33
Всю неделю я сидела в квартире. Почти не выходила на улицу, только иногда, когда надо было выбросить мусор или купить хлеба в магазине через дорогу. Но даже эти короткие выходы давались мне с трудом — я боялась встретить кого-то из знакомых, боялась случайно наткнуться на них, хотя они были далеко, и я знала это. Страх остался, как заноза под кожей: его не видно, но он ноет, если задеть.
Стас был моей поддержкой и опорой. Он чувствовал, что со мной что-то не так, хотя я ничего не рассказывала. Не говорила про ту ночь, про ссору, про слова, которые до сих пор звенели в ушах. Он просто был рядом. По утрам оставлял на столе кружку с мятным чаем и записку: «Улыбнись, Никусь». Вечерами мы смотрели фильмы — он выбирал комедии, я смеялась, даже когда не хотелось. Телевизор работал фоном, чтобы заглушить тишину, которая стала слишком густой, слишком заметной.
Я часто была в сети. Заходила в общие чаты, читала сообщения, но сама почти не писала. Ребята общались между собой так, будто ничего не произошло. Аня кидала мемы, Фил делился фотографиями закатов из другого города, Олег иногда ставил реакции или скидывал короткие голосовые, которые я не слушала, но видела, что они есть. Они были прежними. С ними. Без меня.
Я читала их переписку, иногда улыбалась смешным шуткам, иногда просто смотрела на экран, не замечая времени. В голове крутились мысли: а позвали бы они меня, если бы я была там? Или я для них теперь — та, кто «всё портит»?
И вот сегодняшним днём в группу прилетел кружок. Телефон завибрировал, я открыла чат и увидела видео. Они сидели втроём на задних сиденьях машины. Аня улыбалась, Фил показывал в камеру какое-то смешное «V», а Олег выглядывал из-за его плеча, серьёзный, как всегда. Внизу под кружком Фил написал: «на это ника ответь».
Я долго смотрела на экран. Потом набрала:
— Куда вы?
— На соревнования, — ответил Фил почти сразу.
— Понятно. На долго?
— На недели три.
Я поставила палец вверх под сообщением. Больше ничего. А потом выключила телефон и отложила его в сторону — подальше, чтобы не видеть экран, не замечать, как мелькают новые уведомления, заставляя сердце замирать в надежде, что это они. Мне было чуток обидно. Если честно — очень обидно. Я приехала в Реутов к ним. Бросила Москву, новую школу, свою почти налаженную жизнь, чтобы быть рядом. А они как будто убегали от меня. Не специально, наверное. Просто их жизнь шла своим чередом, а в ней для меня вдруг не осталось места.
Потом я почти не заходила в чат. Иногда открывала, просматривала новые сообщения, но не отвечала. Аня выложила сторис с соревнований, Фил написал, что у них всё отлично, Олег скинул фото трассы — чёрно-белое, красивое, без подписи. Я смотрела на их жизнь через экран, как в кино, где у меня нет билета.
Спустя недели две после их отъезда Стаса вызвали на работу. Он зашёл в мою комнату, когда я сидела на подоконнике и смотрела на закат — такой же, как тот, на набережной, только уже без него.
— Никусь, — сказал он. — Надо ехать. Меня на работу вызвали.
— Ты со мной? — спросил он.
— Да, Стас. Я здесь никому не нужна.
Я сказала это тихо, почти без эмоций. Голос звучал ровно, даже слишком ровно — как у человека, который уже перестал ждать и просто принимает всё как есть. Стас посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул.
Я лениво собирала свои шмотки. Доставала из шкафа вещи, складывала их в чемодан, не глядя. Те самые джинсы, в которых мы гуляли по набережной. Ту самую вишнёвую толстовку, которую Олег похвалил. Кроссовки, в которых бегала за Яриком по парку. Я не плакала. Слёзы кончились ещё в первую неделю после их отъезда. Осталась только сухая, выжженная пустота. Стас помогал молча. Складывал свои вещи в другой чемодан, иногда поглядывал на меня, но не лез с разговорами. Наверное, видел, что я не готова говорить. Или не знал, что сказать.
