29 глава
Время — удивительная штука. Оно то тянется бесконечно, когда ждёшь папу с работы, то пролетает мгновенно, когда оглядываешься назад. Арсений оглянулся — и не заметил, как три года пролетели.
Антону было десять.
Он сидел за своим письменным столом у окна, склонившись над учебником математики. Солнце падало на его макушку. Арсений стоял в дверях и просто смотрел. Он мог смотреть на это бесконечно.
— Пап, ты чего? — Антон поднял голову, уловив взгляд. — Я примеры решаю.
— Вижу. — Арсений вошёл, сел на край кровати. — Трудные?
— Не очень. Я уже почти закончил.
Он говорил это спокойно, без хвастовства. Антон вообще рос удивительно ровным ребёнком. Учился на четвёрки и пятёрки, но не зазнавался. Помогал по дому без напоминаний — не потому что просили, а потому что видел: папа устает после операций. Иногда Арсений ловил себя на мысли, что его сын слишком взрослый для своих лет. И тут же ловил следующий страх: не слишком ли мало он ему даёт? Не слишком ли много требует?
Но потом Антон забывал убрать рюкзак, терял сменку, тайком доедал конфеты до ужина — и становилось легче. Обычный ребёнок. Просто очень хороший.
— Пап, у меня в пятницу родительское собрание, — сказал Антон, не отрываясь от тетради. — Ирина Александровна сказала, будет благодарить родителей отличников. Ты придёшь?
— Обязательно, — ответил Арсений, и у него потеплело в груди. — Я отпрошусь.
— Не надо отпрашиваться, если сложно, — Антон пожал плечами. — Она просто сказала. Я и так знаю, что ты приходишь.
Это было правдой. Арсений не пропустил ни одного собрания, ни одного праздника, ни одной линейки. Он подстраивал график операций, менялся сменами, брал дополнительные дежурства в другие дни — лишь бы быть там, где нужен сын. Антон никогда не просил об этом. Но Арсений знал: присутствие важнее любых слов.
В тот вечер они ужинали вдвоём. Серёжа был в командировке, Дима — на конференции. Арсений сварил макароны с сосисками — коронное блюдо холостяцкого отцовства. Антон ел с аппетитом, болтал ногами под столом и рассказывал.
— А у Васи вчера собака родила четырёх щенков. Он говорит, будут раздавать. Можно?
— Можно, если Вася отдаёт, а не продаёт. И если мы готовы.
Антон задумался. Он давно просил собаку, но всегда понимающе замолкал, когда Арсений говорил о своей работе, о частых отлучках, о том, что с собакой надо гулять, а у них не всегда есть время.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — Может, не сейчас. У Васи же мама дома, она может. А мы с тобой оба работаем. Ну, ты работаешь, я учусь.
Арсений улыбнулся. Иногда Антон говорил как маленький старичок, рассудительный и ответственный.
— Вырастем — заведём, — пообещал он.
— Договорились, — кивнул Антон и потянулся за добавкой.
На выходные собрались за город. Серёжа вернулся из командировки и тут же организовал "выезд на природу". Дима, как всегда, взял на себя аптечку и термос с чаем. Арсений повёз всех на своей машине, которая давно перестала быть холостяцкой и превратилась в семейный универсал с детским креслом и пледом на заднем сиденье.
— А помнишь, — вдруг сказал Антон, глядя в окно на пролетающие деревья, — мы, когда первый раз ездили, я боялся, что машина сломается и мы не доедем?
— Помню, — Арсений посмотрел в зеркало заднего вида. — Ты всю дорогу держал меня за руку.
— Я и сейчас подержу, — Антон перегнулся через спинку и положил ладонь на отцовское плечо. — На всякий случай.
Серёжа, сидевший рядом, отвернулся к окну и зачем-то долго рассматривал облака. Дима поправил очки и сделал вид, что очень занят.
Вечером, когда все сидели у костра, Антон достал из рюкзака альбом для рисования и карандаши. Он рисовал сосредоточенно, то и дело поднимая голову, чтобы посмотреть на отца. Арсений разговаривал с Димой о работе, но краем глаза следил за сыном.
— Готово, — сказал Антон через час и протянул рисунок.
Это был портрет. Неумелый, по-детски угловатый, но очень старательный. На нём были двое — высокий мужчина в белом халате и мальчик рядом. Они держались за руки. Сверху кривоватыми буквами было выведено: "Мой папа — лучший хирург и лучший папа".
Арсений смотрел на рисунок и молчал. В горле стоял тот самый ком, который появлялся в самые важные моменты.
— Антош, — наконец сказал он. — Это… спасибо. Очень похоже.
— Я знаю, — кивнул Антон. — Ты не плачь, пап. Это просто рисунок.
— Я и не плачу, — хрипло возразил Арсений.
— Не плачешь, — согласился Антон и уткнулся носом в его плечо. — Ты просто устал.
Серёжа, наблюдавший эту сцену, демонстративно закашлялся и уставился в костер.
— Что-то дым глаза ест, — сказал он ни к кому не обращаясь.
— Ветром нанесло, — поддержал Дима, протирая очки.
Антон тихо засмеялся им в спины. Арсений обнял его крепче и подумал о том, что десять лет пролетели как один миг. И что каждый из этих дней стоил всего, что у него было.
В понедельник Антон ушёл в школу, оставив на столе записку. Арсений нашёл её, собираясь на работу. На листке в клетку аккуратным почерком было написано:
"Пап, я сходил в магазин сам, купил хлеб и молоко. Деньги взял из копилки, сдачу положил на тумбочку. Ты не волнуйся, я перешёл дорогу на зелёный.
Я тебя очень люблю. Ты лучший".
Арсений прочитал записку три раза.
На работе коллега заметил, что он сегодня непривычно рассеян.
— Что-то случилось, Арсений Сергеевич?
— Нет, — ответил он. — Всё хорошо. Просто сын написал записку.
Коллега улыбнулась, ничего не сказав. В их отделении все знали, что упоминание Антона может вызвать у Попова эту странную, тёплую улыбку, которая так не вязалась с его обычно сдержанным лицом хирурга.
Вечером Антон спросил:
— Ты получил записку?
— Получил.
— Ты не сердишься, что я сам ушёл?
— Нет. Но в следующий раз предупреди. Я волнуюсь.
Антон кивнул, принимая условие. Помолчал, потом добавил:
— Я просто хотел, чтобы тебе было приятно. Ты всегда мне всё покупаешь, а я тебе — только рисунки и записки.
— Рисунки и записки, — сказал Арсений серьёзно, — это самое ценное, что у меня есть.
Антон посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Арсений помнил с его младенчества.
— Хорошо, — сказал Антон. — Тогда я буду рисовать тебе всегда.
За окном темнело.