34
Проснулась я утром от того, что солнце светило прямо в глаза — даже сквозь плотные шторы, которые я задернула на ночь. Комната была залита тёплым золотистым светом, и это было так не похоже на хмурое небо Реутова последних дней, что я на секунду зажмурилась, привыкая к яркости. За окном щебетали птицы, где-то внизу проехала машина, и этот привычный городской шум показался мне почти успокаивающим. Погода была замечательная — ясно, тепло, ни облачка. Июль в самом разгаре.
Я потянулась, села на кровати и огляделась. В комнате было чисто и уютно — вчера я так устала, что даже не заметила, как Стас успел прибраться. На тумбочке стояла кружка с остывшим чаем, который я так и не допила. Рядом лежала записка. Я взяла её, прочитала: «Никусь, уехал по делам, вернусь к вечеру. Не скучай. Завтрак в холодильнике. Люблю». Я улыбнулась. Он всегда такой — заботливый, даже когда его нет рядом.
Я встала, накинула халат, прошла на кухню. Заглянула в холодильник — там стояла тарелка с сырниками, накрытая плёнкой, и записка от Стаса: «Разогрей в микроволновке». Я не стала разогревать, съела холодными, запила апельсиновым соком. Вкус был приятным, но где-то на задворках сознания я всё равно сравнивала их с теми сырниками, которые пекла для ребят в Реутове. Они были другими. Всё было другим.
Я вернулась в комнату, взяла телефон. На экране красовалось сообщение из Телеграма от Юры. Я открыла — там был кружок. Я нажала на него и увидела Ярика. Мой любимый маленький Ярик сидел на кровати в своей оранжевой футболке, обнимал плюшевого пингвина и улыбался в камеру своей щербатой улыбкой. Глаза у него блестели, но не от слёз — от радости.
— Никуся, привет! — сказал он в камеру. — Я смотрел твой кружок. Сто раз. Юра мне показал. Я хочу к тебе в гости. Когда можно? Я буду хорошо себя вести, обещаю. И я тебя люблю. Очень-очень. Приезжай скорее. Или я приеду. Пока!
Я пересмотрела кружок два раза. На третьем у меня защипало в глазах, но я сдержалась. Написала Юре: «Передай ему, что я его тоже очень люблю. Скоро приеду. Обещаю». Юра прочитал, но не ответил. Может, занят был. Может, не знал, что сказать.
Я зашла в общий чат. Тишина. Никто ничего не писал со вчерашнего дня. Я вышла и открыла личные сообщения. Там было сообщение от Димы — моего одноклассника, с которым мы иногда переписывались, но не очень часто. Он был хорошим парнем — весёлым, общительным, всегда готовым подшутить над собой. Мы сидели за соседними партами на алгебре и иногда списывали друг у друга домашку.
«Привет. Ты же в Москву приехала? Пойдем погуляем?»
Я задумалась. С одной стороны, мне не очень хотелось никуда идти. С другой — сидеть дома одной и смотреть в стену было не лучше. И потом, Дима был из моей московской жизни, из той, которая не связана с Реутовым. Может, это поможет отвлечься.
«Привет, Дим. Да, я в Москве, — написала я. — Я не против. Давай ближе к вечеру?»
«Да, отлично. Во сколько?»
«Часов в шесть?»
«Договорились. Скинь адрес?»
Я скинула адрес Стасовой квартиры и отложила телефон.
Времени до шести было много, и я решила снять видео для тик-тока. В последнее время я почти ничего не выкладывала — сначала из-за ссоры, потом из-за отъезда, потом просто потому, что не было настроения. Но сегодня захотелось. Может, потому, что светило солнце. Может, потому, что Ярик напомнил, что есть люди, которым я нужна. И пусть не все, но некоторые.
Я поставила телефон на подставку, включила камеру и начала запись.
«Всем привет, мои любимые. Сегодня я собираюсь на прогулку», — сказала я, улыбнувшись своему отражению на экране. Улыбка вышла почти настоящей.
