35
На следующее утро я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. За окном было ярко и безветренно, и я сразу поняла, что август вступил в свои права. Июль закончился. Вместе с ним закончилось и то, что я называла своим летом. Я полежала немного, глядя в потолок, и почувствовала, что внутри пусто. Не больно, не грустно, а просто — пусто. Как будто оттуда вымели всё, что там было, и оставили стены. Я села на кровати, посмотрела на календарь в телефоне — первое августа. Уже август. А значит, нужно закупаться к школе.
Эта мысль прозвучала в голове как глоток свежего воздуха. Что-то обычное, рутинное, не требующее эмоций. Просто взять и пойти в магазин. Просто купить форму, тетради, ручки. Просто подготовиться к новой жизни, к новой школе, к новым людям. Может, это поможет отвлечься. Может, это станет тем самым переключением, которое мне так нужно.
Я встала, умылась и пошла на кухню. Стас уже сидел за столом, пил кофе и листал телефон. Он поднял голову, улыбнулся.
— Доброе утро, соня.
— Доброе, — я налила себе чай и села напротив.
— Ты как? — спросил он, и в его голосе я услышала осторожность. Он знал, что я не спала ночами, знал, что я плакала, но не лез. Он всегда умел быть рядом, не задавая лишних вопросов.
— Нормально, — ответила я. — Сегодня нужно в магазин. За школьным.
Стас кивнул, отхлебнул кофе.
— Давай съездим. Я как раз свободен.
Мы собрались быстро. Я надела джинсы и простую белую футболку, волосы собрала в небрежный узел. Косметику решила не наносить — не хотелось. Зачем, если всё равно идёшь в торговый центр, где тебя никто не знает и не ждёт.
Перед выходом я зашла в свою комнату и решила померить старые шмотки. Те, что были куплены ещё до Реутова, до лета, до всего. Я достала из шкафа джинсы, натянула их и посмотрела в зеркало. Они болтались. Я сняла их, достала другие — те же самые. Большие. Я достала юбку, футболку, свитер. Всё было большим. Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя — на свою похудевшую фигуру, на острые ключицы, на тонкие запястья. За месяц я потеряла почти пять килограммов. Не специально. Просто есть не хотелось. Просто внутри было столько боли, что для еды не оставалось места.
Я вздохнула и вышла в коридор.
— Стас, мне всё большое, — сказала я. — Придётся покупать новое.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, ничего не сказал, только кивнул. Мы вышли из квартиры, спустились в лифте и вышли на улицу. Москва шумела, гудела, жила своей жизнью. Солнце светило, и люди спешили по своим делам, и никто не знал, что у меня внутри пустота.
Мы поехали в большой торговый центр. Я не знала, что именно хочу купить, поэтому просто шла по рядам, смотрела на вешалки, трогала ткани. Стас шёл рядом, иногда советовал, иногда молчал. Ему тоже было непросто — видеть меня такой. Но он терпел. Любил. Ждал.
В отделе подростковой одежды я задержалась надолго. Я перемерила несколько вещей, и всё сидело по-новому — на размер меньше, чем раньше. Я купила себе широкие брюки цвета графит — такие, в которых можно и в школу, и на прогулку. Лонгслив мягкого персикового оттенка — он делал меня не такой бледной. Два поло — белое и тёмно-синее, строгие, но не скучные. Несколько рубашек — одну с воротничком, другую без, третью в мелкую клетку. Две юбки — чёрную и клетчатую, обе чуть выше колена. Всё это было новым, чужим, и я смотрела на эти вещи и не узнавала себя. Кто эта девочка в широких штанах и строгой рубашке? Где та Ника, которая носила худи с ушками и снимала тик-токи на набережной?
Я взяла ещё несколько футболок и толстовку. Не вишнёвую. Другую. Серую, простую, без претензий. Мне казалось, что если я куплю что-то похожее на ту, старую, то мне станет больно. А я не хотела больше болеть. Я хотела просто жить. Дальше.
Потом мы пошли в отдел с канцелярией. Я выбрала тетради в мягкую клетку, ручки с гелевыми чернилами, папки для файлов. Я взяла наклейки для обложек, пенал, маркеры для выделения текста. Всё это было чужим, новым, но почему-то успокаивающим. Как будто покупка этих вещей приближала меня к чему-то стабильному, понятному, к жизни, в которой нет места ссорам и обидам.
Стас стоял в стороне, смотрел на меня и иногда улыбался. Когда я набрала полную корзину, он подошёл и сказал:
— Это всё?
— Не знаю, — я огляделась. — Наверное, да.
— Тогда поехали домой.
Мы вышли из торгового центра, и я на секунду остановилась у выхода. Солнце светило, и было тепло. Лето ещё не кончилось. Но оно уже не было моим. Я села в машину, пристегнулась и посмотрела в окно.
— Стас, — сказала я.
— М? — он повернул ключ, двигатель завёлся.
— Ты когда-нибудь чувствовал, что ты не на своём месте?
Он помолчал, потом ответил:
— Чувствовал. Много раз.
— И что ты делал?
— Искал новое место. Пока не находил то, где становилось легче.
Я кивнула. Машина выехала на трассу, и я смотрела, как деревья и дома проплывают мимо. Новое место. Новая школа. Новая жизнь. Может, там, в этой новой жизни, я смогу забыть. Или хотя бы перестать чувствовать эту боль. Я не знала. Но я надеялась. Потому что надежда — это всё, что у меня оставалось. И я держалась за неё, как за спасательный круг.
