть. А в Канаде они встретятся, и он спокойно, без эмоций, объяснит ей, как все будет. Что она не может просто взять и вычеркнуть его из своей жизни, не обсудив это с ним. Что они закончат эту историю тогда, когда он решит. Или не закончат — если он решит иначе.

Шарль Леклер не проигрывал. Ни в гонках, ни в жизни.

Гоночная неделя началась с привычного ритма: перелет, отель, паддок, знакомые лица, дежурные улыбки. Шарль двигался по накатанной, не задумываясь, не напрягаясь, позволяя телу работать на автомате, пока голова занята другим.

Но где-то на периферии сознания, глубоко под слоем мыслей о настройках болида, о шинах, о стратегии на гонку, теплилась мысль: она здесь. Где-то в этой толпе журналистов, с диктофоном и блокнотом, с этим своим пронзительным взглядом, от которого внутри становилось неуютно. С этой своей манерой смотреть так, будто видит тебя насквозь, будто знает о тебе больше, чем ты сам.

Он не искал ее специально. Не вглядывался в толпу, не выискивал знакомые черты среди десятков лиц. Это было бы ниже его достоинства — бегать глазами по паддоку в поисках женщины, которая сама решила уйти. Просто, проходя мимо группы журналистов, он отмечал про себя: ее нет. Мельком, между делом. Как отмечают отсутствие привычного фонового шума, который вдруг перестал звучать.

Медиа-день прошел. Он дал положенные интервью, улыбнулся положенное количество раз, ответил на положенные вопросы. Ребекка из BBC, как всегда, пыталась выведать что-то про отношения в команде. Том из Sky Sports, как всегда, спрашивал про шансы на титул. Клаудия из испанского издания, как всегда, строила ему глазки.

Все как обычно. Все предсказуемо. Все скучно.

Вечером, ужиная в отеле с Ландо и Пьером, он слушал их болтовню вполуха и думал о том, что завтра свободные заезды. И что она, наверное, появится. Потому что свободные заезды она никогда не пропускала. Говорила, что именно там можно увидеть настоящую работу команд, не причесанную для прессы.

Свободные заезды прошли в обычном режиме. Шарль отработал свою программу, показал третье время, обсудил с инженерами настройки. Машина вела себя хорошо, команда была довольна.

Он выходил из боксов, шел в моторхоум, снова выходил. И каждый раз, когда взгляд падал на группу журналистов у ограждения, мозг автоматически фиксировал: ее нет.

Странно. Обычно она не пропускала свободные заезды. Может, занята другим интервью. Может, берет материал у кого-то из пилотов в другой части паддока. Может, просто не успела подойти.

Наверное, появится завтра. На квалификации. Там она бывала всегда.

Квалификация выдалась напряженной. Ветер с реки Святого Лаврентия сбивал настройки, заставлял инженеров лихорадочно пересчитывать углы атаки. Шарль выложился на полную, прошел в третий сегмент и показал третье время, уступив Максу и еще кому-то, кто вклинился между ними.

Не первое, но и не провал. С этим можно работать. На этой трассе позиция на старте значит много, но не все. Он видел возможность.

Он вылез из болида, снял шлем, механики хлопали по плечу. Кто-то сунул в руки бутылку с водой, инженер что-то говорил про завтрашнюю стратегию, про возможность обгона, про работу с шинами.

Шарль кивал, улыбался, благодарил. А сам краем глаза скользнул по толпе за ограждением.

Пусто.

Он нахмурился, но тут же отогнал мысль. Может, в пресс-центре. Может, берет интервью у кого-то из пилотов. Может, просто ушла пораньше. Какая, в сущности, разница?

После обязательных интервью, когда вопросы про гонку закончились и журналисты разошлись, он наткнулся на Макса. Голландец стоял у моторхоума Red Bull, обсуждая что-то с инженерами. Шарль подошел, сам не понимая, зачем. Ноги просто понесли его в ту сторону.

— Приятель, — голос звучал буднично, расслабленно, как будто вопрос ничего не значил. Как будто он спросил про погоду или про настройки машины. — Не знаешь, где Амалия? Она разве не берет у тебя интервью?

Макс удивленно поднял бровь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство — он явно не ожидал такого вопроса от Шарля.

— Видаль? — переспросил он, будто уточняя, правильно ли расслышал. — Не, мы договорились устроить его в Нидерландах, на моем домашнем этапе. — Он усмехнулся, и в этой усмешке читалось что-то, что Шарлю не понравилось. — После тебя это стало трендом. Все теперь хотят глубокие интервью с доступом к семье и собаке.

— А как иначе? — Шарль пожал плечами, изображая привычную самоуверенность, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. — Ладно, увидимся на трассе.

Он развернулся и пошел прочь, чувствуя спиной взгляд Макса. Чувствуя, как этот взгляд сверлит его между лопаток, будто голландец пытался разгадать какую-то загадку.

Глупый вопрос. Зачем он спросил? С чего он взял, что Макс знает, где она? И почему этот вопрос вообще имел для него значение?

Он не знал ответа. И это раздражало.

Утро началось рано. Шарль проснулся за час до будильника, что случалось редко — обычно он досыпал до последнего, пользуясь каждой минутой перед гоночным стрессом. Сегодня сон не шел.

Он лежал в кровати, смотрел в потолок и слушал, как за окном просыпается Монреаль. Где-то гудели первые машины, где-то кричали птицы, где-то в отеле начинали готовить завтрак.

Сегодня воскресенье. День гонки. День, когда собираются все. Когда даже те, кто прятался всю неделю, выходят в паддок.

Сегодня она точно будет здесь.

Он не понимал, почему эта мысль так важна. Не анализировал, не раскладывал по полочкам, не пытался понять, что за ней стоит. Просто знал: она будет. И они наконец поговорят. Спокойно, без эмоций, как взрослые люди.

Он скажет ей, что понимает ее решение. Что не держит зла. Что готов оставить ее в покое, если она этого хочет. Что они могут разойтись красиво, по-человечески, без этой дурацкой недосказанности, которая висит между ними.

А если она не хочет расходиться — что ж, это ее выбор. Он не собирается навязываться. Он просто хочет закрыть эту историю так, чтобы она перестала занимать место в его голове.

Шарль поднялся, принял душ, оделся. Привычный ритуал: форма команды, кепка, наушники в уши, чтобы отгородиться от мира перед выходом. Лео, как всегда, проводил его взглядом, полным собачьей преданности.

В паддоке уже кипела жизнь. Техники сновали между боксами, инженеры сверялись с планшетами, журналисты занимали позиции у ограждений. Фанаты толпились у входов, выкрикивая имена кумиров.

Шарль прошел к моторхоуму Ferrari, не оглядываясь по сторонам. Не искал. Не выискивал. Он просто двигался по привычному маршруту, но где-то на периферии сознания, в том самом уголке, который он не контролировал, работал сканер: в толпе у боксов Aston Martin — пусто. У Red Bull — никого похожего. В пресс-центре за стеклянными стенами — мелькают тени, но ни одной знакомой фигуры.

Парад пилотов перед гонкой — обязательная программа. Шарль прошел по трассе, улыбаясь, махая рукой, раздавая автографы. Краем глаза он скользнул по толпе журналистов с камерами, по группе людей в пресс-жилетах, столпившихся у ограждения.

Ни одного темного кудрявого затылка. Ни одной знакомой фигуры, от которой внутри всегда становилось чуточку напряженнее.

Он отвел взгляд и продолжил улыбаться.

Время шло. До старта оставался час. Шарль сидел в моторхоуме, надевал гоночное белье, комбинезон. Мысли путались, но он не позволял им оформляться в слова. Сосредоточься на гонке. Все остальное — после.

Старт. Пять огней погасли, и Шарль рванул вперед, выбрасывая из головы все лишнее. Гонка требовала полной концентрации — здесь любая ошибка стоила позиций, очков, подиума. Здесь не было места мыслям о женщинах, о неоконченных разговорах, о дурацких ожиданиях.

Он атаковал Макса в первом повороте, но голландец закрыл траекторию. Шарль сел на хвост, давил, искал моменты для обгона, но Red Bull был слишком быстр на прямых.

Круг за кругом одно и то же: прямая — Макс отрывается на пару десятых, поворот — Шарль подъезжает вплотную, снова прямая — снова отставание. Бесконечная гонка преследования, в которой ты всегда второй, сколько бы ни старался.

Он финишировал вторым.

Хороший результат. Очки. Подиум. Команда довольно хлопает по плечу. Инженеры улыбаются, механики жмут руку. Все довольны.

Шарль вылез из болида, снял шлем — и замер.

Взгляд сам, без его участия, без его разрешения, скользнул в толпу за ограждением. Прошелся по рядам журналистов, по пресс-зоне, по боксам других команд.

Никого.

Он моргнул. Прошелся снова, медленнее, вглядываясь в каждое лицо, в каждую фигуру, в каждый темный волос, мелькнувший в толпе.

Ни одного знакомого силуэта. Ни одной женщины, которая смотрела бы на него с этим своим пронзительным, раздевающим взглядом. Никого.

Она не приехала.

Шарль стоял посреди трассы, сжимая в руке шлем, и чувствовал, как внутри закипает глухая, тяжелая злость.

Она не приехала.

Она пропустила этап.

Целый этап.

Она сказала ему «прощай» две недели назад, и он решил, что это просто эмоции. Что она остынет, успокоится, вернется, и они все решат. По-взрослому. По-нормальному. Как два цивилизованных человека, которые могут поговорить без криков и обвинений.

А она просто взяла и не приехала.

Не появилась. Не дала ему шанса. Не поставила точку — просто исчезла. Вычеркнула себя из его реальности так же легко, как вычеркивают ненужный контакт из телефона.

И самое паршивое — он ждал ее. Всю эту чертову неделю он ждал. Не специально, не осознанно, даже не признаваясь себе в этом — но каждая мысль, каждый взгляд в толпу, каждый вопрос, который он себе запрещал задавать — все это было ожиданием.

Он, Шарль Леклер, который никогда ни за кем не бегал, который привык, что девушки сами вешаются на шею, который заканчивал отношения первым и без сожалений — он провел четыре дня, подсознательно выискивая взглядом женщину, которая ясно дала понять, что не хочет его видеть.

Он ждал ее, как мальчишка, который надеется на чудо.

И теперь злился. Не на нее — на себя. Потому что если ему действительно все равно, если он ничего к ней не чувствует, если она просто раздражающий фактор, незакрытый гештальт, проблема, которую нужно решить — зачем тогда все это? Зачем этот бесконечный сканирующий взгляд, от которого уже начало сводить шею? Зачем вопрос Максу, который он до сих пор прокручивал в голове и злился на свою глупость? Зачем эта пустота внутри, когда понимаешь, что ее нет и не будет?

Он не знал ответа. И это бесило больше всего.

Потому что Шарль Леклер всегда знал ответы. Знал, чего хочет, знал, как получить, знал, что будет дальше. А сейчас — сейчас он ничего не знал. И впервые за долгое время чувствовал, что ситуация вышла из-под контроля.

Не она — ситуация. Не она управляла им, нет. Но она создала эту ситуацию. Своим уходом, своим молчанием, своим отсутствием. И от этого хотелось разбить шлем об асфальт.

Шарль резко развернулся и зашагал к боксам, не глядя по сторонам. Механики шарахались, инженеры провожали удивленными взглядами — обычно после гонки он был спокойнее, благодарил команду, общался с прессой. Сегодня ему было плевать.

В моторхоуме он скинул комбинезон, встал под душ и стоял там долго, давая воде смывать пот, грязь и эту дурацкую злость, которая разъедала изнутри.

