❻; MY HEAD IS A JUNGLE AND U'RE A MONKEY IN IT.
SINEAD O'CONNOR — DREAM A LITTLE DREAM OF ME
Брендон Ури пишет стихи. Он может долго засиживаться за своим столом со включенной лампой, освещающей все вокруг, не замечая уходящего времени. Ему нравится то, что он делает, но когда он пытается прочесть эти строчки в слух, звучит смешно и глупо. И он начинает ненавидеть каждую клеточку своего тела. Его раздражает мимика отражения в зеркале напротив, что пускает разряды гнева по его телу. Когда Брендон жмет клавиши фортепиано, по коже пробегают толпы мурашек. Он играет сам себе, а стены дома его родителей покорно слушают. Деваться-то им некуда. А когда Брендон глядит в потолок, видя зверушек, скачущих по пустоте белого цвета, он чувствует, как что-то душит его, а потом видит, как кот в углу комнаты скалит клыки. Все в этом доме против его нахождения тут.
Босыми ногами он ступает по холодному паркету и чувствует, как медленно ступни покрываются мурашками. Он поднимает взгляд. Над головой кружит воронье, — карканье отскакивает попрыгунчиком от ушных раковин. Ветер поднимает хвойные юбки, и вдоль рощи проходится скрип старых елей. Где-то хихикает Кикимора, болтая с приятелем Лешим о погоде и о нынешней моде. Не хочется сочинять стихи, но Брендон Ури чувствует, как застрял между строк и не может подобрать рифмы. Лампа светит в глаза, Брендон отвелекается на кукушку и задает вопрос о том, сколько ему жить осталось. На что она лишь взмахивает перьями, и Ури чувствует, как его накрывает хвойной периной. И она тихо шепчет, что поэзия — точно не его. Брось это, малый, займись полезными делами. А потом на ум всплывают канареечные пряди. В джунглях Брендона скользят мысли о том, как пальцы пробегаются по нежной мальчишеской коже. Ему чудятся томные стоны и сбитые простыни. И Брендон Ури задумывается о кинематографе.
А потом он открывает дверь своей комнаты, робко ступая за порог и направляясь на кухню (или что-то, ее напоминающее). Дом давно перестал быть домом. Потому что он видит отца, вальяжно распластавшегося на старом диване, что пропах кошачьей мочей и потными телами за пятьдесят, который проводит рукой по сальным волосам. А потом длинные тонкие пальчики-сороконожки с дешевым лаком и обломанными ноготками пробегаются по его подбородку и тонут в небритой несколько дней щетине. По старому коробко-образному телеку показывают какой-то футбольный матч, и он смотрит его — ведь ничего другого не идет вечером в среду. А рядом, закинув ноги в доисторически старых, разодранных кошкой тапках на стол, мирно стелится брюнетка в пушистом мамином халате — и Брендону хочется содрать с нее этот халат вместе со всем ее существованием и стереть ее с лица земли, когда она мирно поглаживает свои порванные на пятке чулки и читает мамины журналы — они вместе следят за бегающими в спортивных формах фигурками: отец прикасаться толстыми губами к горлышку бутылки, а мачеха, удобно устроившая голову на его плече, молчаливо размышляет над денежными средствами своего «бойфренда», пока еще даже не подозревая, что таковых не много. «Такой скандал намечается, эх!» — мысленно ухмыляется Брендон, прошмыгивая в кухню, откуда слышит прокуренный голос отца, который кричит о том, чтобы тот принес ему еще одну бутылку пива из холодильника.
Горы немытой посуды — неприятный запах. Брендон открывает окно на распашку, и подоконник покрывается каплями дождя, что мирно накрапывает и стекает с крыши. Хочется выпрыгнуть и удрать в лес, словно зверюшка какая-то, но из-за заляпанных очков ничего не будет видно, а фингал под глазом будет сверкать красным пламенем. Врезаясь в стволы, Брендон Ури будет бежать и спотыкаться, а когтистые корни деревьев, стонущие под весом земли-матушки, будут пытаться утощить его за сверкающие пятки в кроличью нору, где Алиса — не прелестная девочка в василековом платьице, а гусеница, курящая кальян — не гусеница, а длинные толстые пальчики-сороконожки, снующие между волосков отцовской щетины. И Чеширский кот — не кот. И Брендон — не Брендон. И весь этот лес — не лес, а лишь плод его фантазии. И отец уже заждался своей бутылки пива, а мачиха уже просто не может терпеть его гвалт. И вообще если это его фантазия, то Брендон бы уже давно разбил бутылку о голову отца, а стеклянные осколки уже давно бы разлетелись в разные стороны, врезаясь в тело напротив, и разбавляя картину красным цветом. И ночное небо на холсте Ван Гога не было бы таким красивым, и, стоя посреди синей скатерти на столе у Бога, Ури давно просто показал бы ему язык и ускокал бы в свои дебри джунглей.
И вот он снова забегает в свою комнату, и снова перед глазами два больших полумесяца и кулак, летящий в его сторону. Эта боль в очах и сверкающие пятки. А его голова — замкнутая коробка с четырьмя стенами и одним маленьким попрыгунчиком, скачущим от потолка до пола, от пола и до потолка. И коробка на половину пуста. Морские волны разрезают дешевый картон, а скалы, стоящие неподвижно, ловят гранаты чаек. И в воде плескаются русалки.