После двухчасового сбора — на самом деле я могла бы собраться за полчаса, но всё делала медленно, будто оттягивая момент прощания, — мы вышли на улицу. У подъезда стояла хозяйка квартиры, женщина лет пятидесяти в простом синем платье и белом фартуке. Наверное, она ждала нас, стояла, прижимая к груди маленькую сумочку.
— Спасибо вам за всё, — сказала я, протягивая ключи.
— Пожалуйста, милая, — ответила она с тёплой, чуть грустной улыбкой. — Приезжайте ещё. Вы хорошие жильцы.
Стас поблагодарил её, взял чемоданы и понёс к машине. Я пошла помогать, но он махнул рукой: «Сиди, я сам». Я осталась стоять у подъезда, смотрела, как он грузит вещи в багажник, и думала о том, как быстро пролетело это лето. Как много в нём было — и как мало осталось в итоге.
Я уже собиралась сесть в машину, когда услышала знакомые голоса.
— Вы куда? — раздался голос Юры.
Я обернулась. У подъезда стояли Юра и Ярик. Юра — в своей обычной строгой домашней футболке, руки в карманах, взгляд серьёзный. Ярик — в яркой оранжевой футболке, растрёпанный, с огромными глазами, в которых читалось недоумение и тревога сразу. Он смотрел на чемоданы, на меня, на Стаса и, кажется, не понимал, что происходит.
— Уезжаем, — ответил Стас негромко.
А Ярик уже сорвался с места. Он бросился ко мне, врезался в меня, как маленький ураган, обхватил руками за талию и прижался так крепко, будто боялся, что я исчезну прямо сейчас, на глазах, превратившись в воспоминание.
— Никуся, зачем? — его голос дрожал. — Ты обещала, что останешься! Ты говорила, что будешь учить меня играть!
Я опустилась перед ним на корточки, чтобы быть на одном уровне, и обняла в ответ. Он пах солнцем и детским шампунем, и этот запах ударил в нос так остро, что у меня защемило в груди. Я погладила его по голове, провела рукой по его тёплой щеке.
— Яр, я не хочу уезжать, — сказала я честно. — Но так надо. Я вернусь. Обещаю.
— Когда? — спросил он, поднимая на меня заплаканные глаза.
— Не знаю, — я не стала врать. — Но я тебе напишу. Мы будем созваниваться. Я пришлю тебе свои видео. Хорошо?
— Хорошо, — прошептал он и снова уткнулся носом мне в плечо.
Стас тем временем закончил загружать чемодан и подошёл к Юре. Они обменялись рукопожатием, отошли чуть в сторону, и Стас, понизив голос, сказал что-то, чего я не расслышала. Юра слушал, кивал, лицо его было серьёзным и сосредоточенным. Потом он спросил чуть громче, уже для всех:
— А вернётесь когда?
— Когда Ника захочет, — ответил Стас, и мне показалось, что его голос стал ниже, почти неразличим. — Но, видимо, не скоро.
Последнюю фразу он сказал так тихо, чтобы слышал только Юра. Юра понимающе кивнул — медленно, как человек, который услышал то, чего боялся, но надеялся, что ошибётся.
— Ник, — крикнул Юра, повернувшись ко мне. — Давай не изменять традициям? Давай я сфоткаю тебя и Ярика. На прощание.
Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на тени под глазами — видно, он тоже мало спал эти недели. Кивнула. Ярик поднял на меня глаза, вытер нос рукавом и тоже кивнул. Мы встали рядом с машиной. Я присела на корточки, чтобы быть с ним одного роста, и обняла его одной рукой за плечи. Юра достал телефон, навёл камеру.
— Улыбайтесь, — сказал он.
Я улыбнулась. Ярик тоже. Но улыбка его была настоящей, яркой, нежной — такой же, как и он сам. А моя вышла натянутой, чужой, словно я надевала чужую одежду, которая жала в плечах и не давала дышать. Юра сделал несколько снимков. Я не смотрела на них сразу — боялась увидеть себя. Но вечером, уже в машине, случайно зашла в его Инстаграм, и фотография была там. Ярик получился живым: светлым, солнечным, с искрой в глазах. А я выглядела бледной и похудевшей — наверное, на все те килограммы, что потеряла за эти дни. Синяки под глазами, острые скулы, улыбка, которая не поднимается выше губ.
