Чуждая Жизнь

На следующей перемене, как и обещала, я объяснила Вики почему оказалась в непонятном месте. По-моему получилась неплохая история, а главное в ней была даже доля правды.

— В общем... Вчера я узнала, что моей мамы не стало. Мне было плохо, хотелось забыться и, поэтому я напилась ночью, — рассказываю Вики, пока мы идём по коридору к кабинету алгебры, — Дальше всë как в тумане. Думаю под утро я, наверное, вышла проветриться и на пьяную голову заблудилась, — прячу руки в карманы кофты, чтобы хоть как-то почувствовать себя уверенней. Вдруг в голове всплывает несостыковка: откуда на мне собранный рюкзак в школу, если я была пьяна? Сердце вмиг ускоряется, а на лице ощущается прохладная испарина.

Глупо хихикнув, пытаюсь исправить своë шаткое положение:

— Забавно. Я умудрилась взять с собой рюкзак, — будто только сейчас увидев рюкзак, я кинула взгляд на него.

В ответ прищуренные зелёные глазки Вики пристально изучают меня, будто пытаясь найти улику, зацепиться за что-то. Надеюсь, что припухшие веки от слез, хоть как-то сделают меня похожей на человека, пьянствующего всю ночь.

— Разве никто не заметил тебя в таком состоянии дома? Да и от тебя алкоголем не пахнет...

Опасный момент, хожу по острию лезвия:

— Пока я одна дома. Папа умер уже как год с небольшим, а тётя должна приехать ко мне только сегодня, — «Ну а про алкоголь пусть сама додумает. Успешно оправдаться здесь не получится».

— Оу, прости, я не знала, что у тебя... Что ты совсем одна... — рыжие бровки Вики виновато поднимаются, как бы сочувствуя мне. Бинго, теперь я точно оправдана.

— На самом деле у меня тоже нет отца, поэтому я отчасти понимаю тебя.

Услышав неожиданное откровение, спотыкаюсь о ступеньку на лестнице и оборачиваюсь в сторону Вики.

— А что с ним случилось? Прости, если это слишком личное... — Не дав договорить, Вики уверяет меня:

— Нет, нет. Все нормально, — мы снова продолжаем подниматься по лестнице, — Папу я почти и не знала. Они с матерью развелись, когда мне было 3 года. Моей жизнью он редко интересуется. — Она подходит к окну в пролёте между этажей и, облакатившись о деревянный поручень, смотрит куда-то вдаль, — Я не знаю, как его воспринимать, если честно. Это так неловко, когда он раз в два-три года появляется в моей жизни. — Встаю справа от Вики и тоже вглядываюсь в пасмурное небо за стеклом.

— Даже не знаю что хуже: когда папа есть, но вы почти не знакомы, или когда папа умер, но вы были очень близки.

— Любой ответ здесь лишь обесценит опыт одной из нас. Так что я ничего не могу ответить, — серьёзный и честный тон Вики удивил. Для меня она с каждым разговором становится всë более необычным, даже немного странным, но вместе с тем и глубоким человеком.

— Кстати, а почему ты переехала в Уэстчестер?

— Из-за сложных отношений с матерью... Мы часто ругались с ней в моем родном городе, — закусив губу, она ненадолго замолчала, а затем, убрав рыжие пряди от лица, взглянула на меня, — однажды после очередной ссоры мать сказала, что я съезжаю к моей бабушке. Так и живу теперь здесь, — усмехнувшись, Вики снова отвернулась к окну и опустила голову.

— Ого... — я поймала себя на мысли, что на первый взгляд Вики не походит на человека, у которого серьёзные проблемы в семье.

— Я не жалею, что моя жизнь так складывается, правда. Бабушка лучший человек на свете, я очень люблю её, — лёгкая улыбка осветила веснушчатое лицо, — Мне с ней хорошо, — немного помолчав в задумчивости, она чуть тише добавила, — Да... Сейчас всë намного лучше...

Вики дёрнулась, отстраняясь от поручня, будто резко вернулась в реальность из раздумий:

— Ладно, пойдём. Что-то я разоткровенничалась.

