Где гаснут фонари

Спускаться с холма после такого тяжелого разговора было необычайно приятно. Ринна уже чувствовала себя птицей, что разгоняется перед своим первым взлетом. Будто птенец, что только выпорхнул из родительского гнезда, но уже знавший, в какую сторону нужно порхать. Неужели они все обладают здесь какой–то неизвестной магией, а синеющая на руке нить давала возможность ветром унестись туда, куда пожелаешь?

Но силы эти придется приберечь, ведь девушку интересовал тот мир, в котором она оказалась сейчас.

              На скорости мимо неё пролетела другая птица, видимо более опытная, уверенная в себе, уже знавшая раньше полет. Её крылья покрывали не младенческие перышки, а настоящие яркое оперение: Элрин бежала и смеялась, размахивая руками, как большой орёл. Ринне явно стоит укрепить свои навыки бега. В городе никто давно не бегает. Только дети, что начинают разгоняться для своей очередной шалости, а заботливые мамы уже тут как тут, чтобы остановить и сказать, как некультурно бегать по улице: "Вдруг собьёт кого, а тот торопился на работу и будет сильно кричать".

Ринна вспомнила время, когда была по–настоящему счастлива. Маленькой девочкой, что бегала по деревне у бабушки с другими ребятами, останавливаясь лишь перевести силы или подкрепиться чем–нибудь съестным. Пирог с рыбой и чай, что она готовила как–то по–особенному. Незаметно для неё самой слезы навернулись на глазах. Всегда, когда она вспоминала свою бабушку, что была ей дороже всех остальных, глаза сами начинали ронять воду. Мир без неё терял все краски, разделился на до и после. Терять никто не любил, но должно же что–то оставаться с нами. Что–то должно было быть неизменно. Для счастья достаточно было бы видеть её мягкую морщинистую руку рядом, на которую всегда можно было положить свою. Сказать о том, что тревожит, и просто видеть её живую улыбку, блеск глаз. Теперь это неповторимое сияние замерло на старых фото и никогда больше не блеснет от луча солнца, что ненароком заглянул в окно сквозь кружевную тюль на веранде их маленького домика, где никогда не было и не будет фонарей.

Местность вокруг будто вышло из её воспоминаний, только не хватало её. Чтобы она в таких же нарядах как у местных выходила из–за угла и рассказала, какую неведомую чепуху ей рассказала её новая подруга. Бабушка бы научила их вязать самые удивительные салфетки, которые умела делать только она.

Должна была быть у местных лента, что способна вернуть её к нам, раз есть та, что может сделать из человека птицу. Красная или желтая, а может голубая – цвета её милого сердцу взгляда.

Элрин обернулась и заметила оставшуюся далеко позади подругу, что теперь неподвижно стояла у самого подножья горы и терла глаза пальцами. Та сразу побежала помочь, готовая сделать всё, что сможет для новой сестры. Лишь бы не напугать, та начала:

– Что случилось? В ногу что–то впилось? Ничего, это пройдет, – в голосе девушки звучало сочувствие.

– Нет, не больно, – всхлипывая проговорила Ринна, стараясь остановить вдруг напавшую волну, что всегда настигала её в не самый лучший момент.

– Я тебя поняла. Буря в душе, – Элрин взялась левой рукой за плечо плачущей, а другой смахнула слезу, как это делают старшие сестры, – Когда буря снаружи проникает в душу и бушует там, проливая дождь глазами. Наши старейшины говорят: "Ветер разгоняет бурю, нужно лишь вдохнуть его поглубже", – она подняла лист с земли и положила его на ладонь. Свежий лесной ветер загулял по поляне и понес его прочь. Зеленый дубовый листок поплыл по воздуху, как по реке.

– С запада дует, повернись лицом и вдохни поглубже, – Ринна, заворожённая полетом листка, подчинилась и запустила ветер в легкие. Смесь запахов была мимолетна, различимы лишь запахи травы и рыхлой, согретой солнцем земли. Западный ветер обдувал мягкими струйками лицо, последние следы слез испарялись на глазах. Казалось, сама природа мягким шелковым платком прошлась по мокрым ресницам.

– Легче ведь? Столько мудростей тебе предстоит ещё узнать. Удивительно, что есть в мире места, где могут не знать таких простых истин. Чем вообще живут люди твоего рода? – Элрин покачалась с носка на пятку, и легким жестом руки пригласила девушку проследовать за собой, не дожидавшись ответа.