Она не приехала.

Она пропустила этап.

А он, идиот, потратил четыре дня на подсознательное ожидание женщины, которая ясно дала понять, что между ними все кончено.

Шарль уперся ладонями в кафельную стену и выдохнул. Пар окутывал лицо, вода барабанила по спине.

Соберись, Леклер. Ты пилот Ferrari. У тебя гонки, победы, контракты. У тебя вся жизнь впереди. А она — просто журналистка, которая решила, что ты разрушаешь ее карьеру. Забудь. Двигайся дальше. Она не стоит твоего времени.

Приказ самому себе прозвучал убедительно. Жаль, что внутри ничего не откликнулось.

Вечером, на ужине с командой, Шарль сидел за столом и смотрел в одну точку. Ландо рассказывал что-то смешное, размахивая руками и изображая в лицах какой-то эпизод из гонки. Пьер ржал так, что на него оборачивались. Инженеры обсуждали следующие этапы, стратегию, возможности. Лео, которого привезли в отель, тыкался мокрым носом в его ладонь, напоминая о себе, требуя внимания.

Шарль машинально гладил пса, но мысли были далеко.

— Ты какой-то сам не свой, — Пьер присел рядом, отодвинув соседний стул. В его глазах читалось беспокойство, которое он не пытался скрыть. — Что случилось?

— Ничего, — Шарль покачал головой. Голос звучал ровно, спокойно. Как будто действительно ничего не случилось.

— Ландо говорит, ты на квалификации всех бегал искал кого-то, — Пьер усмехнулся, но в глазах осталось беспокойство. — И в гонке злой был, как черт. Макс просто быстрее сегодня, ты же знаешь. Это не повод так беситься.

— Знаю.

— Тогда в чем дело?

Шарль молчал несколько секунд, глядя в бокал с водой. Вино он сегодня не пил — почему-то не хотелось. Потом поднял глаза на друга.

— Ты когда-нибудь чувствовал, что проиграл, хотя финишировал вторым?

Пьер удивленно моргнул. Вопрос явно застал его врасплох.

— В каком смысле?

— В прямом. Что результат есть, очки есть, подиум есть, а внутри — пусто. Будто ты не там, где должен быть. Будто проиграл что-то важное, а что — не поймешь.

Пьер смотрел на него долго, внимательно, изучающе. Потом покачал головой.

— Слушай, я не знаю, что у тебя там случилось с этой журналисткой, но...

— При чем здесь она? — перебил Шарль резче, чем хотел. Резче, чем следовало. Потому что имя Амалии, произнесенное вслух, резануло по чему-то внутри.

— При том, что ты о ней думаешь каждую свободную минуту, — спокойно ответил Пьер, не обижаясь на резкость. — И при том, что ее нет на этой гонке. А ты ее ищешь. Не специально, не осознанно — но ищешь. Это заметно даже слепому. Ландо вон думает, что ты влюбился.

— Ландо идиот, — отрезал Шарль.

— Возможно, — Пьер пожал плечами. — Но в этот раз он недалек от истины.

Шарль хотел возразить, хотел сказать, что Пьер ничего не понимает, что он сам не понимает, что между ним и Амалией было просто пари, игра, развлечение. Но слова застряли в горле.

Потому что если это была просто игра — почему тогда он сидит здесь и чувствует себя так, будто проиграл что-то важное? Почему внутри эта пустота и злость? Почему мысли возвращаются к ней снова и снова, даже когда он запрещает себе думать?

— Она сказала, что между нами все кончено, — глухо произнес он наконец. Голос звучал так, будто слова давались с трудом. — Сказала, что я разрушаю ее карьеру одним своим присутствием. Что не хочет быть девушкой при пилоте. Что устала от слухов и сплетен. Развернулась и ушла. Даже не дала мне слова вставить.

— И?

— И я решил, что это просто эмоции. Что она остынет, успокоится, и мы поговорим. По-нормальному. Я ждал ее всю эту гонку, Пьер. Сам не замечая, на автомате — искал взглядом в толпе, в пресс-центре, в паддоке. А ее нет. Просто нет. Она взяла и не приехала.

Шарль усмехнулся — горько, одними уголками губ.

— И знаешь, что самое смешное? Я злюсь. Не на нее — на себя. Потому что если мне все равно, если я ничего к ней не чувствую — зачем я тогда ее искал? Зачем мне вообще нужно было, чтобы она приехала? Чтобы поговорить? Чтобы поставить точку? Чтобы убедиться, что я все еще контролирую ситуацию?

Он замолчал, глядя в бокал.

— Я не знаю ответов, Пьер. И это бесит больше всего.

Пьер молчал, давая ему выговориться. Это было его суперспособностью — уметь молчать так, что хотелось говорить.

— Я привык контролировать все, — продолжил Шарль после паузы. — Свою карьеру, свой имидж, свои отношения. Я всегда знаю, что будет дальше, как развернется ситуация, что сказать и когда уйти. А с ней... с ней я ничего не контролирую. Она ушла первой. Сама. Даже не спросила моего мнения. Просто взяла и исчезла. И теперь я сижу здесь, злюсь на себя за то, что ждал ее, и не понимаю, зачем мне это было нужно.

— Может, потому что она первая, кто посмел сказать тебе «нет»? — тихо спросил Пьер. — И не просто сказать — а уйти. Сама. Без твоего разрешения. Без оглядки. Может, дело не в ней, а в том, что она нарушила правила твоей игры?

Шарль посмотрел на друга и вдруг понял, что тот попал в точку. Опять. Черт бы побрал эту его способность видеть суть.

— И что мне делать?

— Не знаю, — честно ответил Пьер. — Но если ты действительно хочешь закрыть эту историю — придется что-то решать. Потому что так, как сейчас, нельзя. Ты сам себя сожрешь. Или признай, что она тебе небезразлична — и тогда действуй соответственно. Или признай, что дело только в уязвленном самолюбии — и тогда забудь. Но этот подвешенный состояние, когда ты ищешь ее взглядом и злишься на себя за это — оно тебя уничтожит.

Шарль кивнул, глядя в бокал.

Последний шанс понять, что это было. Последний шанс закрыть эту историю так, чтобы она перестала занимать место в его голове.

Если она вообще захочет его слушать.

Лео ткнулся носом в ладонь, требуя внимания. Шарль машинально погладил пса и посмотрел в окно, где зажигались огни Монреаля.

Где-то там, за тысячи километров, в Барселоне или Ницце, была она. И он понятия не имел, думает ли она о нем так же, как он о ней.

Наверное, нет. Наверное, она уже вычеркнула его, как и обещала.

Эта мысль должна была принести облегчение. Должна была освободить от этой дурацкой зависимости.

Не принесла.

Только добавила злости.

27 июня, пятница. Австрия, свободные заезды.

Амалия шла по паддоку, и каждый шаг был маленькой победой.

Она не просто вернулась — она вернулась другой. Три недели, проведенные в Барселоне, сделали свое дело: стерли остроту, притупили боль, упаковали все воспоминания о нем в аккуратную коробочку с надписью «было и прошло». Она медитировала по утрам, пока бабушка Амелия готовила завтрак и напевала старые андалузские песни. Она плавала в море, чувствуя, как соленая вода вымывает из головы лишние мысли. Она сидела на террасе с Камилем, пила вино и смеялась над его дурацкими историями из мира стартапов, где все друг друга ненавидят, но делают вид, что лучшие друзья.

Она работала над собой. Серьезно, вдумчиво, как умела только она — с полным погружением и анализом каждого своего состояния.

И сейчас, шагая по паддоку в Австрии, она чувствовала, что справилась.

Солнце било в глаза, отражалось от стеклянных фасадов моторхоумов, заставляло щуриться. В воздухе пахло резиной, жареным мясом и тем особенным адреналином, который бывает только в гоночные уикенды. Где-то на трассе ревели моторы — свободные заезды уже начались. Где-то кричали фанаты, пробиваясь сквозь гул.

Амалия улыбнулась. Сама себе, просто так.

Как же она скучала по этому всему. По этому бешеному ритму, по этому драйву, по ощущению, что ты в эпицентре чего-то большого и важного. Три недели покоя были нужны, как глоток воздуха после долгого заплыва под водой. Но сейчас ей снова хотелось нырять.

Что касается пилота под номером шестнадцать — о нем она приказала себе не думать.

Это было единственное условие, которое она себе поставила: отпустить. Не пытаться анализировать, не пытаться понять, не искать в его поведении оправданий или скрытых смыслов. Просто принять как факт: это было. Это закончилось. Идем дальше.

Три недели она тренировала этот рефлекс. И сейчас, проходя мимо моторхоума Ferrari, она даже не сбилась с шага. Даже не посмотрела в ту сторону. Просто прошла мимо, как проходят мимо здания, которое тебя не касается.

Работа. У нее была работа.

В этот уикенд Стивен дал ей задание легкое, почти расслабленное — написать промежуточную статью о фанатах Формулы-1. О тех, кто ночует в палатках за три дня до гонки, кто красит лица в цвета любимых команд, кто орет до хрипоты, когда пилот проходит по трассе. О любви. Чистой, бескорыстной, иногда смешной до слез.

Именно то, что нужно после трех недель тишины. Погрузиться в чужую энергию, прочувствовать ее, пропустить через себя и написать текст, который будет греть.

Сегодня она планировала провести день на трибунах. Среди обычных зрителей, без пропусков и привилегий. Впитать атмосферу, поговорить с людьми, записать наблюдения. А завтра — может быть, взять пару комментариев у пилотов, если получится. Но не напрягаться, не гнаться, не бежать.

Просто быть.

— Амалия!

Она обернулась на голос и не успела ничего сообразить — прямо на нее надвигались две фигуры в ярко-оранжевых футболках McLaren. Оскар уже тянул руку для приветствия, а Ландо... Ландо просто сиял своей неизменной дурацкой улыбкой, от которой невозможно было не улыбнуться в ответ, даже если бы очень захотелось.

— Оскар! — она хлопнула по его ладони с чувством, будто они не виделись годы, а не месяц.

— Иди сюда, — Ландо, не церемонясь, сгреб ее в объятия, и Амалия рассмеялась — впервые за последние дни так искренне, так легко, будто и не было ничего.

— Парни, рада вас видеть! — выдохнула она, когда он наконец отпустил.

— Ты где пропала? — Оскар шел рядом, и они все вместе заворачивали в более тихую часть паддока, подальше от толп фанатов и вездесущих камер. — Давно не видел тебя. Мы уж думали, ты решила, что с нас хватит.

— Да, Леклер себе место не находит, — подмигнул Ландо, и Амалия почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло.

Она заставила себя не реагировать.

— При чем тут я? — она покосилась на Ландо с прищуром, давая понять, что шутка не зашла.

— Не знаю, — Ландо театрально пожал плечами, но глаза его блестели озорством. — Ты ведь обещала рассказать мне, что там у вас произошло, но я так и не дождался. Я уже все глаза проглядел в ожидании сплетен.

— У нас ничего не произошло, — Амалия развела руками, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. С Ландо невозможно было злиться дольше минуты. — Вообще нет никаких «нас». Я написала статью, все, наши пути разошлись. Точка.

— А если серьезно? — Оскар, в отличие от Ландо, смотрел внимательно, изучающе, и от этого взгляда было сложнее спрятаться. — У тебя что-то случилось? Ты выглядела... не очень, когда уезжала из Барселоны.

Амалия остановилась и посмотрела на них.

Два парня. Два пилота, у которых своих забот выше крыши — машина, настройки, команда, пресса. А они стояли здесь, в паддоке, посреди гоночной суеты, и реально переживали за нее.