Почти одновременно мы разворачиваемся к лестнице и поднимаемся в кабинет алгебры.

Входя в класс, я чуть-ли не сталкиваюсь лбом с Мишель.

— Ой. Привет! —  В ответ та выходит в коридор, проигнорировав меня. В полном непонимании я захожу в кабинет и сажусь за парту с Вики.

— Почему Мишель игнорирует меня? — Глянув за дверь в коридор, вижу как Мишель и Кристи что-то активно обсуждают и смеются, — И.. Она что, помирилась с Кристи?

— По-моему здесь нет ничего странного, — Вики села со мной за парту, усмехнувшись, — Я, конечно, недолго здесь в классе, но уже узнала, что Кристи с Мишель дружат ещё с младшей школы, поэтому неудивительно, что они так быстро помирились, — слегка придвинувшись ко мне, Вики понижает голос, — Да и по-секрету, думаю Мишель ещё не раз покажет свою двуличность. Так что забей.

— Как вообще можно терпеть такого человека, как Кристи? Агрессивная, высокомерная, одевается пошло... В ней нет ничего хорошего. Да и Мишель тоже не лучше – двуличная. Сначала приветливая, а потом в лоб игнорирует. Вот нашли же они друг друга.

— Ну это же Мишель. Да и она неплохая. — На этих словах я уверена, что мои глаза вылезли из орбит. Вики серьёзно это говорит? — Когда Мишель без Кристи, она будет общаться с тобой. Будет и милой, и отзывчивой. Но, когда Кристи вернётся, еë интересы быстро поменяются и о тебе сразу забудут. Это норма, — с беззаботной улыбкой произносит Вики, оглядывая свой персиковый маникюр.

— Ты так легко об этом говоришь. Тебе разве не обидно такое отношение к себе? — Усмешка Вики вводит меня в ступор. Что такого я сказала?

— Нет конечно. Я не ожидала от неё искренней дружбы изначально, да и чего-либо серьёзного в принципе. Просто наслаждалась моментом.

— Но почему? — Вики закатывает зелёные глазки, а затем так же с улыбкой отвечает:

— Просто потому что хотела лёгкого общения, вот и пообщалась. Вроде все просто. Если ты конкретно про Мишель, то по еë поведению и характеру сразу всë понятно – она человек ветренный и ненадёжный. — Её логика не поддаётся никакому объяснению. Зачем общаться с такими людьми я так и не поняла.

— Ну ладно, допустим. А какой тогда, например, я человек? — Ее лицо вмиг принимает совершенно серьёзный вид: медные бровки сомкнулись у переносицы, а губы надулись в раздумии. Вики окидывает меня салатовым взглядом, а затем всматривается в мои глаза и говорит:

— Ты запутавшаяся.

— Чего-чего? — Никак не могу сдержать улыбки. Слова Вики после её такого усердного размышления звучали, как пророчество какой-нибудь гадалки Зухры.

— Нуу... Ты не правильно понимаешь, где добро, а где зло и напрасно ищешь правых и виноватых.

— Я.. — Вики перебивает меня, поднося указательный палец к моим губам.

— А ещё ты очень подавляешь себя настоящую.

— А ты оказывается ещё и знаешь какая я настоящая? — слова Вики казались мне безобидными, но где-то в груди начало нестерпимо ныть. Почему-то так и хотелось кольнуть какой-то особенной фразой в ответ.

— Пока не до конца, признаюсь. Но я уже почти составила твой портрет и приближаюсь к его разгадке.

— Звучит страшновато. Ты реально что-ли детективами увлекаешься? — Колкие слова застряли в горле, я ответила не так, как шептали чувства. Зачем я хочу нагрубить ей? Не этому меня учили.

— Ну вообще не только ими. Я увлекаюсь всем, что связано с расследованием.

Вдруг школу охватывает громкая трель звонка, что заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. Ещё несколько минут и класс в сборе.

                               * * *

                                               После школы.

Лёгкая морось неприятно лезет в глаза, заставляя идти почти всю дорогу от школы сощурившись. Наконец, я подхожу к дому. Новая волна тревоги приливом подкатывает к сердцу, когда я замечаю, что входная дверь открыта. Неуверенно зайдя за порог, натыкаюсь на высокого офицера полиции. Краем глаза замечаю, что в комнате есть ещё один незнакомый человек.

