21 глава
Утреннее солнце будило Арсения мягко, через щель в шторах. Он потянулся и наткнулся на тёплое, сонное тельце, устроившееся у него под мышкой. Антон, несмотря на отдельную кроватку, последние ночи умудрялся каким-то чудом перебираться к нему. Арсений не сопротивлялся. Эти тихие утра, когда он просыпался первым и мог просто наблюдать за спящим сыном, стали его тайным сокровищем.
Но сегодня сокровище было не совсем спокойным. Даже во сне Антон хмурил бровки и время от времени всхлипывал. Вчерашняя встреча на площадке явно оставила след в его маленькой душе.
Арсений осторожно высвободился, приготовил завтрак. Когда запах каши и сладкого детского чая заполнил кухню, из спальни донёсся недовольный писк. Через минуту в дверном проёме показался Антон, сонный, в мятых пижамках с мишками, с игрушечным жирафом в руке. Он потёр кулачками глаза и беззвучно потянул ручки к отцу.
— Доброе утро, — улыбнулся Арсений, поднимая его.
Антон мрачно упёрся лбом в его шею и прохрипел: "Папа… мой".
Арсений замер на секунду, потом рассмеялся, но смех был тёплым, нежным.
— Конечно, твой. Целый и невредимый. Чей же ещё?
За завтраком Антон вёл себя по-другому. Он сурово ковырял кашу ложкой, бдительно следя, чтобы Арсений не отвлекался на телефон. Когда тот на секунду потянулся за солью к своему омлету, маленькая ладошка легла на его запястье.
— Папа, тут, — требовательно указал Антон на свою тарелку, как-будто там разворачивались события вселенской важности.
После завтрака Арсений собрался на работу. Обычно Антон спокойно отпускал его, зная, что вечером папа вернётся. Но сегодня всё пошло наперекосяк. Увидев, как отец надевает пиджак, мальчик вцепился в его ногу мёртвой хваткой.
— Не-не-не! — замотал он головой, и его глаза наполнились настоящими, крупными слезами. — Папа не уходи! Мой!
Арсений присел на корточки, отлепив от ноги маленькие цепкие пальцы, и взял сына за плечи.
— Антош, слушай меня. Я иду на работу. Я врач. Помнишь, у папы есть больница, где он помогает людям?
Антон, всхлипывая, кивнул, но в его взгляде читалось непонимание. Какая больница? Есть только папа, который сейчас хочет уйти к какой-то тёте с площадки!
— Я обязательно вернусь, — сказал Арсений твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Вечером. Мы будем ужинать, купаться и читать. Обещаю. Папа всегда возвращается.
Он поймал себя на том, что говорит те же слова, что говорил много месяцев назад тому новорождённому в больнице. И так же, как тогда, они подействовали. Плач стал тише, превратившись в обиженные всхлипы. Антон позволил взять себя на руки, но не сводил с отца полных упрёка зелёных глаз.
— Я тебя люблю, — сказал Арсений на прощание, целуя его в мокрую от слёз щеку. — Ты — мой самый главный. И я — твой.
Весь день на работе Арсений ловил себя на мысли о сыне. Он звонил в перерыве между операциями. Серёжа сообщил, что Антон успокоился, но был непривычно тихим и всё время таскал за собой отцовскую домашнюю футболку, которую умудрился стянуть со стула.
Вернувшись домой вечером, Арсений застал картину: Антон сидел в гостиной на полу, окружённый игрушками, но не играл. Он сидел и смотрел на дверь. Увидев отца, он не бросился к нему с визгом, как обычно. Он медленно встал, подошёл, обнял его за ноги и прижался щекой к колену. Это был объятие, полное немого укора и безмерного облегчения.
— Всё, я дома, — прошептал Арсений, поднимая его. — Видишь? Вернулся.
Только тогда Антон расслабился.
Вечером, укладывая сына, Арсений долго сидел у его кроватки, поглаживая мягкие волосы. Он понимал, что детская ревность — явление временное и во многом инстинктивное. Но в этом беззащитном "мой" он услышал не только собственничество, но и глубинную потребность в безопасности. Ту самую, с которой всё началось.
— Знаешь, Антоша, — тихо сказал он спящему ребёнку. — Ты — мой самый первый и самый важный человек. Так было и так будет всегда. Никто это не изменит. Никакие тёти на площадках.
Он поцеловал его в лоб и вышел, прикрыв дверь.