Я начала показывать декоративные принадлежности, которые использовала в своём мейкапе. Тональный крем — тот самый, лёгкий, с эффектом сияния. Консилер — чтобы спрятать синяки под глазами, которые так и не прошли после бессонных ночей. Пудру, румяна, хайлайтер — всё было на месте, всё пахло привычными запахами, которые успокаивали. Я наносила их медленно, рассказывая о каждом продукте, о том, почему я его выбрала, о текстурах и оттенках. Голос звучал ровно, может, чуть устало, но я старалась.
«А в завершение я надену вот такой вот белый топ без бретелек, — я показала в кадр невесомую вещь, купленную ещё в начале лета, — и такие розовые шаровары».
Я сделала переход — выключила запись, быстро переоделась, распустила волосы, поправила макияж и снова включила камеру. В кадре я стояла уже собранная. Топ сидел идеально, шаровары струились при каждом движении, волосы мягкими волнами падали на плечи. Я посмотрела на себя в зеркало — не идеал, но что-то в этом образе было.
«На этом всё, — сказала я в камеру. — Всех люблю. До связи».
Я выключила запись, быстро смонтировала видео, добавила тихую фоновую музыку — ту самую, под которую снимала ещё до отъезда — и выложила на свой аккаунт.
Комментарии не заставили себя ждать. «Красотка», «Какая ты нежная», «Прекрасно выглядишь», «Куда это ты собралась?» — писали подписчицы. Я улыбнулась, глядя на экран, и уже хотела ответить кому-то из них, когда в Телеграме пришло сообщение от Димы.
«Я около твоего подъезда. Выходи».
«Бегу», — коротко ответила я.
Я схватила с тумбочки ключи, телефон, сунула ноги в белые кроссовки и выскочила из квартиры. Лифт спускался медленно, и я успела поправить волосы, посмотреть на себя в зеркальную стену. Я хотела выглядеть хорошо, но не для Димы. Для себя. Чтобы почувствовать, что я всё ещё могу быть красивой, даже когда внутри пустота.
Дима ждал меня у подъезда. Он стоял, прислонившись к дереву, в светлой футболке и шортах, с наушниками в ушах. Увидел меня — улыбнулся, вынул наушники.
— Привет, красавица, — сказал он.
— Привет, — ответила я.
Мы пошли гулять. Сначала по улице, потом свернули в парк, который я ещё не знала. Он был большим и зелёным, с аллеями, фонтанами и лавочками. Народу было немного — только мамы с колясками, парочки да старушки с книжками. Мы сели на лавочку у фонтана, и Дима начал рассказывать про свои каникулы. Он был в Геленджике, загорел, стал ещё веснушчатее. Я слушала, улыбалась, иногда вставляла свои реплики. Он был весёлым, лёгким, и мне было с ним легко.
Но некоторые моменты мне не нравились. Дима постоянно пытался ко мне прикоснуться. Сначала положил руку на плечо, когда смеялся над своей шуткой. Потом — на колено, когда показывал видео на телефоне. Потом, когда мы встали и пошли дальше, он взял меня за руку — сперва осторожно, а потом уже не отпускал. Я не вырывалась, но внутри чувствовала дискомфорт. Рука была чужой, тёплой, но не той. Не той, которая держала меня на набережной. Не той, от которой у меня в животе порхали бабочки.
— Дим, можно я сниму нас? — спросила я, чтобы отвлечься.
— Давай, — обрадовался он.
Мы сняли пару трендов для тик-тока. Я старалась улыбаться, смеяться, быть лёгкой. Но когда я потом посмотрела записи, то заметила, что моя улыбка не доходит до глаз. А Дима выглядел счастливым. Он постоянно пытался обнять меня за талию, встать ближе, чем нужно. Я видела это в кадре и чувствовала, как внутри растёт напряжение.