— Здравствуйте, вы Эллиса Тернберг?

— Эм.. Да, я.

— Проходите, присаживайтесь. — липкое чувство неприязни окутывает внутренности в ответ на предложение чужого человека зайти в мой же дом.

— Тётя Мая? Ты дома? — тётушка сидит на диване в гостиной и подзывает меня к себе.

— Они пришли по поводу кольца? — мне тяжело скрыть своё беспокойство за бодрым тоном, ведь голос подрагивает от напряжения.

— Да, Эллиса. Не волнуйся, просто присядь рядом. Они скоро уйдут, — тётя Мая дрожащими руками теребит завязки вишнёвого фартука. Едва я успеваю положить рюкзак за диван и сесть, как голова полицейского показывается в дверном проёме:

— Эллиса, покажите вашу комнату. — Теперь сердце трепещет где-то в горле, а ноги почувствовали резкую слабость. Я тревожно перевожу взгляд на тётушку, но та лишь едва заметно кивает мне. Затем она неловко отводит поблекшие серые глаза, снова возвращая внимание к вишнёвым  завязкам фартука. Поняв, что другого выхода нет, я встаю с дивана, опираясь на его лазурный подлокотник, и направляюсь к лестнице, ведя в комнату двух служащих. Ощущаю себя преступницей, совершившей убийство или ограбившую банк, которую вот-вот заберут под стражу.

Невозмутимый беловатый стол встречает меня, выглядывая из-за дальнего угла, едва я оказываюсь на пороге. Справа незаправленная коричневым пледом кровать, заставляет почувствовать себя ещё более неловко. Подхожу к ней, спешно пытаясь навести порядок, а затем присаживаюсь. Рядом устраивается следователь: мужчина лет сорока, с неаккуратно выбритой щетиной и сединой на висках. Из-под его узких глаз выглядывает тёмная радужка, почти сливающаеся со зрачком. Этот взгляд по-настоящему тяжёлый. Кажется, что на тебя смотрят две бездны, готовые поглотить в любую секунду. Мужчина достаёт из небольшого делового портфеля ручку и чёрный планшет с уже прикреплёнными документами. Расположив бумаги на предплечье, он принимается что-то записывать.

Тем временем полицейский начинает бесцеремонно рыться в моих вещах: открывает большой белый шкаф с одеждой, вываливает вещи на пол, внимательно просматривая каждую, как я понимаю, на наличие вшитых тайников. Чувствую, как во рту стало сухо, а горло уже не только пульсирует, но и больно покалывает, будто там застрял острый камень.

Следователь начинает допрос с обычных вопросов о моём имени, возрасте. Спрашивает о том, что я делала в пятницу в доме Ридов. Руки неприятно влажные, но ничего не могу с этим поделать: только-только вытираю их о колени, как они вновь становятся мокроватыми. Нервы дают о себе знать.

— Как вы оказались в гостиной на втором этаже, мисс Тернберг?

— Пока смотрели фильм, захотела в туалет. Где он я не знала, поэтому сначала перепутала комнату.

— Что было после того, как вы зашли в комнату?

— Я поняла, что это не ванная и ушла.

— Вы утверждаете, что вышли из комнаты практически сразу, как и вошли?

— Нуу да.. Почти сразу.

— Вы заметили там что-нибудь необычное? — Давление подскакивает к ушам и я слышу, как шумит кровь в ответ на вспыхнувший перед глазами образ балкона. Будто только вчера в лицо дул мягкий летний ветерок из-за открытого там окна.

«Говорить про балкон или нет?» — замешательство в долю секунды и я отвечаю:

— Вроде бы.. Нет.

— Вы в этом уверены? Нам важна каждая деталь, даже если вам она кажется незначительной.

— Журнальный стол около дивана, балкон... Все, что я видела и запомнила, — «О нет, зачем я ляпнула про балкон?!»

— Балкон был открыт?