Юра выложил фото к себе в Инстаграм и подписал: «Провожаем Кокориных. Пожелаем им счастливого пути». Я поставила лайк — палец вверх — и закрыла приложение.
— Ярик, мне пора, — сказала я, вставая с корточек.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом снова бросился на шею, обнял, не отпуская. Юре пришлось подойти и отцепить его от меня буквально силой.
— Ярик, — мягко сказал он. — Отпусти. Они уезжают.
Ярик не плакал. Но его губы дрожали, и он кусал их, чтобы не разреветься. Я погладила его по голове и поцеловала в лоб.
— Я позвоню, — пообещала я. — Скоро.
— Обещаешь? — спросил он.
— Обещаю.
Стас обнял Юру — мужское, быстрое, хлопнув по плечам. Потом мы обнялись все — я с Юрой, я с Яриком, ещё раз с Яриком, и ещё. И наконец сели в машину.
Стас завёл двигатель. Я смотрела в боковое зеркало, видела, как Ярик машет рукой, как Юра держит его за плечо, как они стоят на фоне этого двора, где всё было так хорошо. И думала о том, что когда мы приехали сюда в начале лета, я верила, что всё будет по-другому. Что это лето станет моим счастливым. Но, наверное, счастье — это не то, что можно запланировать. Оно приходит само. И уходит тоже само.
Я смотрела на удаляющиеся фигуры и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Как нить, которая связывала меня с этим городом, с этими людьми, с этим летом. Она не порвалась — просто ослабла. И я не знала, смогу ли когда-нибудь натянуть её снова.
Машина выехала на трассу. Город остался позади. Позади остались и они. Я достала телефон, чтобы написать что-то в чат, но передумала. Не сейчас. Может, завтра. Может, никогда.
Я смотрела в окно, на убегающие назад деревья и дома, и думала о том, что это лето было самым длинным и самым коротким одновременно. И что я никогда его не забуду. Даже если захочу.
~~~~~~~
Москва. 01:23.
— Ник, просыпайся, мы приехали, — голос Стаса пробился сквозь тяжёлую вату сна, в которой я увязла ещё на подъезде к городу. Я вздрогнула, открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Салон машины был тёплым, снаружи темно, на стекле осели капли — то ли дождь, то ли ночная роса. Я выпрямилась на сиденье, потёрла лицо ладонями. Кожа была сухой, глаза слипались, внутри — пустота, как в старой квартире, из которой уже вынесли мебель.
— Встаю, встаю, — ответила я хрипло.
Голос прозвучал чужо, будто принадлежал не мне, а какой-то другой девочке, уставшей, потерянной, которая не знала, куда идти дальше. Я отстегнула ремень, вылезла из машины. Ночной воздух Москвы ударил в лицо — влажный, прохладный, пахло бензином и мокрым асфальтом. Я вздохнула, но легче не стало. Схватила чемодан из багажника, потащила к подъезду. Стас шёл сзади с сумками. Мы молчали — оба устали, оба знали, что слова сейчас бесполезны. Лифт ехал медленно, как всегда, с тем же привычным гудением. Я смотрела на светящиеся цифры, считала этажи, вспоминала, как впервые поднималась здесь весной — тогда всё было впереди. А теперь позади.
Зайдя в квартиру, я сразу почувствовала родной запах. Тот самый, которым пахло от стен, от мебели, от чистой постели, которую Стас, наверное, приготовил перед отъездом. Что-то древесное, немного сладкое, такое уютное, что у меня защипало в глазах.
— Наконец-то дома, — сказала я тихо, почти шёпотом. Сказала и поняла, что это правда — Москва стала домом. Но дом без людей, которых я успела полюбить, казался пустым. Как декорация из фильма, где всё есть, но нет жизни.
Стас прошёл в коридор, поставил сумки.
