30 глава
Антон проснулся рано — привычка, оставшаяся с детства, когда нужно было успеть забраться к папе в кровать до будильника. Сейчас ему было шестнадцать, он давно спал в своей комнате, но в это утро что-то потянуло встать, накинуть футболку и пройти босиком по прохладному полу в спальню отца.
Арсений ещё спал. За последние годы в его волосах появилось больше серебра, у висков, но спал он всё так же — на спине, чуть нахмурившись во сне, будто даже в бессознательном состоянии продолжал решать чьи-то сложные медицинские задачи.
Антон постоял в дверях, разглядывая его. Шестнадцать лет. Целая жизнь. И каждый день этой жизни рядом был этот человек.
Он тихо подошёл и сел на край кровати. Арсений пошевелился, приоткрыл один глаз, и на его лице появилась та самая сонная, чуть растерянная улыбка, которую Антон помнил с раннего детства.
— Антош? — голос был хриплым. — Что случилось?
— Ничего, — Антон улыбнулся. — Мне шестнадцать.
Арсений замер. Потом сел, протирая глаза, и посмотрел на сына с тем особенным выражением, которое появлялось у него только в самые важные моменты.
— Шестнадцать, — повторил он тихо. — Я помню, как тебе было ноль.
— А я помню, как ты учил меня кататься на велосипеде, — улыбнулся Антон. — Я упал раз двадцать, но ты каждый раз говорил: "Давай ещё раз, ты почти научился".
— Ты научился за три дня, — Арсений улыбнулся воспоминанию. — Соседи думали, что я издеваюсь над ребёнком.
— А я думал, что ты самый терпеливый папа на свете.
Они помолчали, глядя друг на друга. Антон заметил, что в папиных глазах блестит что-то подозрительное, но решил не обращать внимания. У них был уговор: папа не плачет, а Антон делает вид, что не замечает, когда папа всё-таки плачет.
— Так, — Арсений решительно откинул одеяло. — Именинника надо кормить завтраком. Что будем готовить?
— Блины, — немедленно ответил Антон. — Только ты их вечно поджигаешь.
— Я их не поджигаю, у них такая зажаристая корочка получается.
— Пап, у них чёрная корочка.
Арсений сделал обиженное лицо, и они оба рассмеялись.
Блины в итоге жарил Антон — у него получалось ровнее и ни разу не пригорело. Арсений сидел на стуле, пил кофе и смотрел, как уверенно сын управляется на кухне. Шестнадцать лет. Уже почти взрослый. Уже выше его на полголовы.
— Пап, — сказал Антон, переворачивая блин на сковороде. — У меня к тебе просьба.
— Какая?
Антон выключил конфорку, повернулся и посмотрел на отца.
— Я не хочу сегодня никакой вечеринки. Ни гостей, ни шума, ни "сюрпризов" от Серёжи. Я хочу… просто с тобой. Посидеть, посмотреть что-нибудь, поговорить. Тихо. Можно?
Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которое не умещалось в груди.
— Можно, — сказал он. — Конечно, можно.
— Ты не обидишься? Серёжа уже звонил утром, сказал, что вечером заедет с подарком. Дима тоже.
— Не обидятся, — твердо сказал Арсений. — Я им объясню. Сегодня — наш день.
Антон улыбнулся — той своей спокойной, светлой улыбкой, которую Арсений помнил с его младенчества. Только теперь она стала ещё теплее.
— Спасибо, пап.
День тянулся медленно и счастливо. Они не делали ничего особенного: доедали блины, пили чай, листали старые альбомы с фотографиями. На одной Антон — трёхлетний, в синей рубашке с наклейкой паутины на воротнике, сидит верхом на Серёже. На другой — первый класс, букет гладиолусов почти с него ростом, а рядом папа в строгом костюме, но с совершенно счастливым лицом.
— Смотри, у тебя тут седина уже была, — показал Антон. — А тебе сколько было?
— Тридцать три, — Арсений прищурился. — Откуда у меня седина в тридцать три?
— От меня, — уверенно сказал Антон. — Я же трудным ребёнком был.
— Ты был идеальным ребёнком, — возразил Арсений. — Просто очень активным.
— Это ты сейчас так говоришь, потому что я вырос, — хмыкнул Антон. — А Серёжа рассказывал, что ты после моих трёх лет поседел за один месяц.
— Серёжа слишком много болтает.
Антон засмеялся и придвинулся ближе.