Вечером, когда мы попрощались, я зашла в квартиру и упала на диван. Телефон разрывался от уведомлений. Я открыла тик-ток — комментаторы заметили. «Кто это с тобой?», «Новый парень?», «Вы милые», «Он к тебе лезет прям», «Держись от него подальше, Ника».
Я читала и не знала, что думать. Дима был хорошим парнем. Но он не был Олегом. И, наверное, он никогда им не станет. Я выключила телефон и посмотрела в окно. Солнце уже село. Город зажигал огни. Я сидела одна, в большой квартире, и чувствовала себя такой же пустой, как вчера. Даже прогулка не помогла. Даже Дима. Даже новая одежда и красивый макияж.
Ничего не помогало.
Я сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на стене. За окном уже стемнело, но свет я не включала — так было легче. В полумраке комната казалась больше, а мысли — тише. Телефон лежал рядом, экран погас, и я смотрела на своё отражение в чёрном стекле — бледное, уставшее, чужое. Я думала о Диме, о его руке на моём колене, о его настойчивых прикосновениях, которые должны были быть приятными, но вызывали только желание отодвинуться. Он был хорошим. Он старался. Но он не был Олегом. И, наверное, никогда им не станет.
Я вздохнула, взяла телефон и машинально открыла общую группу. Уже по привычке. Туда, где раньше было тепло и весело, где мы переписывались до трёх ночи, кидали мемы и смеялись до слёз. Теперь я заходила туда с каким-то болезненным любопытством — как человек, который смотрит на старые фотографии, зная, что прошлого не вернуть. Мне было без разницы, что они там про меня подумают. Всё, что можно было подумать, они уже подумали. Всё, что можно было сказать, уже сказали. Но я зашла. Просто так. По привычке.
В группе было бурное обсуждение. Сообщения летели одно за другим, и я начала читать с того места, где остановилась в прошлый раз. Сначала ничего особенного — Аня обсуждала какой-то фильм, Фил кидал мемы, Олег молчал. Но потом тема как-то незаметно перетекла в обсуждение постов в Инстаграме.
«Ты видела её новый пост? — написала Аня. — С этим парнем».
«Видел, — ответил Фил. — А что?».
«Ничего. Просто она с ним в кадре какая-то... не знаю. Другая».
«Выдохшаяся, — вставила Аня. — Как будто её подменили. Ни улыбки нормальной, ни огня. А этот парень... ну такой... какой-то липкий».
«Не твоё дело, с кем она гуляет», — написал Олег. Коротко. Резко.
«Я и не говорю, что моё, — тут же откликнулась Аня. — Просто наблюдаю. Он к ней постоянно прикасается. Ты видел? Она явно не в восторге».
«Видел, — ответил Олег.
«И что ты об этом думаешь?» — спросила Аня.
«Я молчу»,
«Ты всегда молчишь».
«Значит, так надо».
Я читала этот диалог, и внутри у меня всё сжималось. Они обсуждали меня. Мою внешность, моё настроение, моего случайного спутника. Как будто я была персонажем сериала, за которым наблюдают со стороны и комментируют каждое движение. Аня называла меня «выдохшейся», Фил промолчал, Олег — защищал, но тоже не выдержал и сказал, что я «не в восторге». Он заметил. Он всё заметил. Даже то, что я пыталась скрыть.
«А ещё она похудела, — добавила Аня. — Сильно. У неё скулы острые стали, как у модели. Но глаза... глаза грустные. Очень грустные. Я на её фотки смотрю и не узнаю ту девушку, с которой мы тик-токи снимали и бегали за утками».
Я замерла. Аня писала это не со зла. Я чувствовала по строчкам. Она не издевалась, не смеялась. Она просто говорила то, что видела. И это было страшнее любых издевательств. Потому что она была права. Я не узнавала себя. Я смотрела в зеркало и видела чужие глаза. Я открывала рот и слышала чужой голос. Я улыбалась — и улыбка не достигала сердца. Я стала чужой сама себе. И они это заметили.