— Я спать, — сказал он. — Ты как?
— Я тоже скоро, — ответила я.
Он кивнул, скрылся в своей комнате. Через минуту я услышала, как скрипнула кровать. Я разулась, прошла в свою комнату, быстро разобрала вещи — джинсы на полку, толстовку в шкаф, косметичку в ванную. Телефон всё время был в руке. Я открыла его, увидела сообщения — ни одного от них. Только уведомления из тик-тока и инсты. Я зашла в диалог с Юрой. Мы с ним обменялись парой фраз, когда он скинул мне фото. Я решила записать ему кружок — для Ярика.
Я зашла в ванную, села на край ванны, включила запись. Посмотрела в объектив, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла такой же натянутой, как на том прощальном фото. Я вздохнула и начала говорить, стараясь, чтобы голос звучал бодро и тепло, хотя внутри всё сжималось от горечи.
— Яря, любименький мой, — сказала я в камеру, — я вот уже нахожусь дома. Ты там сильно не грусти, ладно? Приезжай ко мне в гости. Я всегда буду рада с тобой поиграть и пообниматься. Люблю тебя. Очень.
Я отправила кружок Юре и выключила экран. На секунду мне показалось, что я сейчас разревусь. Но слёз не было. Они кончились ещё в Реутове, осталась только сухая усталость, которая не проходила даже после долгой дороги. Я умылась холодной водой, посмотрела в зеркало. Из него на меня смотрела чужая бледная девушка с синяками под глазами и потухшим взглядом. Та самая, которую я видела на прощальном фото. Та самая, которую не узнавала.
Потом я перешла в тик-ток. Включила камеру и записала короткое «ан грим» — без слов, почти без звука. Я просто показывала свои банки: гидрофильное масло, пенку, тонер, сыворотку, крем. Я наносила их на лицо механически, без той лёгкости, с которой снимала раньше. Мои руки двигались сами, как у куклы, а мысли были далеко — там, на набережной, в парке, в гостиной Прокудиных, где мы сидели на диване и смотрели мультики с Яриком.
«Всем привет, мои любимые. Это ан грим, — сказала я в камеру. — Я приехала в Москву из Реутова. Извиняюсь за своё отсутствие, но у меня вообще не было настроения что-либо снимать и выкладывать».
Я запнулась на слове «настроения». Слишком личное. Слишком откровенное. Но я не стала переснимать. Пусть будет как есть.
Я промолчала остаток видео, только иногда показывала этикетки баночек, наносила очередной слой на лицо, массировала кожу. Вокруг было тихо, только вода из крана шумела и где-то за стеной вентиляция гудела. Я закончила, сказала «на этом всё, всем пока» и выключила запись.
Минут через десять я выложила видео в тик-ток. Комментарии посыпались сразу — я видела уведомления на экране, но не сразу решилась их открыть. А потом открыла и прочитала. «Ты какая-то не такая», «Грустная», «Ника, ты в порядке?», «Что случилось?», «Ты похудела, это заметно», «У тебя глаза не светятся, как раньше».
Я смотрела на эти слова и не знала, что ответить. Потому что они были правы. Я была не такая. Я изменилась. И дело было не в причёске или макияже. Что-то сломалось внутри. И я не знала, когда, а главное — как это чинить.
Я написала в сторис: «Всё хорошо. Просто устала после дороги. Люблю вас». Поставила тёплое фото — свою кружку с мятным чаем на столе в Москве, за окном темнота и огни. И выключила телефон. Села на кровать, обняла подушку.
В комнате было тихо и тепло. За окном горели фонари. Я смотрела на них и думала о тех, кто остался в Реутове. О Ярике, который, наверное, уже спит, обнимая своего плюшевого пингвина. Об Ане, которая, наверное, смотрит смешные видео и не знает, что вернуться я не планирую. Об Олеге, который... я не знала, что он делает. Не знала, думает ли он обо мне. Наверное, нет. Или да. Но я уже устала гадать.
Я легла на спину, уставилась в потолок.
— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Должно быть хорошо.
Но сама в это не верила. По крайней мере, пока.