Это было... странно. И приятно.

— О нет, — она улыбнулась, чтобы сразу снять их беспокойство. — Правда, все хорошо. Просто я не особо была готова к вашему миру. Столько всего навалилось, столько дерьма вылилось — я решила взять паузу, проветрить голову. Июнь позволял, я пропустила всего одну гонку.

— Всего одну, — фыркнул Ландо. — Мы по тебе скучали. Без твоих статей читать нечего, одни пресс-релизы.

— Льстец, — Амалия закатила глаза, но улыбнулась. — Кстати, как она прошла для вас? Гонка в Канаде? Я не следила, честно говоря.

— Не подиум, — Ландо почесал затылок с деланой скромностью. — Но очки набрали. Мелочь, а приятно.

— Это тоже результат, — Амалия кивнула серьезно. — Надеюсь, этот уикенд принесет двойной подиум.

— Твоими словами, — Ландо воздел руки к небу, изображая мольбу, и Амалия рассмеялась.

— Лучше расскажи, как твоя работа? — Ландо снова стал серьезным. — Кто твоя нынешняя жертва? Мы читали статью про Алонсо. Говорят, ты его раскусила за милую душу. Он теперь ходит и всем рассказывает, какая ты умная.

— Фернандо и так знает, что он умный, — усмехнулась Амалия. — Я просто помогла ему напомнить об этом остальным.

— Кстати о работе, — она достала диктофон, и в глазах загорелся знакомый огонек. — Вы не против ответить буквально на два вопроса?

— О, началось, — Оскар закатил глаза, но по его улыбке было видно — он не против.

— Просто моя промежуточная статья будет посвящена фанатам Формулы-1. Расскажете в двух словах, что для вас ваши фанаты?

Они отошли под навес, где гул толпы стихал, и остановились.

— В чем подвох? — Ландо прищурился с подозрением.

— Просто ответьте, — Амалия шутливо стукнула его по плечу. — Не все же вам про траектории и шины говорить.

— Ну, фанаты — это... — Ландо задумался, и его лицо стало непривычно серьезным. — Это причина, по которой мы вообще здесь. Без них гонки были бы просто тестами. Скучными тестами с кучей инженеров и спонсоров, которые смотрят на часы. А так — когда выходишь на трассу и видишь море оранжевого, или красного, или синего — понимаешь, ради чего все это. Ради них.

Он говорил искренне, без обычного дурачества, и Амалия вдруг увидела в нем не веселого парня, который всех смешит в TikTok, а пилота. Настоящего.

— Согласен, — Оскар кивнул, когда Ландо закончил. — Для меня фанаты — это семья. Звучит пафосно, я знаю. Но это правда. Мои родители не всегда могли приезжать на гонки — работа, деньги, все дела. А фанаты — они всегда здесь. На каждом этапе. Поддерживают, верят, пишут письма. Это дает силы, когда кажется, что уже не можешь.

Амалия слушала, записывала на диктофон, но главное — впитывала. Их интонации, их взгляды, их искренность. Это было именно то, что она искала для своей статьи.

— Спасибо! — она убрала диктофон. — Это очень помогло.

— И все? — Ландо разочарованно выдохнул. — А где провокационные вопросы? Где «правда должна быть неудобной»?

— Это для другой статьи, — усмехнулась Амалия. — Приберегу ваши откровения на потом. Кстати, ребят, а где сейчас Джордж и Кими? Я бы у них тоже спросила.

— О, мисс Видаль, вам очень повезло, — Ландо картинно поклонился, — что у нас с Оскаром есть пара свободных часов и мы поможем разыскать остальных пилотов.

— Это будет весело! — воскликнул Оскар. — Хочу посмотреть, как остальные пыхтят над ответом на этот вопрос. Это же сложнее, чем про стратегию.

Амалия рассмеялась и позволила увлечь себя в глубь паддока.

Моторхоум Mercedes встретил их прохладой кондиционеров и деловитой суетой механиков, которые даже не подняли голов на их появление. Ландо, как всегда, ворвался первым, даже не думая о том, что здесь не его территория.

— Джордж! Малыш Кими! — его голос разнесся под высокими сводами, заставляя оборачиваться даже техников в дальнем углу.

Амалия чувствовала себя немного неловко — врываться вот так, без предупреждения, было не в ее стиле. Но Ландо уже махал рукой кому-то в глубине, и через минуту к ним вышли Джордж и Кими.

— Вы чего тут? — Джордж пожал руки Ландо и Оскару, потом перевел взгляд на Амалию. — Амалия, — он кивнул с легкой улыбкой. — Как жизнь? Давно не видел.

— Потихоньку, — ответила она, чувствуя себя немного не в своей тарелке под его внимательным взглядом. Джордж всегда смотрел так, будто видел чуть больше, чем ему положено.

— Вообще-то у Амалии для вас вопрос, — объявил Оскар, подталкивая ее вперед.

— Да, ребят, если вас не затруднит, — Амалия достала диктофон и быстро объяснила концепцию статьи. — Кто для вас ваши фанаты? Только честно, без пиара.

— Я смотрю, у тебя не бывает легких вопросов, — Джордж усмехнулся, но в глазах появилась задумчивость.

— Я, наверное, отвечу как человек, у которого первый сезон в Формуле-1, — Кими говорил спокойно, без обычной молодежной бравады. — Для меня фанаты — это напоминание, что я не зря прошел весь этот путь. Картинг, младшие формулы, бесконечные переезды, родители, которые вкладывали последнее. Когда я вижу на трибунах людей с моим именем на флагах, я понимаю: это все было не зря.

Он говорил просто, без пафоса, и от этого слова звучали еще весомее.

— Для меня фанаты — это вызов, — Джордж задумчиво смотрел куда-то в сторону. — Они всегда ждут от тебя максимума. Всегда верят, что ты можешь больше. И когда кажется, что сил уже нет, ты вспоминаешь, сколько людей на тебя смотрит, и находишь в себе еще немного. Ради них.

— Спасибо большое, что поучаствовали! — Амалия искренне улыбнулась.

— Удачи со статьей, — Кими махнул рукой, когда они уже разворачивались к выходу. — Как-нибудь сыграем в падел?

Амалия обернулась и улыбнулась в ответ:

— Обязательно.

Дальше они направились к моторхоуму Alpine. По дороге Амалия поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя... в своей тарелке. Просто идет с людьми, которые ей симпатичны, делает интересную работу, смеется, шутит. Без напряжения. Без постоянного сканирования пространства в поисках знакомого силуэта. Без этого комка в горле, который появлялся каждый раз, когда она думала о нем.

— Это не будет выглядеть странно? — остановилась она вдруг, когда до моторхоума Alpine оставалось несколько метров. — Я знакома только с Пьером. Франко меня не знает.

— Да не переживай, — Ландо бесцеремонно схватил ее за руку и потащил дальше. — Франко отличный парень. Мы все тут свои. К тому же, ты теперь звезда паддока, все хотят с тобой познакомиться.

— Звезда скандала, ты хочешь сказать, — буркнула Амалия, но позволила увлечь себя.

Им повезло — пилоты Alpine стояли почти у входа, о чем-то беседуя с кем-то из инженеров. Заметив оранжевые футболки на своей территории, они сразу подошли.

— Чем обязаны? — Пьер шутливо поклонился, и Ландо театрально отмахнулся:

— Ой, это лишнее. Мы к вам с благородной миссией.

— Вообще-то у нас к вам дело, — Оскар взял инициативу в свои руки. — Пьер, ты уже знаком. Франко, это Амалия Видаль, журналистка.

— Слышал о вас, — Франко протянул руку с открытой, доброжелательной улыбкой. — Много хорошего.

— Надеюсь, только хорошего, — усмехнулась Амалия, пожимая его ладонь. — А то у меня репутация скандалистки.

— Скандалистки — самые интересные, — парировал Франко.

— Мне очень неудобно так спонтанно отрывать вас от работы, но можно задать один вопрос?

Она быстро объяснила концепцию, и парни, переглянувшись, выдали развернутые ответы. Пьер говорил о том, как фанаты поддерживали его в трудные времена, когда он метался между командами и не мог найти свое место. Франко — о том, как в первый раз увидел на трибунах флаг со своим именем и чуть не расплакался прямо в кокпите.

Амалия записывала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Вот она, настоящая Формула-1. Не слухи, не сплетни, не грязные комментарии в интернете. А люди. Живые, настоящие, со своими чувствами.

Когда они двинулись к выходу, Амалия задержалась на секунду, поправляя сумку. Она не заметила, как Пьер оказался рядом.

— Уже общалась с Шарлем? — спросил он тихо, так, чтобы услышала только она.

Амалия замерла. Вопрос ударил наотмашь, выбивая воздух из легких.

— Что? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. — Прости, не расслышала.

— Ты слышала, — Пьер смотрел на нее спокойно, без тени насмешки. — Я спросил, общалась уже с Шарлем?

— Почему я должна была с ним общаться? — голос прозвучал резче, чем она планировала. — Мы в расчете.

— Значит нет, — Пьер вздохнул с таким видом, будто она его разочаровала.

— Что это значит, Пьер? — Амалия остановилась и посмотрела на него в упор. — Что за допрос?

— Ничего, прости, — он почесал затылок, и в его взгляде появилась неловкость. — Я не думаю, что могу лезть в ваши дела.

— У нас с ним нет никаких дел, — отрезала Амалия, и голос прозвучал громче, чем она планировала. Ландо и Оскар, шедшие впереди, обернулись.

— Все в порядке? — крикнул Ландо.

— Да, идите, я догоню, — махнула рукой Амалия.

Она подождала, пока они скроются за поворотом, и снова повернулась к Пьеру.

— Что ты хотел сказать?

— Ничего, — Пьер покачал головой. — Просто... забудь. Я не должен был спрашивать.

— Пьер.

— Амалия, правда, — он поднял руки в примирительном жесте. — Я просто подумал... не важно. Прости, если нарушил границы.

Он развернулся и ушел внутрь моторхоума, оставляя ее одну с вопросами, на которые не было ответов.

Амалия стояла несколько секунд, глядя ему вслед, потом развернулась и быстрым шагом направилась догонять Ландо с Оскаром.

— Все хорошо? — спросил Оскар, когда она поравнялась с ними.

— Да, — отрезала она. — Пьер просто... не важно.

— Ладно, — Ландо, к счастью, не стал докапываться. — Подруга, прости, но мы вынуждены тебя покинуть. Долг зовет. Тренировка.

— Да, конечно, — Амалия постаралась улыбнуться. — Спасибо вам большое за помощь. Правда.

— Не прощаемся, — Ландо подмигнул, и они с Оскаром побежали в сторону своих боксов.

Амалия осталась одна.

Она медленно пошла в сторону трибун, но мысли крутились вокруг одного: разговора с Пьером.

Почему он спросил? С чего он вообще взял, что она должна была общаться с Шарлем? И это разочарование в голосе... будто он чего-то ждал. Будто знал что-то, чего не знала она.

Или Пьер просто видел то, чего не видели другие? Видел, как его друг метался эти три недели? Видел, что Шарль тоже не вышел из этой истории невредимым?

Амалия попыталась отогнать эти мысли. Напомнила себе, что приказала не думать о нем. Что три недели тренировалась отпускать. Что у них нет и не может быть никаких «дел».

Но вопрос Пьера засел занозой.

«Уже общалась с Шарлем?»

Почему «уже»? Почему он был уверен, что это должно было произойти?

Амалия злилась. На Пьера — за то, что влез не в свое дело. На себя — за то, что позволила этому вопросу выбить ее из колеи. На Шарля — за то, что его имя до сих пор имело над ней власть, сколько ни медитируй.