~~~~~~
Вечер. 21:13.
Я лежала на кровати, уставившись в потолок. В комнате было темно — я не включала свет, только экран телефона слабо мерцал где-то рядом. За окном уже совсем стемнело, и в этом полумраке тишина казалась особенно густой, почти осязаемой. Где-то внизу, под окнами, проехала машина, и звук её двигателя растаял так же быстро, как и появился. Потом снова тишина. Только часы на стене тикали, отмеряя секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, а часы — в эту бесконечную ночь, в которой я никак не могла найти покой.
Я перевернулась на бок и посмотрела на телефон. Я уже несколько часов просто лежала, листая ленту, сама не зная зачем. В голове было пусто. Или слишком полной — я уже не разбирала. Мысли кружились, как осенние листья в воздухе, и ни одна не хотела останавливаться. Я думала о них. О том, что они сейчас делают. Смеются ли? Скучают ли? Или им всё равно? Я понимала, что эти мысли меня убивают, но ничего не могла с собой поделать.
И вдруг, сама не знаю откуда, в голову пришла мысль. Поснимать тик-токи. Не грустные. Не прощания. Обычные. Живые. Такие, какие я снимала раньше — с улыбкой, с душой, с настроением. Я села на кровати, посмотрела на себя в зеркало на стене — бледная, с растрёпанными волосами, в старой растянутой футболке. Не то чтобы я выглядела как звезда ютуба. Но, может, именно в этом и был смысл.
Я встала, натянула на себя джинсы — те самые, в которых гуляла по набережной, но сейчас они сидели чуть свободнее. Волосы расчесала, оставила распущенными. Косметику решила сделать простую, но чтобы было видно — я старалась. Тональный, румяна, тушь. Я смотрела на себя в зеркало и видела, как постепенно возвращаюсь к себе. Не к той Нике, которая плакала в подушку по ночам, а к той, которая смеялась без причины и ловила солнечные зайчики. Хотя бы на время.
Потом я подошла к шкафу, открыла дверцу. Моя рука сама потянулась к ней. Толстовка с ушками. , мягкая, та самая, в которой я чувствовала себя защищённой. Я достала её, провела рукой по ткани, вдохнула знакомый запах. Она пахла Реутовом и минеральными водами, тем летом, тем счастьем, которое уже не вернуть. Но я всё равно надела её. Потому что это была моя броня. Потому что в ней я могла быть собой. Настоящей. Той, которая смеётся и дурачится, несмотря ни на что.
Я натянула капюшон. Ушки встали торчком. В зеркале отражалась уже другая девушка — не бледная тень, а та самая Ника, которая покорила тик-ток в начале лета. Я улыбнулась своему отражению. Улыбка вышла немного грустной, но настоящей.
Я взяла телефон, поставила его на подставку, включила камеру. Нашла в плейлисте энергичный трек — тот самый, под который мы снимали с ребятами в парке. Я включила его и начала. Тект привычные движения, губы двигались в такт, я вкладывала в липсинг всю себя, как будто от этого зависело моё возвращение к жизни. Я танцевала, улыбалась, иногда смотрела в камеру с вызовом, иногда прикрывала глаза. Это было не просто видео. Это было моё заявление. Я здесь. Я жива. Я справлюсь.
Я пересняла несколько дублей, выбрала лучший и выложила. Подписала одной фразой: «Начинаю лето сначала». Пусть будет. Этой строчкой я говорила себе и всем, кто смотрит, что я не сдаюсь. Что я готова забыть обиды и начать всё заново. Даже если это не совсем правда. Даже если внутри всё ещё болит. Я хотела, чтобы кто-то поверил. И в первую очередь — я сама.
Потом я сняла ещё один липсинг — под спокойную, красивую песню, которую слушала, когда хотелось помечтать. Я выбрала ракурс, села на подоконник, обняла колени руками и просто смотрела в камеру, иногда подпевая губами. За окном горели огни Москвы, и я чувствовала себя героиней какого-то фильма. Не драмы, а фильма о том, как девочка поднимается после падения и идёт дальше. Я выложила и это видео. Подписала «Москва, я тебя люблю». Глупая подпись, но мне почему-то захотелось именно так.
Комментарии не заставили себя ждать. «Лучшая», «Ника, ты вернулась!», «Мы скучали», «Какая ты красивая в этой толстовке», «Ушки — это любовь», «Глаза грустные, но улыбка сияет». Я читала и чувствовала, как внутри потихоньку оттаивает что-то, что я считала замёрзшим навсегда. Непрощение. Не забвение. Но хотя бы надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.
Я выключила телефон, отложила его в сторону. Встала, подошла к окну. За стеклом по-прежнему горели огни. Миллионы огней. Каждый — чья-то жизнь, чья-то история, чьё-то счастье или боль. Моя история продолжалась. Несмотря ни на что. Я улыбнулась своему отражению в стекле — той девочке в толстовке с ушками, которая смотрела на город и верила, что всё будет хорошо. Может, не сразу. Но обязательно.
Я вернулась на кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучала музыка из последнего видео. Я засыпала с мыслью, что завтра я проснусь, сниму ещё несколько видео, сделаю ещё один шаг к себе. Не к той, которая была до лета. К новой. Сильной. Которая умеет падать и вставать. Которая умеет прощать. Себя в первую очередь. За то, что слишком долго боялась. За то, что молчала. За то, что не верила в себя.
Спокойной ночи, Ника, — прошептала я в темноту. — Завтра будет новый день.