– Пустяками, – тихо под нос, больше самой себе, ответила Ринна.

***

Элрин вела её по тропинке, и вскоре перед ними вырос дом – высокий, светлый, с широкими ставнями, на которых висели десятки лент. Они колыхались на ветру, словно приветствуя новую сестру.

– Это наш дом, – сказала Элрин с гордостью, – Дом девушек. Здесь шумно, тесно, весело и никогда не бывает тихо. Тебе понравится, – она открыла резные ставни дверей настежь, приглашая вместе с ней птичью трель. Изнутри пахло хлебом, сушёными травами и чем‑то сладким, будто мёдом, растопленным на солнце.

 – Девчонки, вы что от солнышка прячетесь? Пойдёмте лучше на речку, покажем, как надо со старого пня прыгать, – завидя новенькую, стайка барышень вскочила с пола, где сидела кругом перед свечками.

– Нет, это ты скорее заходи. И двери закрой, а то вдруг свечки задует! – крикнула единственная оставшаяся сидеть у свечи барышня, что внимательно разглядывала что–то в качающемся пламени. Её звали Тавина. Она была одной из самых тихих, предпочитала сидеть за вышивкой у окна, чем бегать по Долине, отчего была бледнее остальных. Это было её любимое занятие не только из–за любви к причудливым узорам и запаху только что выкрашенных ниток. Другая немало важная причина: из окна открывался отличный вид на работу костровых.

Сыном и постоянным помощником одного из них был Вион. Румяный, загореный парень, пышущий здоровьем, о чем свидетельствовала его нисходящая улыбка. На всех вечерах у костров он рассказывал истории, как ходил с братьями на рыбалку или с отцом на охоту. Городские бы сказали, что он был отличным оратором. Его золотистые волосы отливали на солнце, и завораживали Тавину, отчего она чаще других использовала именно этот цвет в своих вышивках. Хотя и часто бормотала себе под нос о том, что цвет нитей меркнет по сравнению с её вдохновением. И всё равно работы девушки позволяли вечерами, когда мужчины уходили со двора на заслуженную трапезу, вспоминать его лик. Казалось, чем дольше воздыхать над рукоделием, тем быстрее придет возможность вновь услышать его истории, вдыхать дым одного костра.

– Опять на него гадаешь? – умилялась нежной девичьей влюбленности сестра Элрин.

– Ну уже завтра будет вечер у костра, а я не знаю, как заполучить от него ленту! Ах, как хорошо смотрелась бы зеленая лента, сделанная его руками. В моих волосах. Да и оранжевая не хуже… – сладостные грезы уже почти унесли её куда дальше этих стен.

– Ты бы и жёлтую была рада получить! – хихикнула её светловолосая крупная подруга, – Лишь бы от него хоть какого–то шага дождаться. Красивая ты девка, а столько парней зря отшила. Может приревновал бы уже твой ненаглядный.

– Я не такая, – Тавина надула свои по–младенчески пухлые губки и нахмурила тонкие нитки светлых бровей.

– Ну и сиди в девках!

– Ну и буду! – девушка схватила подушку, на которой ещё несколько минут назад сидела сестра и полетела в атаку с боевым кличем. Хрупкую домоседку было легко опрокинуть, но никто не смел причинить ей вреда. Легче было переключить её внимание обратно к своему занятию.

– Свечу задуешь! Тише ты, – в шаге от удара обиженная остановилась и встревоженно обернулась на свой ритуал. Язычок пламени лишь покачался от поднятого шума и стойко его пережил. Она протянула руки навстречу пламени, чтобы защитить, словно свеча была её малышом.

– Так, чуть позже с ритуалом, Тавина, – из хихикающей группки вышла Мирель. Девушка старалась выглядеть серьёзнее, чтобы её подруги последовали за её примером, чего они сами пока не поняли. – Что сказал мудрец? Он её прогонит?

– Нетушки, не дождешься, – Элрин растянула щеки в забавную гримасу. Возможно это была попытка рассмешить, но на этот раз она не сработала, тогда она продолжила убедительнее.

– Мудрец принял Ринну! Она теперь сестра нам. Вот, смотрите! – подруга подняла руку с синей нитью так высоко, чтобы все могли убедиться своими глазами, – Дитя Бури Ринна теперь будет жить с нами, – Элрин многозначительно посмотрела каждой из сестер в глаза, продолжила, – Так что надеемся на ваше гостеприимство, – она переплела пальцы между собой в узел и приложила к груди. Остальные в комнате последовали её примеру, наклонив голову чуть вперед.