Она глубоко вздохнула и заставила себя переключиться.

Работа. Фанаты. Трибуны. Вот что важно. Все остальное — не имеет значения.

Она повторяла это как мантру, пока шла к выходу из паддока.

Остаток дня Амалия провела среди обычных зрителей, и это было лучшее лекарство от всех мыслей сразу.

Она сидела на траве недалеко от третьего поворота, откуда открывался отличный вид на трассу. Вокруг расположились компании фанатов — кто-то жарил сосиски на переносном гриле, кто-то играл в карты, кто-то просто лежал на пледах, подставив лица солнцу. Где-то орала музыка, где-то спорили о том, кто быстрее — Ferrari или Red Bull, где-то пили пиво и горланили песни, которые никто не знал.

Амалия достала блокнот и начала записывать.

«Семья из Бельгии. Папа, мама и двое детей — лет десяти и семи. Приехали за три дня. Ночевали в кемпере на парковке. Папа болеет за Ferrari с детства, смотрел еще Шумахера. Сыну передалось — он в красной кепке, требует у папы бинокль каждые пять минут. Дочке все равно, она просто хочет мороженое и чтобы ее не трогали. Папа говорит: "Главное, чтобы дети запомнили это. Не кто выиграл, а что мы были вместе". У мамы на глазах слезы».

«Группа британских парней в футболках McLaren. Пьют пиво с утра, громко поют песни, которые никто не знает, но это их не останавливает. На вопрос, за кого болеют, хором: «За Ландо, конечно! Он наш!». Потом один добавляет: "И за Оскара. Он тоже наш, просто тихий". Ржут так, что на них оборачиваются. Спрашиваю, зачем они приезжают на гонки. Ответ: "А куда еще ехать в июне? Здесь весело, пиво есть, машины ездят — красота"».

«Пожилая пара из Австрии. Ей 65, ему 71. Они на каждом Гран-при в Шпильберге с 1997 года. "Тогда еще А1-Ринг был, — объясняет он. — Совсем другой была трасса. Мы тогда еще молодые были, на мотоциклах приезжали". Она молча кивает и вяжет что-то красное. Наверное, шарф. Спрашиваю, за кого болеют. "За гонки, — отвечает он. — Просто за гонки. Кто бы ни выиграл, мы рады, что можем это видеть"».

«Девушка одна, лет двадцати пяти. В футболке Red Bull, на щеке нарисован бык. Сидит на траве, обхватив колени руками, и смотрит на трассу не отрываясь. Стесняется говорить на камеру, краснеет, прячет глаза. Но потом признается: "Я приехала из Словакии. Автобусом, двадцать часов. Ночевала на вокзале в Вене, потому что отель дорого. Но когда я увижу Макса на подиуме... это того стоит". Ее глаза горят так, что камеры не нужны».

Амалия записывала, фотографировала, разговаривала с людьми. Кто-то охотно делился историями, кто-то стеснялся, кто-то вообще не говорил по-английски, и приходилось объясняться жестами. Но в каждом был тот самый огонь. Любовь. Чистая, бескорыстная, иногда смешная, иногда трогательная до слез.

Она поймала себя на мысли, что улыбается. Не потому что надо, не потому что работа требует — просто так. От того, что вокруг столько жизни, столько эмоций, столько настоящего. От того, что эти люди, в отличие от пилотов в паддоке, ничего не играли. Они просто были.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, Амалия собрала вещи и направилась к выходу из паддока. Ноги гудели, в блокноте было исписано полстраницы, на диктофоне — часов пять записей. Хороший день. Продуктивный. Настоящий.

Она шла по почти опустевшему паддоку, и вдруг поймала себя на странном ощущении.

Кто-то смотрит.

Она не видела, не слышала — просто чувствовала кожей. Тот самый взгляд, который не спутаешь ни с чем. Тяжелый, внимательный, будто прожигающий спину.

Амалия замерла на секунду. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

Не оборачивайся, — приказала она себе. — Просто иди дальше.

Она заставила себя двинуться с места. Шаг, другой, третий. Не ускоряясь, не замедляясь, не показывая, что заметила.

Но кожей чувствовала: он там. Стоит где-то позади, смотрит, ждет, что она обернется.

Она не обернулась.

Она дошла до выхода, приложила пропуск, вышла за ворота — и только тогда позволила себе выдохнуть.

— Черт, — прошептала она, прислонившись спиной к стене.

Он был там. Она знала это так же точно, как знала, что завтра снова взойдет солнце.

И она не была готова.

Не готова видеть его, говорить с ним, смотреть в эти голубые глаза, которые когда-то заставляли ее забывать обо всем. Три недели медитаций, три недели работы над собой, три недели, когда она убеждала себя, что все в прошлом — и сейчас все это рассыпалось бы в прах, стоило ей только обернуться.

Амалия злилась. На себя. На него. На Пьера с его дурацкими вопросами. На весь этот мир, где она не может просто работать, потому что один самовлюбленный гонщик решил поиграть с ней в игры.

Почему она не может просто игнорировать его? Почему мысль о случайной встрече вызывает такую панику? Она же журналистка. Общаться с пилотами — ее работа. Она не может избегать его вечно.

Рано или поздно они столкнутся. На пресс-конференции, в паддоке, в моторхоуме какой-нибудь команды. И тогда придется смотреть ему в глаза и делать вид, что между ними ничего не было.

Что эти месяцы — просто работа.

Что Монако — просто командировка.

Что поцелуи — просто часть игры.

Амалия закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Завтра будет новый день. И, возможно, новая встреча.

Она надеялась только, что к тому моменту, когда это случится, она будет готова.

Потому что выбора у нее не было.

28 июня, суббота. Австрия, квалификация.

Вчерашние свободные заезды прошли для Ferrari как нельзя лучше — Шарль был быстрейшим на обеих сессиях, машина слушалась с пол-оборота, инженеры довольно кивали, глядя на телеметрию, и даже обычно сдержанный Фредрик Вассёр позволил себе короткую улыбку, когда Шарль вышел из боксов после второго сеанса. Но Шарль привык, что свободные заезды решают немного. В Формуле-1 бывало всякое: на пятнице ты первый, а в воскресенье едешь в хвосте пелотона, потому что кто-то лучше подготовился к гонке, кто-то нашел настройки, которые работают только на длинной дистанции, а ты уперся в потолок возможностей своего болида. Поэтому он использовал пятницу строго по назначению — как день, чтобы настроиться на предстоящий уикенд, почувствовать машину, отработать статистику, накопить данные для инженеров, которые потом будут сидеть ночами, перебирая варианты. Никакой эйфории, никаких преждевременных выводов, никаких расслаблений. Только работа.

Вчера шло все именно так, как он планировал. Ровно, спокойно, предсказуемо. До того самого момента, пока он не заметил ее.

Шарль возвращался в боксы, когда краем глаза зацепил знакомый силуэт. Темные кудри, развевающиеся на ветру — она никогда не собирала их в хвост, когда была в паддоке, и эта деталь почему-то врезалась в память еще в самом начале сезона. Знакомая походка — уверенная, но без вызова, без желания привлечь внимание, просто женщина, которая знает, куда идет и зачем. И рядом — две оранжевые футболки McLaren, которые невозможно было не заметить даже в самой густой толпе.

Шарль остановился.

Он не заметил, как остановился. Просто ноги перестали нести его вперед, а взгляд сам нашел ее в толпе, выхватил из десятков других людей, двигавшихся по паддоку. Она стояла с Ландо и Оскаром, что-то обсуждала — он видел это по жестам, по тому, как она вскидывала руки, когда говорила, по тому, как поправляла ремешок сумки на плече. А потом она засмеялась — он видел этот смех даже издалека, по тому, как она запрокидывала голову, по тому, как расслабленно двигались ее плечи, по тому, как даже на таком расстоянии чувствовалось, что смех этот настоящий, не дежурный, не для галочки.

Она смеялась.

Смеялась с шуток Ландо, который вечно нес какую-то чушь, но умел рассмешить даже камень, даже самого угрюмого механика в боксах. Смеялась, будто ничего не случилось. Будто этих трех недель не было. Будто она не сказала ему «прощай» на парковке в Барселоне, будто не смотрела на него тогда с этой своей стальной уверенностью, от которой у него внутри все переворачивалось.

Шарль смотрел на нее и не понимал, что чувствует.

Злость? Нет, не злость. Обиду? Смешно — с чего бы ему обижаться? Она имела полное право уйти, имела полное право не появляться в Канаде, имела полное право смеяться с кем угодно. Раздражение? Может быть, легкое, где-то на периферии. Но скорее — странное, тягучее чувство, которое он не мог определить словами, которое не поддавалось анализу и от этого бесило еще больше.

Она была здесь. Она вернулась. И она смеялась с кем-то другим.

Почему Ландо вообще с ней общается? С каких пор они стали друзьями? Почему он стоит так близко? Почему она смотрит на него, а не в свою сумку, не в блокнот, не куда-то еще?

А потом в голове всплыли фрагменты. Мельбурн. Шанхай. Джидда. Майами. Ландо всегда был рядом, когда она появлялась в паддоке. Ландо шутил с ней, обнимал при встрече, таскал за собой по моторхоумам, знакомил с другими пилотами. Они были знакомы чуть ли не с начала сезона, с самого первого дня, когда она появилась в этом мире с блокнотом и диктофоном и своим фирменным взглядом, который говорил: «Я здесь не для того, чтобы со мной нянчились».

Почему Ландо не говорил ему об этом? Почему не сказал, что они общаются, что дружат, что проводят время вместе? Почему молчал, когда Шарль рассказывал про свое пари, про свои планы, про то, как он собирается с ней разобраться?

Вопрос был глупым, и Шарль это понимал. Ландо не обязан был ему ничего говорить. У него своя жизнь, свои друзья, свои отношения с журналистами. Тем более с журналисткой, которая с самого начала была для Шарля врагом, угрозой, мишенью. С какой стати Ландо должен был отчитываться?

Но мысль уже засела где-то в подсознании, пустила корни и начала разрастаться, как сорняк.

Он моргнул, отгоняя наваждение, и снова посмотрел туда, где только что стояла Амалия.

Пусто.

Они ушли. Просто исчезли, растворились в толпе, пока он стоял и пялился в пустоту, как мальчишка, как какой-нибудь фанат, впервые увидевший своего кумира.

Шарль выругался сквозь зубы — тихо, но с чувством — и зашагал в боксы. Настроение было испорчено. Основательно, глубоко, до самого дна.

Остаток пятницы прошел под знаком глухой, необъяснимой злости, которую он не мог ни понять, ни контролировать.

Шарль вымещал ее на трассе. В каждой свободной сессии он атаковал так, будто это был квалификационный круг, будто от каждого миллисекунды зависела его жизнь. Влетал в повороты на самой грани, тормозил позже, чем нужно, позже, чем позволял здравый смысл, выжимал из болида все соки и еще немного сверху. Инженеры переглядывались, но молчали — время показывало хорошее, пилот в порядке, машина слушается, чего еще желать?

Ландо попался ему на трассе трижды.

Три раза Шарль проходил его так близко, что разделявшие их миллиметры казались личным оскорблением. Не опасно, нет — он слишком хорошо контролировал машину, чтобы допустить реальное столкновение, слишком хорошо чувствовал габариты болида, чтобы рисковать по-настоящему. Но жестко. Предельно жестко, на грани дозволенного. Так, как проходят соперников, когда хотят показать: я здесь главный, я быстрее, я лучше, не лезь.

Ландо, конечно, заметил.