«Может, она просто устала? — спросил Фил. — Дорога, переезд, новая школа скоро. Мало ли».
«Может, — не стала спорить Аня. — Но мне кажется, тут что-то другое».
«Не выдумывай», — отрезал Олег.
«Я не выдумываю. Я просто не хочу, чтобы она исчезла. Совсем. Понимаешь?»
Я дочитала до этого места и закрыла чат. Не выдержала. Потому что каждое слово Ани било по мне, как хлыст. Не со зла. Нет. А от беспокойства. От того, что она переживала. От того, что я была для неё не пустым местом. И это было больнее всего. Потому что если они переживают, значит, я им не безразлична. Значит, та ночь, та ссора, те обидные слова — всё это было не потому, что я им не нужна. А потому, что они тоже боялись. Так же, как и я. Боялись потерять. Боялись, что я уйду. И я ушла. Я сделала то, чего они боялись. И теперь сидела в темноте, с телефоном в руке, и не знала, как это исправить.
Я отложила телефон в сторону. Встала, подошла к окну. За стеклом — Москва, ночь, огни. Та же Москва, что и всегда. Но я смотрела на неё и чувствовала себя чужой. Как будто всё это время была не здесь, а там, в Реутове, с ними. И теперь, когда вернулась, ничего не осталось. Только пустота и эти сообщения, от которых хотелось спрятаться под одеялом и не выходить.
«Она не исчезнет, — написал Олег напоследок. — Она сильная. Но ей нужно время. И мы должны дать ей это время».
Я прочитала эти слова и почувствовала, как что-то внутри меня — маленькое, слабое, почти умершее — шевельнулось и сжалось в комок. Не надежда. Пока нет. Но что-то, что могло бы стать надеждой, если бы я позволила.
Я выключила телефон. Налила себе чай. Села в кресло у окна и стала смотреть на огни — на этот бесконечный город, который не спал никогда.
Немного посидев в тишине, я почувствовала, как внутри снова закипает что-то горячее и горькое. Слова, которые я сказала, повисли в воздухе, не долетев до них. Или долетев, но не так, как я хотела. Может, я не так выразилась. Может, они не так поняли. Или поняли, но не захотели признавать. Я взяла телефон, открыла чат и написала дрожащими пальцами:
— Я если что здесь тоже есть. Я не исчезла. И я прекрасно помню, кто меня такой сделал.
Ответ не заставил себя ждать. Аня ответила первой.
— Ой, Ника, не начинай. Ты опять за старое. Вечно ты всё перекручиваешь и накручиваешь. Мы устали от твоих обид.
— Мы ничего тебе не сделали, — добавил Фил. — Ты сама себя довела.
— Не сделали? — я почувствовала, как внутри закипает злость, горячая, обжигающая. — Вы назвали меня вирусом. Сказали, что я всё порчу. Что я лезу не в свои дела. А потом вы уехали. На соревнования. Даже не попрощались.
— Мы не говорили, что ты вирус, — ответила Аня. — Ты сама это придумала.
— Не придумала, — я уже не сдерживалась. — Всё было в чате. Я могу скриншоты приложить. И ваши «ты всё портишь», и «лезешь не в своё дело», и «молчи». Всё там.
Аня замолчала. Фил замолчал. Олег молчал дольше всех. Но потом написал:
— Мы погорячились.
— Погорячились, — я усмехнулась, хотя на глаза навернулись слёзы. — А я, значит, должна забыть? И сделать вид, что ничего не было? Вы уехали. Уехали и даже не сказали мне. Я узнала о вашей поездке, когда вы уже были на полпути. Вы написали мне в чат, а не позвонили, не спросили, хочу ли я с вами. Вы просто взяли и уехали. Без меня.
— Ты бы не поехала, — сказал Фил. — Ты была обижена. Ты бы отказалась.
