7 глава
Первая поездка домой заняла вдвое больше обычного. Арсений вёл машину так, будто перевозил хрустальный шар, объезжая малейшие кочки. В голове стучали наставления: "Не оставлять одного", "Следить, чтобы не было жарко".
Он занёс переноску в квартиру, замер посреди прихожей. Тишина. Только его собственное дыхание и ровное, едва слышное сопение малыша.
— Мы дома, Антон, — прошептал он. — Это наш дом.
Осторожно он освободил мальчика из переноски и положил в ту самую кроватку, которую накануне привезла сестра Серёжи. Антон сморщился, пошевелился, но не проснулся. Арсений не отходил от кроватки, просто смотрел, как он спит. В знакомой обстановке, под мягким домашним светом, малыш казался ещё более хрупким и беззащитным.
И тут его накрыла первая, настоящая паника. Он один. С живым, дышащим ребёнком. Что делать дальше? Через час? Через три? Когда он проснётся и захочет есть?
Он схватил телефон, чтобы позвонить Диме или Серёже, но остановил себя. "Справишься — вот и благодарность". Он должен был попробовать сам. Хотя бы сейчас.
Арсений выдохнул. Дошёл до кухни. Поставил на стол бутылочку и банку со смесью из коробки Димы. Перечитал брошюру "Краткий справочник педиатра для пап" на странице "Первое кормление дома".
Он был готов. Вернее, он был максимально готов, как только может быть готов человек, стоящий на краю новой вселенной.
Вернувшись в спальню, он сел в кресло рядом с кроваткой. Солнечный луч пробивался сквозь штору и ложился тёплым пятном на одеяло. Антон пошевелился, его личико исказила гримаса, и он, не открывая глаз, тихо и жалобно захныкал.
Сердце Арсения упало, но руки уже действовали сами. Он наклонился, осторожно взял сына на руки, прижал к себе, почувствовав этот крошечный, тёплый вес у своей груди.
— Всё хорошо, — зашептал он, качая его. — Я здесь. Всё хорошо.
Хныканье быстро переросло в требовательный, настойчивый плач. Звук, казалось, заполнил всю квартиру, вытеснив собой привычную тишину. Арсений, держа Антона на одной руке, второй с лихорадочной скоростью пытался приготовить смесь: отмерить воду, насыпать порошок, встряхнуть, проверить температуру о каплю о запястье. Всё это он проделывал впервые в жизни, и каждая секунда под крик ребёнка казалась вечностью.
— Вот, держи, — пробормотал он, наконец вложив бутылочку в ротик Антона.
Плач прекратился, сменившись тихими причмокиваниями. Арсений опустился в кресло, чувствуя, как дрожь в коленях медленно отступает.
— Молодец, — прошептал Арсений, и сам удивился этому спонтанному слову одобрения, обращённому к новорождённому. — Ты молодец.
Кормление, смена подгузника, снова попытка уложить. Антон, однако, после еды выглядел бодрым. Он лежал в кроватке, разглядывал склонившееся над ним лицо отца и двигал ручками в такт своим каким-то внутренним ритмам.
Арсений понял, что проиграл битву за немедленный сон. Он принёс в спальню ноутбук, сел рядом с кроваткой и попытался просмотреть рабочие письма. Это было невозможно. Его внимание целиком принадлежало ребёнку. Каждый вздох, каждое движение рукой, каждый новый звук — всё это было важнее любых отчётов.
Так прошёл вечер. В десять, после очередной порции смеси, Антон наконец закрыл глаза и, кажется, погрузился в глубокий сон. Арсений, измотанный, но не чувствуя сонливости, прилёг рядом на свою кровать, не решаясь отойти дальше, чем на вытянутую руку.
Он провалился в тяжёлый, без сновидений сон, который длился, как ему показалось, секунды.
Его разбудил не плач, а тихое, но настойчивое кряхтение. Цифры на часах светились сатанинским красным: 02:17. Арсений сел на кровати. Антон ворочался, его личико было сморщено от явного недовольства.
— Что случилось? — спросил Арсений у темноты.
Он взял сына на руки, попробовал покачать. Кряхтение усилилось. Проверил подгузник — чистый. Предложил бутылочку с водой — отвернулся. И тут он вспомнил слова Димы и главу в брошюре под названием "Колики". Он положил Антона себе на колени животиком вниз, на тёплую пелёнку, и начал осторожно, по часовой стрелке, водить ладонью по его крошечной спинке.
Кряхтение не прекратилось, но и не переросло в истерику. Арсений продолжал монотонное движение, шепча что-то бессвязное: рассказывал о больнице, о Серёже, о том, какую коляску они выберут. Голос, казалось, действовал успокаивающе. Через двадцать минут бесконечного круга напряжение в маленьком тельце начало спадать. Дыхание выровнялось, кулачки разжались.
Арсений не рискнул класть его обратно. Он сел в кресло, устроил Антона себе на грудь, головкой под подбородок, и накрыл их обоих пледом. Тепло маленького тела, его ровное, доверчивое дыхание. Это было невероятно.
Он сидел так в темноте, слушая, как бьётся одно большое и одно маленькое сердце. Усталость валила с ног, но в этой усталости была странная, горьковатая полнота. Он смотрел в окно на редкие огни спящего города и думал, что где-то там, в другом районе, наверное, спит Дима, а Серёжа, возможно, только вернулся с ночной смены. И они не знают, что он здесь, в своей тихой крепости, прошёл первое боевое крещение. И не сдался.