После заездов, когда они встретились в паддоке, британец смотрел на него с непонятным выражением — смесь удивления, обиды и недоумения.

— Что это было на трассе? — спросил Ландо без предисловий, остановившись прямо перед ним. — Ты сегодня какой-то агрессивный. Три раза за сессию, Шарль. Три раза ты проходил меня так, будто я твой злейший враг.

— Ничего, — Шарль пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, будто речь шла о погоде. — Инциденты на трассе. Бывает. Мы все иногда перебарщиваем.

— Инциденты? — Ландо усмехнулся, но в глазах осталась настороженность. — Три раза за сессию — это уже не инциденты, это система. Ладно, как скажешь.

Он хлопнул Шарля по плечу — коротко, без обычной теплоты — и ушел в сторону своих боксов, оставляя его одного с мыслями, которые было лучше не анализировать, лучше не раскладывать по полочкам, лучше просто забыть.

Шарль смотрел ему вслед и чувствовал себя последним идиотом.

Потому что сам не понимал, что это было. Почему он так реагировал? Из-за того, что Ландо стоял рядом с ней? Из-за того, что она смеялась с его шуток? Из-за того, что она вообще была здесь, в этом паддоке, но не с ним, не рядом с ним, а с кем-то другим?

Чушь. Полная, абсолютная чушь, которой не должно было быть места в его голове.

Он запретил себе думать об этом.

Утро субботы началось с тяжелого осознания, от которого хотелось провалиться сквозь землю или, на худой конец, просто не просыпаться.

Он, Шарль Леклер, пилот Ferrari, человек, который никогда не позволял эмоциям влиять на работу, который гордился своим хладнокровием и умением контролировать ситуацию, чуть не врезался в своего друга на трассе. Из-за женщины. Из-за женщины, которая сама сказала, что между ними все кончено. Из-за женщины, которая не хотела его видеть. Из-за женщины, которую он, по идее, должен был забыть через пять минут после ее ухода, переключиться на другие дела, других людей, другие гонки.

А вместо этого он вел себя как ревнивый мальчишка. Как подросток, у которого отобрали любимую игрушку. Как человек, потерявший контроль над собой и своей жизнью.

Шарль сидел на кровати в отеле, смотрел в одну точку на стене и чувствовал, как внутри разрастается глухое, тяжелое раздражение. На себя. На ситуацию. На весь этот абсурд, в который превратилась его жизнь за последний месяц.

Нужно извиниться перед Ландо. Сегодня же, при первой возможности, без отговорок, без попыток оправдаться. Просто подойти и сказать, что был не прав.

И нужно перестать обращать внимание на Видаль. Вообще. Полностью. Вычеркнуть из головы, как будто ее не существует, как будто никогда не было этих месяцев, этих разговоров, этих взглядов, от которых у самого сердце уходило в пятки.

Она сама этого хотела. Она это получит.

Квалификация началась в 12:00 по местному времени, и с первых минут стало ясно: сегодня будет жарко во всех смыслах этого слова.

Шарль вышел на трассу с холодной головой и четким пониманием, что нужно делать. Никаких лишних мыслей, никаких отвлечений, никаких взглядов по сторонам. Только трасса. Только машина. Только круги.

Первый сегмент квалификации прошел как по маслу — он показал быстрейшее время, уверенно опередив ближайшего преследователя на три десятых, что в Формуле-1 считается серьезным преимуществом. Инженеры в боксах довольно кивали, механики улыбались, настройки работали идеально.

Второй сегмент — то же самое. Шарль проехал чисто, без ошибок, без лишнего риска, просто сделал свою работу так, как умел лучше всего.

Третий сегмент начался, и напряжение на трассе достигло предела.

Ландо висел на хвосте, как приклеенный. Каждый круг, каждый поворот, каждую прямую — он дышал в спину, не давая расслабиться ни на секунду. Оскар подтянулся следом, и красный болид Ferrari оказался зажат между двумя оранжевыми McLaren, как в тисках, как между молотом и наковальней.

Шарль атаковал.

Первый быстрый круг — он выложился на полную, прошел трассу идеально, без единой ошибки. Торможения точно в точках, входы в повороты на пределе, выходы на прямые с максимальной скоростью. Табло показало 1 минута 3.2 секунды. Лучшее время на тот момент.

Ландо ответил 1.3.4. Оскар — 1.3.6.

Второй круг — Шарль пошел ва-банк.

Торможение в первом повороте он сделал на несколько метров позже, чем обычно — позже, чем позволял здравый смысл, позже, чем рекомендовали инженеры в брифингах. Болид завилял, заскрипел резиной, заставив сердце на секунду замереть, но удержался, вписался в траекторию, пошел дальше. Выход на прямую получился идеальным — скорость на выходе максимальная, разгон чистый. Третий поворот он прошел на самой грани срыва, чувствуя, как задняя ось пытается уйти, но заставляя машину слушаться усилием воли. Четвертый — еще чуть-чуть, еще немного, еще одно усилие, и можно выдохнуть.

Финишная прямая. Клетчатый флаг. Табло.

1 минута 3.0 секунды.

Лучшее время сессии. Поул-позишн. Первое место на стартовой решетке.

Шарль выдохнул в шлеме — долго, с облегчением — и позволил себе короткую улыбку. Сработано чисто. Сработано профессионально. Сработано так, как он умел.

Он припарковал болид в зоне parc fermé, вылез из кокпита, снял шлем. Механики обнимали, инженеры хлопали по плечу, кто-то сунул в руки бутылку с водой, кто-то кричал поздравления прямо в ухо. Шарль кивал, улыбался, благодарил, но взгляд уже скользил по паддоку в поисках одной конкретной фигуры.

Ландо стоял у своих боксов, разговаривая с кем-то из команды. Оскар был рядом, но отошел через минуту. Увидев, что Шарль смотрит в его сторону, британец на секунду замер, будто решая, что делать дальше, но потом коротко кивнул — мол, подходи, если хочешь.

Шарль подошел.

— Отлично, дружище, — он протянул руку, и Ландо посмотрел на него с легким прищуром, оценивающе, будто решая, принимать этот жест или нет, верить или не верить.

Секунда.

Две.

Потом Ландо все же пожал руку в ответ — крепко, по-мужски, без обид.

— Прости за вчерашнее, — сказал Шарль тихо, когда они соприкоснулись плечами в коротком объятии, которое в паддоке принято считать проявлением дружеских чувств.

— Да ладно, — Ландо усмехнулся, и Шарль увидел, как напряжение в его глазах начинает спадать, уступая место привычному озорству. — Это всего лишь инцидент на трассе.

Он выделил голосом последние слова — специально, с интонацией, которую невозможно было не заметить. И Шарль вдруг вспомнил.

Старое видео, которое много лет гуляло по интернету, всплывало время от времени в разных пабликах. Картинг. Они с Максом еще совсем пацаны, лет по двенадцать-тринадцать, и точно такая же фраза после того, как Шарль вынес соперника с трассы в борьбе за позицию. «Это всего лишь инцидент на трассе», — сказал он тогда с каменным лицом, глядя прямо в камеру.

— Ты серьезно? — Шарль не выдержал и рассмеялся — искренне, легко, сбрасывая остатки напряжения.

— А что? — Ландо пожал плечами с самым невинным видом, на который только был способен. — Классика. Не благодари.

Они рассмеялись оба — легко, искренне, как старые друзья, которые могут поссориться и помириться за пять минут, как братья, у которых бывает всякое, но которые всегда остаются друг для друга самыми близкими. Напряжение ушло, растворилось в этом смехе, оставив после себя только облегчение и легкую неловкость от того, что вообще все это случилось.

— Ладно, иди давай, — Ландо кивнул в сторону пресс-центра, видневшегося за стеклянными стенами. — Тебя там журналисты заждались. Герой дня, обладатель поула, все дела.

— Увидимся, — Шарль хлопнул его по плечу и направился на обязательные интервью, чувствуя, как с каждой минутой становится легче дышать.

После всех процедур, когда вопросы закончились, камеры погасли и можно было наконец выдохнуть, Шарль вышел в паддок. Нужно было найти Майка — менеджер обещал забрать Лео из отеля и привезти на трассу, чтобы пес не скучал один в номере, пока хозяин занят гонками и всем, что с ними связано.

Он шел по паддоку, и взгляд сам, без его участия, без его разрешения, скользил по лицам. По моторхоумам команд, по группам журналистов, по редким фанатам, которые еще не разошлись после квалификации, по техникам, спешащим по своим делам.

Он не искал ее. То есть, может, где-то в глубине подсознания, в тех самых темных закоулках, которые он не контролировал, он и искал — но на сознательном уровне он запретил себе это делать. Он просто шел по своим делам, просто смотрел по сторонам, просто отмечал про себя знакомые лица.

Майка он нашел быстрее, чем успел заметить что-то еще. Менеджер стоял у входа в моторхоум Ferrari, держа на руках Лео, который вертел головой во все стороны в поисках хозяина, нервно подергивая ушами и повиливая хвостом в ожидании.

— Малыш! — Шарль подошел, и Лео, завидев его, зашелся радостным лаем, забил хвостом с такой силой, что казалось, сейчас отвалится, заерзал в руках Майка, требуя, чтобы его немедленно отпустили на свободу.

— Поздравь папочку с поулом, — Шарль подхватил собаку на руки и чмокнул в голову, пока Лео облизывал его лицо с энтузиазмом, достойным лучшего применения, с той самой собачьей преданностью, которая не доставалась больше никому в этом мире.

— Шарль, хорошо, что ты уже освободился, — Майк, как всегда, был собран и деловит, даже в выходной день, даже после удачной квалификации. — Как раз нужно ехать на съемку.

— Съемку? — Шарль удивился, поднимая глаза на менеджера. Майк всегда предупреждал заранее, если намечалось что-то подобное — встречи, интервью, съемки, любые мероприятия, требующие его присутствия. — Какую съемку? Я ничего не знал.

— Да, после этой твоей статьи я не успеваю разгребать почту от предложений, — Майк покачал головой с деланым сожалением, но в глазах читалось откровенное довольство ситуацией. — Все хотят снимать нового, глубокого, настоящего Шарля Леклера. Того самого, о котором написала Видаль. Поэтому нужно поторопиться, пока волна не спала, пока интерес не угас.

Шарль усмехнулся, глядя на Лео, который все еще пытался дотянуться языком до его подбородка.

Ну хоть какие-то положительные плоды от всей этой истории. Статья Амалии, из-за которой столько всего произошло, из-за которой он потерял покой и сон, из-за которой чуть не разругался с друзьями, принесла не только проблемы, но и реальные контракты, реальные предложения, реальные деньги. Ирония судьбы, не иначе.

— Ладно, поехали, — он поставил Лео на землю и взял поводок в руку.

Майк кивнул и отошел к машине, а Шарль остался стоять на месте, глядя куда-то в сторону трибун, откуда все еще доносились отголоски фанатского гула.

Она была где-то там. Он знал это. Чувствовал кожей, как вчера, когда она смотрела на него откуда-то из толпы, когда ее взгляд прожигал спину, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел.

Но сегодня он не искал. Не позволял себе.

— Пошли, малыш, — сказал он Лео, и пес радостно затрусил рядом, виляя хвостом и совершенно не заботясь о том, какие мысли терзают его хозяина.

Шарль пошел к машине, не оглядываясь.

Хватит. Он сказал себе это утром, и теперь нужно было просто выполнять. Просто делать то, что должен. Просто жить дальше.

Для Амалии день начался куда лучше, чем мог бы, учитывая все обстоятельства последних недель.