— Вы не спросили! — я уже не сдерживала слёз. — Вы даже не дали мне шанса выбрать. Вы решили за меня. А теперь вы смеете говорить, что это я всё накручиваю? Это вы меня накрутили. Это вы превратили моё лето в кошмар.
— Ника, хватит, — написал Олег. — Мы все были неправы. Но ты тоже не святая.
— А я и не святая, — я вытерла слёзы рукой, но они всё текли и текли. — Я просто хотела, чтобы вы были рядом. А вы уехали. Вы бросили меня. Вы назвали меня вирусом, а потом сбежали. И теперь вы ещё и обижаетесь, что я не хочу с вами разговаривать?
— Мы не сбежали, — ответила Аня. — Это были соревнования. Олега. Ты что, хотела, чтобы он их пропустил?
— Я хотела, чтобы вы меня позвали! — я уже кричала, хотя они меня не слышали. — Хотя бы спросили! Хотя бы написали: «Ника, мы едем, ты с нами?» Но вы даже этого не сделали. Вы просто уехали и забыли.
— Мы не забыли, — тихо сказал Олег. — Мы думали, ты не захочешь.
— Вы не дали мне шанса захотеть, — я устала. Устала от этой бесконечной боли, от этих обвинений, от того, что всё время доказываю, что имею право на чувства.
Я отбросила телефон в сторону. Он упал на пол, и я не стала его поднимать. Не хотела. Не могла. Я встала, чувствуя, как ноги дрожат, и пошла в ванную.
Ванная была прохладной. Я включила свет, и лампочка противно зажужжала, разгоняя темноту. Я подошла к раковине, открыла кран. Вода полилась холодная, ледяная. Я смотрела на свои руки, на свои пальцы, которые всё ещё дрожали. На них были прикосновения Димы. Чужие, липкие, ненужные. Я ненавидела их. Ненавидела себя за то, что позволила ему приблизиться. За то, что терпела его руки на своём плече, на колене, за то, что не сказала «нет». Я смывала с себя его прикосновения. Обиду. Злость. Их слова, которые вонзались под кожу и не выходили.
Я взяла мыло, намылила руки. Потом ещё раз. Потом ещё. Я тёрла кожу, пока она не покраснела, пока не стало больно. Я представляла, что смываю их голоса, их обвинения, их холодные слова. «Вирус», «всё портишь», «лезешь не в своё дело», «молчи». Я повторяла их про себя, смывая, выгоняя из головы, из сердца, из памяти. Я хотела, чтобы вместе с ними ушла и эта боль, которая сидела внутри уже который день. Но она не уходила. Она оставалась. Глубоко, в груди, в сердце, где уже почти не осталось места для чего-то светлого.
Я выключила воду, вытерла руки полотенцем. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, красноглазая, с опухшими щеками. Я не узнавала себя. И мне было страшно.
Я вернулась в комнату. Телефон всё ещё лежал на полу. Я подняла его, протёрла экран. Открыла чат. Последнее сообщение было от Олега: «Ника, мы устали. Ты устала. Может, нам просто нужно время?»
Я посмотрела на экран. На его слова. На молчание других. И ничего не ответила.
Закрыла телефон, выключила звук и положила его на тумбочку. Света не включала. Легла на кровать, уткнулась лицом в подушку. Слёз не было. Только пустота. И холод. И где-то глубоко, на самом дне, что-то маленькое, почти неживое, что когда-то было надеждой. Я не знала, выживет ли оно. Но знала, что больше не буду его кормить.
Пусть они остаются там, в своём Реутове. Со своими соревнованиями, своими ссорами, своими обвинениями. А я останусь здесь. В Москве. В комнате, где пахнет Стасом и мятным чаем. Одна. И это была единственная правда, которую я сейчас чувствовала. Всё остальное — иллюзии. Их слова — просто ветер. А мои слёзы — вода, которая стекает в слив и исчезает навсегда. Как наше лето. Как мы.