9 глава
После ухода Серёжи Арсений остался один, но ощущение одиночества не вернулось. Оно было вытеснено новым чувством — ритмом. Кормление, сон, короткие периоды бодрствования. Он подстраивался под этот ритм, как под новый график дежурств, только в тысячу раз более требовательный.
Вечером, укладывая Антона после ванны, Арсений поймал себя на мысли, что с нетерпением ждёт его ночного пробуждения. Не со страхом, а с тихим азартом. Чтобы снова взять его на руки, успокоить, почувствовать это безмолвное доверие.
Он стоял над кроваткой, глядя на засыпающее личико, и понял, что за эти сутки в нём что-то переломилось. Он больше не просто врач, взявший на себя ответственность. Он — точка отсчёта. Дом.
Первая неделя пролетела в одном сплошном, смазанном потоке времени, где день и ночь поменялись местами, а главными единицами измерения стали интервалы между кормлениями. Арсений существовал в странном режиме полусна-полубодрствования, когда сознание постоянно было начеку, прислушиваясь к малейшему шороху из радионяни.
Он обнаружил, что может функционировать на трёх часах сна, разбитых на сорокаминутные отрезки. Что может одной рукой держать бутылочку, а другой — листать на планшете последние медицинские исследования.
Но вместе с изнуряющей усталостью пришли и крошечные, немыслимые победы.
Научился менять подгуз так быстро и ловко, что Антон даже не успевал возмутиться. Он нашёл позу, в которой малыш засыпал у него на груди за пять минут, и позу, в которой тот с интересом разглядывал комнату, позволяя отцу спокойно выпить чай.
Дима звонил каждый день, коротко и по делу. Серёжа появлялся через день. Он приносил то суп в контейнере, то новую игрушку-погремушку, то просто садился на пол рядом с развивающим ковриком, и начинал рассказывать ему невероятные истории.
— Он слушает! — восторженно докладывал Серёжа, и Арсений, глядя на сына, который действительно затихал, уставясь на подвижное лицо "крёстного", верил, что это правда.
На седьмой день случился кризис. Арсений не спал почти двое суток подряд. Антон был беспокоен, плохо кушал, часто плакал без видимой причины. К вечеру у Арсения сдали нервы. Он стоял посреди кухни, тряся на руках орущего ребёнка, и чувствовал, как внутри всё сжимается от бессилия и паники. Он был ужасным отцом. Он ничего не понимал. Он хотел, чтобы всё это прекратилось.
Рука сама потянулась к телефону, чтобы набрать Диму. Но он остановился. Вместо этого он взял Антона, завернул в самый мягкий плед, одел куртку поверх пижамы и вышел на балкон. Был прохладный весенний вечер. Воздух пахл дождём.
— Смотри, — хрипло прошептал Арсений. — Видишь огни? Это город. Он большой. И ты в нём теперь живёшь.
Он начал рассказывать. О больнице, о звёздах, о том, как устроены машины, о чём угодно. Просто чтобы звучал голос. Через десять минут плач поутих, сменившись всхлипами. Ещё через пять — Антон затих, уткнувшись мокрым от слёз личиком в его шею, и только изредка вздрагивал.
Арсений стоял так, прижимая к себе этот тёплый, успокоившийся комочек, и смотрел на огни. Усталость никуда не делась, но паника отступила, уступив место глухой, выстраданной нежности. Он не был идеальным. Он ломался. Но он — держался.