Статья о фанатах уже писалась — легко, быстро, с тем самым огоньком, который она так любила в своей работе, ради которого вообще пришла в эту профессию. Слова ложились на бумагу сами, образы складывались в предложения, предложения — в абзацы, абзацы — в цельные куски текста, которые дышали, жили, звучали. Она поймала тот самый поток, то самое состояние, когда пальцы не успевают за мыслями, когда голова работает быстрее, чем руки могут записывать, и это было лучшее чувство на свете.

Работа поглощала ее с ног до головы, и она была этому рада. Не оставалось времени думать о лишнем. О том, кто вчера смотрел на нее из-за ограждения, прожигая спину взглядом, который невозможно было не почувствовать даже на расстоянии. О том, что спросил Пьер и что стояло за его вопросом. О том, что будет дальше, когда они неизбежно столкнутся в этом паддоке.

Только слова. Только люди. Только их истории.

Сегодня была квалификация, а значит — еще больше фанатов, еще больше материала, еще больше живых эмоций, которые можно и нужно записать, сохранить, передать. Амалия вышла в паддок с утра, настроенная на продуктивный день, и с удивлением обнаружила, что дышится здесь легче, чем месяц назад. Гораздо легче.

Слухи о ней и Шарле действительно подутихли. Три недели без совместных появлений, без новых фотографий, без поводов для сплетен сделали свое дело — интернет-тролли переключились на другие скандалы, другие имена, другие истории. В Формуле-1 всегда так: сегодня обсуждают тебя, завтра — кого-то другого, послезавтра вообще забывают, о чем говорили вчера.

Амалия шагала по паддоку, и никто не провожал ее взглядами. Никто не шептался за спиной, прикрываясь руками. Никто не тыкал пальцами и не перешептывался с коллегами. Она была просто одной из многих, просто журналисткой с блокнотом, просто человеком, который делает свою работу.

Свобода. Настоящая, долгожданная, выстраданная свобода.

Она почти расслабилась. Почти поверила, что все действительно позади, что можно выдохнуть и жить дальше, не оглядываясь.

— Амалия!

Девушка с диктофоном возникла перед ней так внезапно, будто материализовалась из воздуха, из ниоткуда, из тех самых щелей, где прячутся неожиданности. Молодая, лет двадцати, с горящими глазами и той особенной настойчивостью, которая бывает только у новичков, еще не познавших жестокость этой профессии, еще не научившихся ждать, выбирать момент, не бросаться на каждый инфоповод как голодная собака на кость.

— Амалия Видаль, — выпалила она, преграждая путь, вставая прямо перед ней так, что обойти было невозможно. — Прокомментируйте, пожалуйста, слухи о ваших отношениях с Шарлем Леклером. Это правда, что вы встречаетесь? Как долго это продолжается? Повлияло ли это на вашу работу?

Амалия замерла.

Растерянность длилась секунду, не больше. Потом включился профессиональный рефлекс, выработанный годами работы, опытом, бессонными ночами и бесконечными интервью: на такие вопросы нельзя реагировать без согласования со Стивеном. Никаких эмоций, никаких комментариев, никаких спонтанных ответов, ничего, что можно было бы вырвать из контекста, переврать, превратить в сенсацию, в заголовок, в новую волну грязи.

— Все комментарии по этому поводу уже оставил сам Шарль, — она постаралась улыбнуться максимально доброжелательно, максимально спокойно, хотя внутри все сжалось в тугой болезненный узел. — Ничего нового я вам не скажу. Все вопросы к его пресс-службе.

Девушка открыла рот, чтобы задать следующий вопрос — Амалия видела это по тому, как она перехватила диктофон, как сделала шаг вперед, как набрала воздуха в грудь. Но Амалия уже обошла ее, обогнула, продолжила путь. Быстро, но не убегая. Спокойно, но не задерживаясь. Так, как учат на тренингах по работе с прессой: не создавай паузы, не давай возможности для нового вопроса, просто уходи.

Только когда журналистка скрылась из виду, когда Амалия завернула за угол и оказалась в относительной тишине, она позволила себе выдохнуть.

Новичок. Точно новичок, стажер, может быть, даже практикантка, которую послали на задание, не объяснив толком, как оно работает. По языку тела, по этой неуверенной настойчивости, по тому, как она держала диктофон — чуть ниже, чем нужно, как будто боялась уронить, по тому, как суетилась, переминаясь с ноги на ногу. Она просто зацепилась за устаревшую сплетню, за инфоповод, который уже никто не обсуждал, за историю, которая умерла три недели назад.

Но осадок остался. Неприятный, липкий, холодный.

Амалия тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и направилась к трибунам. Там ждали фанаты, там была работа, там было то, ради чего она сюда пришла. Квалификация вот-вот должна была начаться, и ей нужно было быть на месте, чтобы ничего не пропустить.

Трибуны гудели. Красные флаги Ferrari смешивались с оранжевыми McLaren, синими Alpine, черными Red Bull, создавая бесконечное море цвета, движения, жизни. Крики, свист, рев моторов — все сливалось в один бесконечный гул, от которого вибрировало в груди, от которого кровь бежала быстрее, от которого хотелось кричать вместе со всеми.

Амалия сидела на своем месте, впитывая атмосферу, записывая наблюдения, фотографируя лица, отмечая детали, которые потом лягут в статью. Она видела, как болиды выезжают на трассу, как проходят первые круги, как табло обновляет времена, как меняется выражение лиц вокруг в зависимости от того, кто быстрее.

Шарль был быстр. Очень быстр. Она отмечала это профессионально, без лишних эмоций — как факт, как часть работы, как информацию, которую нужно зафиксировать. Красный болид летал по трассе, в каждом повороте чувствовалась уверенность, в каждом торможении — агрессия, в каждом разгоне — желание быть первым.

Поул. Закономерно, по делу, заслуженно.

Ландо за ним. Оскар третий.

Амалия записала это в блокнот и постаралась не думать о том, как будет выглядеть завтрашняя пресс-конференция. И о том, что там, на подиуме, будут стоять трое. И один из них — тот, о ком она запретила себе думать.

Но это завтра. А сегодня — сегодня она просто делала свою работу.

Когда квалификация закончилась и трибуны начали постепенно пустеть, когда последние фанаты потянулись к выходам, обсуждая результаты и строя прогнозы на завтрашнюю гонку, Амалия собрала вещи и направилась к выходу. День был продуктивным, материал — отличным, настроение — почти хорошим.

Почти.

Потому что где-то в глубине сознания, под слоем работы, записей и наблюдений, сидела мысль. Тяжелая, липкая, неотвязная: он здесь. И рано или поздно они столкнутся. В паддоке, в пресс-центре, в моторхоуме какой-нибудь команды, куда ее пригласят на интервью. И тогда придется смотреть ему в глаза. И делать вид, что ничего не было. И говорить о работе. И улыбаться, как чужим.

Она надеялась только, что к тому моменту, когда это случится, она будет готова.

Потому что выбора не было.

29 июня, воскресенье. Австрия, день гонки.

Последний день этой сложной, выматывающей, бесконечной гоночной недели наступил так же неизбежно, как наступает воскресенье после любой субботы — просто, буднично, без предупреждения.

Атмосфера в паддоке с утра была особенной — той самой, которая бывает только в день гонки, когда все уже сделано, все настройки проверены, все стратегии обсуждены, и остается только ждать. Ждать старта, ждать пяти красных огней, ждать того момента, когда машины сорвутся с мест и начнется настоящая битва. Воздух был наполнен этим ожиданием — тяжелым, вязким, электрическим. Люди говорили тише обычного, двигались медленнее, будто берегли энергию для того, что должно было случиться через несколько часов.

Амалия с самого утра была на трибунах. Она уже поняла, что именно там, среди обычных зрителей, ей дышится легче всего. Там не нужно было оглядываться, не нужно было проверять, кто смотрит, не нужно было бояться случайных встреч. Там были просто люди — с флагами, с краской на лицах, с пивом в руках и с этой бесконечной любовью к гонкам в глазах.

Она расспрашивала их о том, кто, по их мнению, выиграет сегодня. Записывала ответы, фотографировала, смеялась вместе с ними.

— Феррари, конечно! — орал парень в красной кепке, размахивая флагом так, что чуть не задел соседа. — Леклер с поула, сегодня его день!

— Макс! — кричала девушка в оранжевой футболке из сектора Red Bull.

— Ландо! — вторил кто-то из толпы McLaren. — Пришло время!

Амалия улыбалась и записывала. У болельщиков Ferrari глаза горели особенным огнем — поул Шарля дал им надежду, а надежда в Формуле-1 часто значит больше, чем реальность.

Она смотрела на этих людей и думала о том, как же все-таки устроен этот мир. Тысячи, десятки тысяч людей приезжают сюда, тратят бешеные деньги, чтобы просто посмотреть, как машины ездят по кругу. И в этом есть что-то настоящее. Что-то, чему не нужны слова.

А Шарль? Шарль был повсюду.

На флагах, которые развевались над трибунами. На плакатах, которые держали фанаты. На экранах, которые транслировали предгоночные шоу. На губах людей, которые обсуждали шансы. Он был везде, куда бы она ни посмотрела, куда бы ни повернулась.

Амалия поймала себя на мысли, что устала от него. Не от чувств — от самого факта его присутствия в этом мире, в котором она тоже существовала. От того, что не могла спрятаться, не могла исчезнуть, не могла перестать замечать.

Похоже, с этим оставалось только смириться.

Она глубоко вздохнула и вернулась к работе. Фанаты ждали, статья ждала, жизнь продолжалась.

В моторхоуме Ferrari было тихо. Та особенная тишина, которая бывает перед бурей, перед битвой, перед тем, как весь мир сожмется до пяти красных огней и одной гоночной трассы.

Шарль сидел в комнате пилотов, уже одетый в гоночный комбинезон, и смотрел на Лео, который устроился у его ног, положив морду на лапы и время от времени поднимая глаза на хозяина. Пес чувствовал напряжение — они всегда чувствуют, эти собаки. Лео не прыгал, не просил играть, просто лежал рядом, дыша ровно и спокойно, и от одного этого присутствия становилось легче.

Мысли в голове Шарля текли ровно, без всплесков. Он прокручивал стратегию, вспоминал каждый поворот трассы, каждую точку торможения, каждую возможность для обгона. Красный болид стоял в боксах, готовый к битве, инженеры в сотый раз проверяли настройки, механики перепроверяли каждый болт.

Он был готов.

Но где-то на периферии сознания, в тех самых темных уголках, которые он научился отключать перед гонкой, мелькала мысль. Она здесь. Где-то на трибунах, среди тысяч других людей. Смотрит, наверное. Записывает что-то в свой блокнот.

Шарль отогнал эту мысль. Не время. Сначала гонка. Все остальное — потом.

— Шарль, пора, — голос инженера в наушниках вырвал его из задумчивости.

Он поднялся, подошел к Лео, наклонился и почесал пса за ухом.

— Я скоро, малыш, — сказал он тихо. — Сиди здесь.

Лео лизнул его руку и остался лежать, провожая хозяина взглядом, полным собачьей преданности.

Гонка началась ровно в 15:00.

Пять красных огней зажглись один за другим, и когда они погасли, Шарль рванул вперед с такой яростью, будто от этого зависела вся его жизнь. Первый поворот — он закрыл траекторию, не давая Ландо ни малейшего шанса сунуть нос вперед. Второй — держал идеальную линию. Третий — вышел чисто, сохранив преимущество.

Ландо висел на хвосте, как приклеенный. Каждый круг, каждый поворот, каждую прямую — он дышал в спину, не давая расслабиться ни на секунду. Оскар подтянулся следом, и красный болид Ferrari снова оказался зажат между двумя оранжевыми McLaren.