– Ринна, теперь ты вплетена в наш узел. Будь честной и сердечной сестрой, как и все мы, – взгляд Мирель смягчился, и теперь был похож на тот, с каким на неё смотрел мудрец Эрем: готовый подарить мир и защиту своему дому.

Девчушки сели обратно в круг, которым сидели до прихода новой сестры. Только освободили ещё два места между собой, расширив круг. Атмосфера была таинственная и тихая, все замерли в ожидании чего–то.

Тавина шептала что–то себе под нос, держа в руках неокрашенную ленту. Она завязала на ней узелок и крепко сжала его в руках, закрыв глаза и притянув узел к лицу. А после решительно выдохнула.  В комнате повисла густая тишина.

Ближайшая к девушке с узелком сестра поднесла свечу, поджав губы, чтобы не пролить пчелиный воск себе на руки. Подруга по другую строну держала глиняную миску с прозрачной водой. Ринну завораживало происходящее. Казалось, что с каждой секундой лес уносит её дальше и дальше от привычных серых мест.

Тавина задержав дыхание поднесла узел к огню, стараясь не спалить, иначе все старания будут напрасны. Узел нужно было лишь прогреть, а спаленный узел говорил лишь о том, что ей рано знать о чувствах любимого.

Узел продержали нужное количество счетов над огнем, а после опустили в воду. Каждая в кругу старалась придвинуться со своих мест так, чтобы увидеть результат гадания. Только сама виновница ритуала зажмурила глаза, боясь узнать болезненную правду. Все затаили дыхание.

              Узел долго решал судьбу своей хозяйки, но в итоге медленно стал погружаться в глубину чаши и утонул. Увидев решение ленты, все разочарованно сели обратно на свои места. На каждом лице можно было явно прочитать разочарование. Лучше бы они вырвали этот злой рок из её рук, но Тавина успела открыть глаза и увидела погруженный в воду узел. Глаза застыли, она будто перестала дышать. Наверняка девушка сейчас думала "Он сейчас всплывёт. Ну же, не нужно так со мной ".

              – Бедная, а они ведь такая красивая пара… Даже слог одинаковый в именах есть, они точно должны были подходить друг другу, – Элрин была разочарована решением ленты. А ведь узлы никогда не ошибались.

              Ринна ничего не понимала, боялась спросить и вызвать гнев, но рискнула: наклонилась к уху своей самой близкой подруги, стараясь говорить так, чтобы никто больше не услышал, – Что значит утонувший узел?

              – Это очень сильное, но тяжелое чувство. Любовь будет непростая и нужно быть осторожной, – Элрин старалась отвечать также тихо, но по натуре громкая особа не смогла проговорить это достаточно тихо. Сидевшая рядом Мирель всё услышала. Брови на её лице встали домиком, и девушка решила нарушить траурную тишину залы, отвлечь бедную Тавину от сосуда с её судьбой.

              – Конечно он потонул! Даже вечер ещё не наступил, только день начался. Вот, Тавина, никогда не можешь дождаться нужного момента. Солнце в зените, огонь слепнет, когда свет слишком яркий, вот и потонул. Глупышка ты расстраиваться, тебе лента каждый раз говорила, что всё зависит от тебя, зачем снова и снова судьбу искушать. Пойдём, пора делом заняться, – Мирель забрала тару из рук разбитой девушки с хлюпающим носом, подняла на ноги, по–сестрински отряхнула от половой пыли и повела в сторону таза с водой для утренних умываний, – А вы, девочки, тоже дурью не майтесь. У нас вообще то сестра новая! Подобрать бы ей платье подходящее, а то ходит в ночной рубашке по всей Долине. И так много времени попусту потратили, – пара скрылась в омывальне, пристроенной к основному дому.

              Сестры поднялись и начали суетиться. Элрин открыла двери настежь впустить свежего воздуха и выгнать пыль веником из прутьев на порог, приговаривая: – Вот не понимаю, как вы этим тут дышали всё утро!

              Две девушки последовали её примеру и стали открывать великое множество небольших окон, в которое проникал свет, но не взгляды. С хлынувшим светом в помещение наконец можно было его осмотреть внимательнее. В левом углу от двери была симпатичная кухня из березы, где было достаточно места для всех женских рук, что могли здесь что–то месить, резать и печь в очаге. Рядками стояли кровати сестер, у каждой была своя полочка, где хранились милые сердцу вещи: потертые книжки, незаконченное ремесло и игрушки, видимо ещё те, которыми играли в детстве и оставили как талисман или кусочек родного дома.

