1 глава
Тишина в ординаторской была почти осязаемой. Арсений Попов откинулся на спинку стула, закрывая глаза. Дежурство подходило к концу, и за окном уже не было ночи, а лишь предрассветная мгла, самая глухая пора, когда даже город затихал. Он мечтал о горячем душе и подушке, когда тишину рассёк резкий, требовательный звонок телефона на стойке медсестры.
Ещё один вызов. Всегда ещё один.
— Арсений Сергеевич, срочно в приёмный покой! — голос дежурной медсестры, Веры Петровны, звучал напряжённо. Не просто устало, а именно напряжённо.
Арсений, вздохнув, сбросил усталость с плеч, как сбрасывал халат после долгой операции. Он уже привык быть "золотыми руками" хирургии, тем, на кого можно положиться. По дороге по коридору, пахнущему антисептиком и тревогой, Вера Петровна наспех пояснила:
— Женщину привезли. Рожает. Скорая говорит — одна, документы только. А у нас все акушеры — на выезде у сложных родов или в отпусках. Дежурить некому. Одна я…
Арсений замедлил шаг. Хирургия — это одно. Чёткие линии, сталь инструментов, борьба за жизнь, которую видишь на мониторах. Роды… Это было иное. Жизнь, пробивающаяся на свет стихийно, по своей собственной программе.
— Я не акушер, Вера Петровна, — сказал он, но уже зная, что скажет дальше. Потому что в её глазах читалась та же мысль: кроме него, некому.
— Я знаю. Но вы врач. И… она уже..
Он вошёл в смотровую. Воздух здесь был густой, насыщенный болью и страхом. На каталке лежала женщина. Тёмные волосы, слипшиеся от пота, бледное, искажённое гримасой лицо. Её пальцы впились в края каталки так, что побелели костяшки. Увидев его в белом халате, она прошептала, задыхаясь:
— Помогите… пожалуйста…
Её звали Татьяна. Татьяна Шастун. Больше он о ней ничего не знал. Ни откуда она, ни где её семья, почему она одна в такой момент. Только паспорт в потрёпанной коже да безмерный ужас в глазах.
— Всё будет хорошо, Татьяна. Дышите. Я с вами, — его голос, обычно такой твёрдый на обходах, теперь звучал мягче.
Следующие минуты слились в одно напряжённое, пульсирующее пятно времени. Арсений действовал на автомате, вспомивая лекции, практику, руководствуясь подсказками Веры Петровны и, в большей степени, инстинктом врача. Это была не операция, а природное таинство.
И вот он наступил — первый крик. Резкий, чистый, полный негодования и силы. Здоровый мальчик.
— У вас сын, — Арсений произнёс эти слова, и на мгновение его собственная усталость отступила, уступив место тёплой волне облегчения. Он перерезал пуповину, передал ребёнка заботливым рукам Веры Петровны, чтобы та обтёрла и запеленала его.
Обернувшись к матери, чтобы сказать что-то ободряющее, он замер. Улыбка застыла на его губах.
Выражение муки на лице Татьяны сменилось странным, неестественным спокойствием. Она смотрела в потолок, но словно не виделя его. Её губы беззвучно шевелились.
— Татьяна?
Вера Петровна резко подошла, нахмурившись. Арсений уже нащупывал пульс на запястье женщины. Он был нитевидным, скачущим. А потом просто исчез.
— Остановка! — его голос снова стал командирским, резким. Всё личное было отброшено. Он был хирургом, и перед ним была пациентка, чья жизнь утекала сквозь пальцы.
Дефибриллятор, адреналин, непрямой массаж сердца — отлаженный механизм борьбы. Его сильные, привыкшие к тончайшей работе руки теперь с силой давили на хрупкую грудную клетку. Он боролся. Боролся за жизнь, которую только что помог появиться на свет.
Но сердце Татьяны Шастун, изношенное неизвестной ему болезнью, молчало. Оно выдержало чудо рождения, но не выдержало его последствий. Остановилось навсегда.
— Время смерти… 5:17, — тихо произнесла Вера Петровна, выключая монитор.
Арсений отступил. Его руки опустились вдоль тела. В тишине комнаты, пахнущей теперь не только жизнью, но и смертью, слышался лишь один звук — тихое, недовольное кряхтение новорожденного, завёрнутого в стерильное одеяло.
Он посмотрел на малыша. Тот, сморщив личико, беспомощно шевелил крохотными кулачками. Он был здесь один. Совершенно один. Ни матери, которая отдала за него жизнь, ни отца, ни имени.
А потом его взгляд упал на свои собственные руки. Те самые "золотые руки", которые только что принимали эту новую жизнь и которые беспомощно опустились, не сумев удержать жизнь старой.
Чувство вины? Нет. Он был профессионалом и знал — медицинских ошибок не было. Он сделал всё, что мог. Было другое. Глубокое, щемящее чувство несправедливости вселенной. И острая, колющая жалость к этому маленькому, громко заявившему о себе существу.
— Куда его? — тихо спросил он, не отрывая взгляда от ребёнка.
— В детское отделение. Потом… опека, дом малютки, — так же тихо ответила Вера Петровна, и в её голосе звучала та же усталая грусть.
Мальчика унесли. Арсений остался в опустевшей комнате, один на один с тишиной и холодным светом ламп. Он медленно снял перчатки, выбросил их в жёлтый бак для опасных отходов.
Он не был виноват. Он это знал. Но почему-то именно его руки первыми коснулись этого ребёнка. Почему-то именно его голос был первым, который этот ребёнок, наверное, слышал, появившись на свет. И теперь этот ребёнок был никем. Сиротой с первой же секунды своей жизни.
Арсений вышел в коридор. Рассвет уже пробивался сквозь высокие окна, окрашивая стены в бледные тона. Дежурство закончилось. Но он понимал, что для него что-то только началось. Что-то, что не отпустит его ещё очень долго.