— Ландо близко, — голос инженера в наушниках звучал ровно, но Шарль и сам видел в зеркалах жёлтый болид, не отстающий ни на метр.

— Вижу.

— Он быстрее на прямых. Задница McLaren сегодня летит.

— Знаю.

Шарль стиснул руль, входя в поворот чуть позже, чем обычно, чуть агрессивнее, на грани срыва. Рискованно, но эффективно — Ландо терял пару десятых, которые потом отыгрывал на следующей прямой.

Так продолжалось круг за кругом.

Пит-стопы прошли синхронно — оба заехали на смену резины, оба выехали в том же порядке. Шарль впереди, Ландо сзади, разрыв — полсекунды.

Второй отрезок гонки превратился в психологическую дуэль. Шарль чувствовал дыхание соперника в зеркалах, чувствовал его желание атаковать, чувствовал его молодую, наглую уверенность в том, что он сможет.

— Ландо агрессивен, — предупредил инженер. — Готовься.

— Я всегда готов.

Когда до финиша оставалось десять кругов, Норрис пошел на решающую атаку. Длинная прямая, DRS открыто, скорость выше. Он поравнялся, вышел вперёд на полкорпуса...

— Нет, — выдохнул Шарль и воткнулся в торможение так поздно, что мир на мгновение почернел.

Болид завилял, заскрипел резиной, заставив сердце на секунду замереть, но удержался. Ландо пришлось уйти шире, потерять скорость, выпустить Шарля вперёд.

— Отличная защита! — крикнул инженер.

— Следи за шинами, — ответил Шарль, уже думая о следующем повороте. — Они скоро поплывут.

— Пять кругов держать надо. Потом можно выдыхать.

Пять кругов. Пятнадцать минут. Вечность.

Шарль ехал. Круг за кругом, поворот за поворотом, метр за метром. Ландо давил сзади, но уже не так отчаянно — видимо, тоже берег резину, понимал, что рисковать на последних кругах глупо.

Последний круг — контрольный, без ошибок. Последний поворот — аккуратно, чисто. Финишная прямая — и клетчатый флаг, разрезающий воздух.

Победа.

Шарль выдохнул только когда пересек линию. Рёв толпы ворвался в уши сквозь шлем, руки на руле дрожали от перенапряжения, но внутри — странная, тягучая пустота.

Он выиграл. Снова.

Вторая победа подряд — в Барселоне, теперь здесь. Два поула, две победы, максимальные очки. Команда будет прыгать от счастья, пресса — писать восторженные статьи, фанаты — сходить с ума.

А внутри — только усталость и мысль, которая не отпускала всю гонку: она видела это. Где-то там, на трибунах.

Шарль припарковал болид, вылез, снял шлем. Механики обнимали, инженеры хлопали по плечу, кто-то кричал прямо в ухо. Он кивал, улыбался, благодарил.

Подиум. Шампанское. Фотосессии. Интервью.

Все как всегда.

Амалия смотрела на подиум с трибуны, и внутри было странное, противоречивое чувство.

Ландо — второй. Оскар — третий. Двойной подиум McLaren, о котором она говорила в пятницу как о шутке, как о несбыточном пожелании. И вот — сбылось.

Она была рада за них. Искренне, по-настоящему рада. Ландо, который столько лет ждал своего часа, который работал как проклятый, который верил, что однажды McLaren снова будет бороться за победы. Оскар, тихий, спокойный, но такой талантливый.

Ей хотелось подойти к ним, поздравить, обнять Ландо, пожать руку Оскару, сказать какие-то правильные слова, которые они запомнят.

Но страх был сильнее.

Страх, что папарацци запечатлят что-то не то. Что снова появятся фотографии, снова слухи, снова комментарии, снова «а, это та, которая спит с пилотами». Что вся ее работа, все три недели восстановления пойдут прахом из-за одного неудачного кадра.

Поэтому она просто смотрела издалека, записывая свои наблюдения в блокнот.

«Ландо на подиуме — счастливый, как ребенок. Оскар — сдержанный, но в глазах огонь. Они поднимаются на вторую и третью ступени, и кажется, что весь оранжевый сектор сейчас взорвется от счастья».

Потом она решила: поздравит их позже. Когда вся шумиха стихнет, когда разойдутся журналисты, когда можно будет подойти незаметно, по-человечески, без камер.

А пока — работа. Статья не дописана, заметки не разобраны, интервью не расшифрованы. Времени на радость нет, есть только дедлайны.

День пролетел как одно мгновение.

Шарль метался между интервью, встречами с фанатами, обязательными мероприятиями. Улыбался, жал руки, позировал для фото, отвечал на одни и те же вопросы. «Как вам гонка?», «Что чувствуете после второй победы подряд?», «Реально ли бороться за титул?».

Он отвечал автоматически, как робот — отрепетированные фразы, правильные интонации, никакой лишней информации. А мысли были где-то далеко.

Шарль искал ее взглядом — сам не понимая зачем, сам запрещая себе это делать, но искал. В толпе фанатов, в группах журналистов, в пресс-центре.

Пусто.

Амалия сидела в маленьком кафе в паддоке — том самом, куда пускали только по пропускам, где не было толп фанатов, только сотрудники команд и редкие журналисты. Она пила уже третий кофе и работала над статьей, когда поняла, что день подходит к концу.

Людей вокруг становилось все меньше. Кто-то уезжал в отели, кто-то — сразу в аэропорты, на следующие этапы, на другие гонки, на другую жизнь.

Амалия собрала вещи, допила остывший кофе и направилась к выходу. Нужно было еще зайти к Ландо и Оскару, поздравить, пока они не разъехались.

Она шла вдоль моторхоумов команд, и паддок был почти пуст. Лишь редкие сотрудники в униформе, техники, закрывающие боксы, да пара охранников у ворот. Вечер опускался на трассу мягко, почти незаметно, окрашивая небо в глубокий синий цвет.

И вдруг сзади раздался лай.

Амалия обернулась и не поверила своим глазам.

Прямо к ней, смешно перебирая короткими лапками, бежал Лео. Поводок волочился за ним по асфальту, язык вывалился набок от усердия, глаза горели радостью узнавания.

— Лео! — Амалия ахнула и присела на корточки, раскрывая объятия.

Пес влетел в них с разбегу, едва не сбив ее с ног, и принялся облизывать лицо с таким энтузиазмом, будто они не виделись годы, а не месяц.

— Лео, малыш, — она смеялась и тискала его, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты почему один? Где твой хозяин, а?

Она заметила поводок, волочащийся сзади, и нахмурилась. Похоже, пес сбежал. Вырвался, учуял что-то, побежал — и вот результат.

Амалия взяла его на руки — Лео был тяжелым, но она справилась — и задумалась. Что делать? Оставить нельзя. Нести в Ferrari — значит, встретиться с ним. А она не была готова. Совсем не была.

— Как ты умудрился, малыш? — она чесала его за ушком, а он радостно лизал ее в ответ, совершенно не заботясь о том, какие сложности создает своим побегом.

И тут она увидела силуэт.

Он бежал. Бежал по пустому паддоку, явно запыхавшийся, явно взволнованный, в расстегнутой толстовке, накинутой поверх футболки, с растрепанными после душа волосами.

— Слава богу, ты нашелся, — выдохнул он, добежав до них, и остановился, переводя дыхание.

Амалия замерла.

Она представляла эту встречу сотни раз за последние недели. Думала, как будет держаться, что скажет, как посмотрит. Репетировала разные варианты — от холодного равнодушия до профессиональной вежливости.

Но реальность оказалась другой. Реальность была просто здесь и сейчас — он стоял напротив, запыхавшийся после бега, с этим своим псом на руках, и смотрел на нее так, что у нее внутри все переворачивалось.

— Привет, — сказал он тихо. Осторожно. Будто боялся спугнуть.

— Привет, — ответила она и протянула ему собаку.

Он взял Лео, и на секунду их руки соприкоснулись. Мимолетно, случайно, но Амалия почувствовала это всем телом.

— Спасибо, — сказал он.

Она кивнула, не в силах произнести ни слова.

Тишина повисла между ними тяжелая, неловкая, наполненная всем тем, что не было сказано за этот месяц.

— Как жизнь? — спросил он наконец.

— М, потихоньку, — ответила она, поправляя волосы. Жест нервный, она ненавидела его в себе, но ничего не могла поделать. — С победой, кстати.

— Спасибо, — он кивнул.

— Я... я наверно пойду, — сказала Амалия, не выдерживая этого взгляда, этого присутствия, этой близости, от которой внутри все сжималось.

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда его рука легла на ее локоть. Легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы остановить.

— Не хочешь поговорить? — спросил он. — Ты снова избегаешь меня.

Амалия замерла. Внутри боролись два желания: убежать, спрятаться, закончить этот кошмар — и остаться, поговорить, наконец-то поставить точку.

— Нет, — сказала она резче, чем хотела. — Не сейчас.

Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Впервые за этот месяц.

— Шарль, — его имя снова сорвалось с ее губ, и она увидела, как что-то в его взгляде дрогнуло. Как будто это имя, произнесенное ею, имело над ним какую-то власть. — Я только пришла в себя после всего, что было. Пожалуйста, не заставляй меня снова это проживать.

Он смотрел на нее долго, очень долго. Потом коротко кивнул.

— Хорошо.

Амалия развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом, не оглядываясь.

Она забыла, что вообще-то шла к Ландо и Оскару. Забыла о поздравлениях. Забыла обо всем. В голове было только одно: уйти, скрыться, спрятаться там, где его нет.

Она шла к выходу из паддока, и мысли метались в голове, как угорелые.

Что это было? Почему она не смогла просто поговорить с ним спокойно, как взрослый человек? Почему внутри все дрожит, почему руки трясутся, почему хочется то ли плакать, то ли кричать, то ли вернуться и сказать что-то другое?

Амалия Видаль — та, которая никогда не показывает слабости. Которая прошла через унижение с Джоном и поднялась. Которая построила себя заново, без чьей-то помощи. Которая поклялась, что никогда больше не позволит мужчине влиять на ее состояние.

И сейчас эта женщина шла по пустому паддоку, сжимая в руках блокнот, и чувствовала, как по щеке ползет слеза.

Она вытерла ее быстрым, злым движением.

— Нет, — сказала она себе вслух. — Только не это.

Но тело не слушалось. Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались, а перед глазами стояло его лицо. То самое выражение, когда она сказала «Шарль». Будто это имя, произнесенное ею, значило для него что-то важное.

Она не понимала. Не понимала, почему он так на нее действует. Почему не может быть просто безразлична, как к другим. Почему этот разговор выбил почву из-под ног сильнее, чем любая гонка, любой скандал, любая статья.

Амалия вышла за ворота паддока и остановилась, прислонившись спиной к стене. Глубокий вдох. Выдох. Еще один.

— Возьми себя в руки, — прошептала она. — Ты сильнее.

Но внутри что-то треснуло. Та самая броня, которую она выстраивала годами, дала слабину. И виноват в этом был только он.

Шарль стоял на том же месте, глядя, как она уходит.

Лео вертелся у него на руках, пытаясь лизнуть в щеку, но он не замечал. Смотрел на удаляющуюся фигуру, на эти темные кудри, развевающиеся на ветру, на то, как она шла — быстро, почти бегом, будто спасалась от чего-то.

— Ну что, Лео, — сказал он тихо, когда она скрылась за воротами. — Сработало.

Он опустил пса на землю и взял поводок в руку. Лео довольно тявкнул и завилял хвостом, гордый собой.