На первом этаже стояли кровати сестер постарше, ровесницы Ринны. Второй этаж имел две лестницы по обе стороны комнаты и полукругом рисовались схожие ряды постелей, огражденные резными перилами по периметру второго яруса. Дом был готов принимать новых подруг, потому что сейчас большое количество кроватей было свободно: год выдался урожайным на браки, и вчера ещё дети простились с сестринским домой. Некоторые уже успели обзавестись малышами, что приходят навещать место, где живут подруги его мамы.

              – Не стой, милая. Давай тебе подберем кровать, – Элрин подтолкнула плечом сестру и побежала к концу правого ряда, – Смотри, а это моя. Я себе даже лаванду в подушку подложила, чтобы спалось легче. Хотя я убаюкиваюсь быстрее, чем ощучу запах, – улыбчивая девушка закрутила головой вокруг и присмотрелась к кровати по соседству со своей.

              – Никто не против, если занять кровать Нирель? У неё же уже через пару дней свадьба, ей тут кровать уже не нужна, – она громко объявила на всю комнату, чтобы услышали все.

              – А вдруг она вернется в печали, и у неё даже её кровать отобрали? – голос подала совсем ещё девочка: у неё было по–детски круглое лицо и большие карие глаза. Тарель была лучшей подругой Нирель, схожие слоги делали их ни разлей вода. Для младшей подруги девушка стала проводником: помогла ей адаптироваться вне прежнего дома и найти общий язык с остальными. Хоть и была счастлива за любовные успехи своей сестры, девочка тяжело переживала разлуку.

              – Не нужно наговоров, Тарель. Ветер твои мысли подхватит и унесет туда, куда не нужно. Она будет счастлива, и ты будь, дорогая, – Элрин подошла к младшенькой, ниже её на целую голову, и провела рукой по жиденьким светлым волосам.

              – Ладно, я не против! Пусть она будет счастлива, – малышка героически сдержалась от слез и гордо задрала нос, делая одолжение всем вокруг.

              – Да ты просто умница, Тарель. Растешь не по годам. Ринна, ты слышала приказ хранителя постели, застилай! – девушка бодро подлетела к ней, чтобы помочь управиться с белым мягким бельем, пахнущим свежестью и речной водой, в которой его полоскали совсем недавно. Пока разбирались с простыней, к ним под руку с Тарель подошла тихая фигура, будто пархающая в сантиметре от пола. Молодая леди в руках держала вышитую материю.

              Раз ты теперь с нами, я бы хотела представиться. Меня зовут Лиара, – она говорила спокойным ровным голосом с легкой добродушной улыбкой на губах. Новая знакомая Ринны приложила руку к груди в осторожном жесте, – Тарель внимательно отметила, что у нас похожие фигуры, так что я бы хотела в знак приветствия подарить тебе своё праздничное платье. Я расшивала его своими узорами, но думаю, на первое время они тоже тебе подойдут. Если будет нужно, могу помочь подправить вышивку, – в глазах Ринны стояла не девушка, а ангел.

Такой доброты как здесь она не видела прежде. Глаза расширились от неожиданности: никогда ей не дарили ничего более личного и теплого. Платье по подолу расшито зелеными пиками, символизирующие траву, а над ней летали необыкновенные жучки и букашки. С какой же внимательностью нужно было рассмотреть всех этих маленьких существ, чтобы так искусно их перенести на ткань.

              – Я не смогу принять такой глубоко личный подарок. Ты так старалась над ним, а вдруг испорчу, никогда себе не прощу, – она прижала обе руки к груди, боясь испачкать материю.

              – Сразу видно, что ты нездешняя, – девушка чуть шире улыбнулась и на прямых руках протянула платья, кивком головы приглашая не стесняться и взять, – У нас с тобой целая жизнь вместе, успеем ещё много раз помочь друг другу и стать ближе. А подарки нужно принимать с благодарностью, а не отказом.

              Ринна осторожно взяла платье и улыбнулась светлым искренним глазам напротив. Никогда она не думала о помощи как о способе стать ближе, лишь о том, как стать должной. За городскую доброту всегда приходится платить сполна, вся её жизнь была тому доказательством. Этот мир был полной противоположностью: добро здесь было столь же естественным, как и дышать, и девушка впервые могла дышать свободно.