3 глава
Мысль о том, чтобы пойти сейчас, немедленно, жгла изнутри. Арсений допил кофе, уже абсолютно холодный и горький, но не почувствовал этого. Он вышел из ординаторской и направился не в сторону хирургического отделения, а налево, в длинный, ярко освещённый коридор детского корпуса.
Здесь воздух был другим. Чуть теплее, и в нём витал не едкий запах антисептика. Тишина тоже была особой — не пустой, а приглушённой, нарушаемой лишь редким писком, кряхтением или тихим голосом медсестры. Арсений чувствовал себя чужим на этой территории. Его мир был миром скальпелей, титановых имплантов и срочных операций. Этот мир был соткан из хрупкости, розовой кожи и бесконечного терпения.
Он остановился у поста. За стеклянной стеной палаты виднелись несколько прозрачных пластиковых боксов и кроваток. Медсестра, пожилая женщина с добрым, уставшим лицом, узнала его и кивнула.
— К вашему пришли, Арсений Сергеевич? — спросила она, и в её голосе не было удивления, только понимание. Новость, видимо, облетела всех.
— Можно… посмотреть? — его собственный голос показался ему неловким.
— Конечно. Он в крайней кроватке справа. Только обработайте руки.
Он зашёл в бокс, тщательно протёр руки антисептиком. Сердце стучало так, будто он шёл на первую в жизни сложнейшую операцию. Он подошёл к указанной кроватке.
Мальчик не спал. Он лежал, завёрнутый в мягкое голубое одеяло, и смотрел в потолок широко распахнутыми глазами. Арсений замер, сделав шаг ближе, и дыхание перехватило.
Глаза были необыкновенного цвета. Зелёные. В них плавали отблески ламп, и казалось, что он видит что-то нездешнее, что-то из того мира, откуда только что пришёл.
Всю ночь Арсений думал о нём, как об абстрактной идее, о символe трагедии и долга. Но здесь, перед ним, был не символ. Это был человек. Совершенно крошечный, но уже цельный. Со своим характером, выраженным в плотно сжатых, будто недовольных губах. С тихим, осмысленным дыханием.
"Его первыми руками были мои", — промелькнула мысль, и от неё сжалось что-то внутри. И эти глаза… они смотрели на мир впервые, и в них уже жила какая-то своя, недетская глубина.
Арсений осторожно, одним пальцем, коснулся тыльной стороны той маленькой ручки. Кожа была невероятно тонкой, тёплой и живой.
Мальчик медленно, с младенческой неспешностью, повернул голову в сторону прикосновения. Зелёные глаза нашли лицо Арсения. Они не выражали ни страха, ни радости. Они просто смотрели. Впитывали. Узнавали ли они что-то в этих чертах? Чуяли ли запах, который запомнили с первых секунд жизни? Арсений не знал.
— Привет, — прошептал он, и его шёпот прозвучал хрипло от нахлынувшего кома в горле. — Это снова я.
Мальчик пошевелил губами, словно пробуя новое ощущение — звук этого голоса. Он не заплакал. Он просто продолжал смотреть. И в этом спокойном, доверчивом внимании, в этих бездонных зелёных глазах было что-то, что перевернуло все доводы Димы, все страхи и сомнения.
Внезапно Арсений понял разницу между вопросами "чего я хочу для него" и "чего я хочу для себя". Для него он хотел безопасности, тепла, семьи, шанса. Для себя… Для себя он хотел, чтобы этот серьёзный, зеленоглазый взгляд не уплывал в систему. Чтобы этот малыш не стал ещё одной историей в архиве, ещё одним лицом, о котором он будет с грустью вспоминать по ночам.
Он хочет быть для него не "заместителем", не "последней ниточкой". Он хочет быть берегом. Той самой твёрдой землёй, на которую этот ребёнок ступил, сделав свой первый, невероятно трудный шаг из небытия в жизнь.
— Антон, — сказал Арсений вслух, и имя, которое он носил в мыслях со вчерашнего дня. — Меня зовут Арсений. И мы с тобой… нам нужно поговорить.
Он не знал, как говорят с новорождёнными. Он говорил так, как чувствовал: тихо, честно, глядя ему прямо в глаза.
— Мир, в который ты попал, получился не очень справедливым с самого начала. Тебя оставили одного. Но я… я тут есть. И у меня есть предложение. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Если ты не против… мы можем попробовать быть семьёй. Вдвоём. Я научусь всему: пелёнкам, смесям. Буду приходить с работы уставшим, но буду приходить. Всегда. И у тебя будет свой дом. Не этот бокс. А дом, с окнами, игрушками и твоей собственной комнатой. Это надолго. Навсегда.
Антон слушал, и его зелёные глаза, казалось, стали ещё глубже. Потом он медленно моргнул. И, как будто резко устав от такой серьёзной беседы, зевнул, беззвучно, зажмурив свои удивительные глаза. Его личико разгладилось, кулачок разжался, и он, кажется, начал засыпать.
Арсений смотрел на него и чувствовал не жалость, не долг, не профессиональную ответственность. Он чувствовал тихую, бездонную нежность и абсолютную, пугающую ясность.
Решение было принято. Не в ординаторской за кофе, а здесь, у этой кроватки, под спокойным, всепонимающим взглядом этих зелёных глаз. Оно пришло не как вывод из размышлений, а как простой, неопровержимый факт, такой же явный, как биение собственного сердца.
Он ещё раз, совсем легонько, провёл пальцем по крошечной руке.
— Спи, Антон. Я всё улажу.