— Отлично, малыш, — Шарль потрепал его за ухом. — Я всегда знал, что на тебя можно положиться, приятель.

Он поднес пса к лицу и чмокнул в голову. Лео лизнул его в нос и снова забил хвостом.

— Пойдем домой, — сказал Шарль и зашагал в сторону моторхоума.

В голове было пусто и одновременно слишком много всего.

Она сказала его имя. Просто имя, но как она его сказала — будто это было что-то важное. Будто между ними все еще была связь, которую невозможно разорвать простым «прощай».

Он не знал, зачем все это сделал. Не знал, чего добивался. Может, хотел просто увидеть ее. Может, хотел убедиться, что ей не все равно. Может, хотел доказать себе, что еще может контролировать ситуацию.

Лео трусил рядом, виляя хвостом, и Шарль смотрел на него и думал о том, что этот пес знает больше, чем любой человек.
Он улыбнулся своим мыслям и ускорил шаг. Лео побежал следом, радостно повиливая хвостом.

Амалия была уже по пути в отель, когда телефон завибрировал в кармане.

Она достала его, глянула на экран. Стивен. В который раз за этот день он появлялся в самый подходящий момент — будто чувствовал, когда ей нужен был якорь, спасательный круг, напоминание о том, что есть жизнь и за пределами этого безумного мира гонок.

— Привет, Стив, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Будто ничего не случилось. Будто она не стояла пять минут назад в пустом паддоке, не чувствовала его руку на своем локте, не произносила его имя так, что у самой внутри все переворачивалось.

— Как твой уикенд? — голос Стивена звучал бодро, деловито, как всегда. В этом голосе была уверенность, стабильность, нормальность — все то, чего ей так не хватало последние полчаса.

— Замечательно, — она даже улыбнулась, сама не зная чему. Может, тому, что голос Стивена звучал как напоминание: у нее есть жизнь, есть работа, есть цель. — Включаюсь в работу потихоньку. Статья о фанатах почти готова, завтра скину на проверку. Там столько всего набралось, ты не представляешь. Эти люди... они невероятные. Я сегодня говорила с семьей из Бельгии, которые приезжают сюда двадцать лет подряд. Двадцать лет, Стив. Представляешь?

— Я рад, что ты отдохнула, — в голосе Стивена послышалось тепло — то самое, отеческое, которое появлялось только в разговорах с ней. — Ты выглядела... не очень, когда уезжала из Барселоны. Честно говоря, я переживал. Думал, может, не стоило тебя отпускать одну.

— Стоило, — перебила Амалия. И это была правда. Несмотря на сегодняшний вечер, несмотря на встречу, несмотря на то, что внутри все еще дрожало — Барселона действительно помогла. Она стала сильнее. Просто с ним этот факт почему-то переставал работать. — Спасибо, что отпустил. Правда. Я тебе должна.

— Ничего ты мне не должна, — отрезал Стивен. — Ты мне как сестра, Ами. Я за тебя переживаю.

Она улыбнулась в темноте салона. Стивен был единственным человеком в этом мире, который знал ее настоящую. Который видел ее на дне и помог подняться. Который верил в нее, когда никто не верил.

— Я кстати по поводу работы, — Стивен перешел к делу, и Амалия физически почувствовала, как внутри включается профессиональный режим. Знакомая зона комфорта. Там, где все понятно, где есть правила, где она знает, как играть. — Следующий этап — Сильверстоун. Британский Гран-при. Угадай, у кого на домашнем этапе ты будешь брать интервью?

Амалия нахмурилась, пытаясь сообразить. В голове прокрутились варианты: британский этап, домашний для многих пилотов. Ландо? Нет, у них уже были разговоры, но не для большой статьи. Джордж? Возможно, но Стивен говорил с такой интригой, таким тоном, будто готовил сюрприз.

— Дам подсказку, — в голосе Стивена Амалия явственно услышала улыбку. Ту самую, довольную, когда он готовил сюрприз и знал, что она оценит. — Макс, Алонсо и...

Пауза. Томительная, длинная, как финишная прямая.

— Льюис Хэмилтон, — выдохнула Амалия в трубку. — Стив, скажи, что это шутка.

— Это не шутка.

В груди что-то дрогнуло. Льюис Хэмилтон. Семикратный чемпион мира. Легенда. Человек, который брал интервью раз в сто лет и только у самых проверенных журналистов, у мэтров, у тех, кто десятилетиями доказывал свое право задавать ему вопросы. Человек, которого она читала с детства, чьи гонки пересматривала десятки раз, чья карьера была для нее эталоном профессионализма и упорства.

— Он согласился? — переспросила она, не веря собственным ушам. — Льюис Хэмилтон согласился дать мне интервью? Стив, это же... это же...

— Он прочитал твою статью о Леклере, — в голосе Стивена слышалась гордость. Гордость за нее. — Потом прочитал статью об Алонсо. Сказал, что хочет такого же. Честного. Без прикрас. Без пиара. Без этих дурацких вопросов про шины и стратегию. Настоящего. Сказал, что устал от однотипных интервью, где все спрашивают одно и то же.

Амалия молчала, переваривая.

В голове не укладывалось. Льюис Хэмилтон, семикратный, легенда, икона, человек, который видел в этом спорте все и даже больше — он прочитал ее статьи. И захотел с ней работать. Сам. Без уговоров, без связей, без протекции. Просто потому, что ему понравилось, как она пишет.

— Амалия? — голос Стивена вырвал ее из задумчивости. — Ты там?

— Да, — выдохнула она. — Я здесь. Просто... Льюис Хэмилтон, Стив. Ты понимаешь? Это же не просто интервью. Это...

— Я знаю, — усмехнулся он. — Готовься. Сильверстоун будет горячим. И не только из-за погоды.

Она попрощалась, убрала телефон в сумочку и откинулась на сиденье машины.

Льюис Хэмилтон.

В голове завертелись мысли, планы, вопросы, которые нужно будет задать, темы, которые нужно раскрыть, углы, под которыми можно зайти. Она представила, как будет готовиться, как будет изучать его интервью за последние годы, как найдет те самые струны, за которые можно дернуть, чтобы получить правду. Настоящую правду. Без прикрас.

Тройка легенд. Фернандо Алонсо — двукратный чемпион, ветеран, который видел этот спорт еще в прошлом тысячелетии, который помнит времена, когда она сама только училась ходить. Макс Ферстаппен — действующий король, который штампует победы одну за другой и меняет представление о том, что возможно в Формуле-1. И теперь Льюис Хэмилтон — семикратный, человек, который стоял на вершине столько лет, что счет потерял, который переписал все рекорды и продолжал выигрывать, когда все уже списали его со счетов.

Три интервью. Три легенды. Три истории, которые войдут в историю автоспортивной журналистики. Три имени, которые сделают ее карьеру.

Амалия улыбнулась своим мыслям, глядя в окно на проплывающие огни Австрии. Вечерний город мерцал вдалеке, но она не видела его — перед глазами стояли заголовки, абзацы, цитаты, структура будущего материала.

А потом до нее дошло.

Медленно. Как холодная вода, заполняющая легкие. Как осознание, от которого перехватывает дыхание.

Напарник Льюиса Хэмилтона в Ferrari.

Шарль Леклер.

Они будут в одной команде. В одном паддоке. На одной трассе. Одновременно.

Сильверстоун. Британский Гран-при. Трасса, где собираются все. Где она будет брать интервью у Льюиса Хэмилтона. Где Льюис Хэмилтон будет находиться в двух шагах от своего напарника.

От Шарля.

Шестнадцатый номер. Тот самый, от которого она пыталась сбежать весь этот месяц. Тот самый, который нашел ее сегодня вечером — или это она нашла его через его собаку? — и смотрел на нее так, что до сих пор внутри все переворачивается. Тот самый, с которым она стояла в пустом паддоке и не могла произнести ни слова, потому что горло перехватывало от одного только его взгляда.

Улыбка сползла с ее лица.

— Черт, — прошептала она в пустоту салона. — Черт, черт, черт.

Она так обрадовалась профессиональному признанию, так увлеклась мыслью о тройке легенд, так загорелась идеей интервью с Льюисом, что совсем забыла: Формула-1 — это маленький мир. Очень маленький мир. В этом мире все друг с другом пересекаются, сталкиваются, дышат одним воздухом. И спрятаться невозможно.

Особенно когда твой герой — напарник того, от кого ты бежишь.

Она не сможет брать интервью у Льюиса Хэмилтона, не сталкиваясь с Шарлем. Они в одной команде. Они будут на одних брифингах, в одном паддоке, в одних и тех же местах. Она не сможет его избегать — это просто физически невозможно.

А значит, придется смотреть ему в глаза. Говорить с ним. Делать вид, что ничего не было.

Или не делать вид.

Амалия сжала в руках блокнот, который все еще держала в ладонях. Кожаный переплет, который она купила в Барселоне, когда решила, что начинает новую жизнь. Блокнот, в который записывала фанатов, их истории, их любовь к этому спорту.

Льюис Хэмилтон. Семикратный чемпион мира. Легенда.

И Шарль Леклер. Просто пилот с шестнадцатым номером, который почему-то занял в ее голове столько места, сколько не занимал никто и никогда. Который заставлял ее чувствовать то, что она запретила себе чувствовать после Джона. Который одним своим присутствием выбивал почву из-под ног.

Она посмотрела в окно на огни, удаляющиеся за спиной. Машина везла ее в отель, в безопасность, в тишину, где можно было не думать. Но мысли уже неслись вскачь, обгоняя друг друга.

А потом, сквозь хаос, пришло спокойствие.

Тишина.

Та самая, которую она училась ловить в Барселоне. Та, которая приходила после медитаций, когда удавалось отключить голову хотя бы на минуту.

Все не зря.

Все эти месяцы, все статьи, все скандалы, вся боль — не зря. Она становится тем голосом, которым хотела стать. Тем, кого читают, кого цитируют, к кому приходят сами легенды. Тем, кто меняет правила игры.

Она строит свою карьеру. Свою репутацию. Свое имя.

И никакой пилот — даже с самыми голубыми глазами и самой убийственной улыбкой — ей не помешает.

Даже если эти голубые глаза будут смотреть на нее с каждого постера в Сильверстоуне.

Даже если сердце будет колотиться где-то в горле каждый раз, когда она увидит красный комбинезон с шестнадцатым номером.

Даже если внутри все будет дрожать от одного только звука его голоса.

Она справится. Она всегда справлялась.

Амалия заставила себя глубоко вздохнуть, расправила плечи и посмотрела вперед, на дорогу, убегающую в темноту. Фары выхватывали из ночи разметку, указатели, повороты. Дорога вела куда-то, где ее ждали.

Сильверстоун ждал.

Льюис Хэмилтон ждал.

Легенды ждали.

А он... он просто будет там. Частью пейзажа. Частью работы. Частью этого мира, из которого она не могла сбежать, даже если очень хотела.

Амалия улыбнулась — невесело, одними уголками губ, но это была улыбка.

— Посмотрим, — сказала она вслух пустому салону. — Кто кого.

Машина въехала в освещенную зону отеля, и на секунду свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться.

Когда она открыла их, в голове уже был план. Работать. Готовиться. Делать свое дело так, как она умеет лучше всего.

А он... он просто будет там.

Ничего личного.

Она почти поверила в это.

_____________

Всем приятного прочтения! Эта глава промежуточная, чтобы вы поняли чувства героев. Пожалуйста, следите за датами, не запутайтесь 🙏🏻 Жду ваше мнение! ❤️ жду вас в тгк ) Там много разного контента с историей