2 глава
На следующий день смена у Арсения начиналась позже. Он пришёл в больницу выспавшимся, но внутренне измотанным. Тот тихий кряхтящий комочек в стерильном одеяле будто поселился у него в мозгу, заслоняя собой все остальные мысли. За чашкой кофе в ординаторской он встретил Дмитрия.
Дмитрий Позов, или просто Дима, был детским врачом, неонатологом. Невысокий, лысоватый, в круглых очках, придававших ему вид мудрого человека, он казался созданным для работы с малышами. Его спокойный, мелодичный голос умел утихомирить любого плачущего младенца, а тёплая улыбка растопляла лёд в сердцах самых тревожных родителей.
— Арс, привет. Я вчера твоего подопечного видел, — начал Дима, присаживаясь рядом и отодвигая стопку историй болезни. — Мальчика из ночных родов. Лежит в отделении, у нас.
Сердце Арсения почему-то ёкнуло. "Твоего подопечного". Дима сказал это так естественно.
— Как он? — спросил Арсений, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-врачебному.
— С медицинской точки зрения — абсолютно здоров. Крепкий парень, хорошо кушает, лёгкие чистые. Вес отличный набрал после первых суток, — Дима говорил, глядя на Арсения поверх очков, и в его карих глазах читалось что-то большее, чем просто констатация фактов. — С документальной — плохо. И сирота, и пока ещё нет. Пока лежит у нас.
— Пока? — переспросил Арсений.
— Пока не оформлены бумаги на перевод в дом ребёнка. Обычно это несколько дней. — Дима вздохнул и отхлебнул кофе из своего граненого стакана. — Печальная история. Мама, Татьяна Шастун… Я посмотрел историю, которую успели собрать. Нигде не наблюдалась. Сердце у неё было, как решето. Она могла умереть в любой момент, даже без родов. Ты сделал всё, что мог, Арс. Больше, чем должен был.
— Я не виню себя за неё, — сказал Арсений, глядя в свою кружку. — Врачебной ошибки не было. Но… Дима, он же теперь совсем один. Будто я его в эту пустоту выпустил.
Дима внимательно, по-педиатрически осмотрел друга взглядом, как-будто искал симптомы.
— Это нормально. Ты не просто оказал помощь. Ты стал первым человеком в его жизни. Первые руки, первый голос. Это создает связь. Особенно в такой… ситуации. У нас это называют синдромом спасения. Часто бывает у врачей скорой, у нас, в неонатологии. Когда вытаскиваешь кого-то с того света, а потом чувствуешь за него ответственность, будто он твой.
Слова были похожи на диагноз, и от этого стало немного легче. Значит, он не сошёл с ума, это известное явление.
— И что с этим делать? — тихо спросил Арсений. — Ждать, пока само пройдёт?
Дима снял очки, начал протирать их, его лицо стало серьёзным, без привычной мягкости.
— Зависит от человека. Может и пройти, когда он уедет из нашего отделения. А может… усилиться. Ты заходил к нему с тех пор?
— Нет.
— Тогда твой вопрос преждевременный. Иди. Посмотри на него не как на пациента, с которым закончил работу. А просто посмотри. А потом задай себе другой вопрос.
— Какой?
Дима надел очки, и его взгляд снова стал тёплым, но проницательным.
— Не "что я чувствую", а "чего я хочу для него". И для себя. Это два очень разных вопроса, Арс. Первый про жалость и долг. Второй… про любовь и семью. Они редко совпадают.
Арсений молчал. Дима, как всегда, попадал в самую суть, разворачивая его смутные терзания в чёткую дилемму.
— Ты как педиатр что скажешь? Каковы его шансы? — наконец выдавил из себя Арсений.
— Медицинские — идеальные. Жизненные… — Дима развёл руками. — Система есть система. Шанс попасть в хорошую, любящую семью есть. Но он не стопроцентный. И не быстрый. Первые годы, самые важные для привязанности, он проведёт в казённом доме, среди таких же одиноких детей и уставших нянь. Это накладывает отпечаток. Я это вижу каждый день.
В его голосе прозвучала профессиональная, выношенная годами горечь. Это была не эмоция, а констатация печального факта.
— А если… — Арсений запнулся, боясь произнести следующее вслух. — Если бы у него появился один отец. Взрослый, работающий. Но без матери. Как шансы?
Дима медленно улыбнулся. Улыбка была какой-то очень глубокой, одобряющей.
— С точки зрения педиатрии и психологии развития? Один стабильный, заботливый взрослый — это в тысячу раз лучше, чем двадцать сменяющих друг друга воспитателей. Это не идеал, но это спасение. Это фундамент. — Он помолчал. — Но, Арсений, это же и крест. Ты же понимаешь? Это не на год. Это навсегда. Твоя жизнь перевернётся с ног на голову.
— Я почти ничего о своей жизни, кроме работы, и не помню, — горько усмехнулся Арсений.
— Ну вот, — Дима хлопнул его по плечу и встал. — Информацию к размышлению я тебе дал. Как коллега и как друг. Остальное — решать тебе. Но если решишь идти до конца… ты знаешь, к кому обращаться за советами по прививкам, коликам и выбору первой коляски.
Он ушёл, оставив Арсения наедине с кружкой остывшего кофе и двумя простыми, невероятно сложными вопросами в голове: "Чего я хочу для него?" и "Чего я хочу для себя?".
И первый шаг к ответу, он это понял, лежал не здесь, в ординаторской. Он лежал в отделении новорождённых.