— Нет, — шумно сглотнув, продолжаю, — По-моему был закрыт. — Будто специально следователь молчит, впиваясь чёрными глазами в моё лицо, дабы заставить сказать правду. Хочется прямо сейчас полностью выдать Алекса и сбросить с себя громадный груз тревоги, но память о матери не даёт сдаться.

— Да, я уверена в этом.

— Ничего не нашел, сэр, — откликается полицейский, устроивший в моей комнате за пять минут полную анархию: стол завален тетрадями, какими-то бумажками, зарядками и одеждой. Под ним же распахнуты все ящики, а один даже лежит полностью вынутым на полу.

— Ясно... Обыщите остальные комнаты, — шипит сквозь зубы следователь, а затем чуть-чуть наклоняется ко мне, — У вас есть возможность признаться прямо сейчас и смягчить своë наказание в будущем. — Душа уходит в пятки. Какое наказание? За что?

— Мне не в чем признаваться. Я ничего не крала, — зубы сами собой плотно сжимаются друг к другу и едва не скрипят.

— Подумайте, не теряйте последний шанс.

Несколько минут мы сидим в тишине. Я упрямо молчу, ощущая как на смену страху приходит гнев.

«Чего ты уставился на меня?»

Так и не дождавшись моего ответа, следователь заканчивает разговор:

— Хорошо. Эллиса, спасибо за участие в расследовании, — мужчина встаёт и направляется к выходу, однако около двери оборачивается и отчётливо произносит:

— Вы ведь прекрасно знаете, что балкон был открыт. Зачем же врёте? — Сердце пропускает пару ударов, жар приливает к голове.

— А вы обязаны допрашивать несовершеннолетних только в присутствии опекуна или педагога-психолога. Зачем же вы нарушаете мои права? — двоякое, будто-бы кисло-сладкое чувство разлилось в теле с головы до ног: с одной стороны торжество гордости и мести, а с другой страх худших последствий за сказанное.

— Вы копаете себе очень глубокую яму, Эллиса. Не совершайте ошибок своих отца и матери. До свидания. — Одна фраза и сладости мести, как и не бывало. Теперь страх спазмом сковал тело. Кислое чувство начинало горчить.

— Ч-что? — значение слов доходит до меня не сразу, прежде чем дрожь проходится по всему телу при упоминании моих родителей.

На секунду очнувшись я вскакиваю с кровати и бегу к лестнице. Вижу как тётушка закрывает за собой входную дверь. Ноги быстро перескакивают по ступеням вниз и я рвусь на улицу.

— Эллиса, милая, что с тобой? Ты куда?

— Они уже ушли? — Полу разборчиво выпаливаю я.

— Следователь и офицер – да. Ты бледная как полотно, что случилось?

— Он сказал не повторять ошибок мамы и папы. Но... Но что они сделали? — тётушка смотрит потупившись вниз, молчит пару секунд, а затем отвечает:

— Не знаю о чем это ты...

— Тетушка, что сделали мои мама и папа?

— Эллиса, я не знаю, — тётя Мая разводит руками в стороны, — Тебя скорее просто хотели припугнуть. Я могу написать жалобу, если хочешь... — В ответ на слова щемящее недоверее будто медленно режет сердце лезвием.

— Ты же не врëшь мне, правда?

— Нет, что ты... — Пухлые руки огибают мои плечи: я оказываюсь в тёплых объятиях тётушки. Они так напоминают мамины. Спокойствие накатывает расслабляющей волной и настороженность как рукой снимает. И в самом деле, как родная тётя Мая может мне соврать? Тем временем она шепчет на ухо:

— А в холодильнике ещë остались ароматные булочки с корицей, — тётушка заговорщицки прищуривает глаза. Восторг взрывается внутри феерверком и я не могу сдержать улыбки:

— Ура!!! — От былой тревожности и страха почти не осталось следа.

Оказывается мне так давно не хватало семейных ужинов. Я соскучилась по тем временам, когда будучи в нашем прекрасном доме в Чикаго вся наша семья была в сборе за вечерним столом. Папа рассказывал о заключённых договорах по строительству домов или же вспоминал смешные истории дизайнеров, работавших в его компании, о странных интерьерных заказах. Мама же звонко смеялась, когда слушала меткие парадирования чересчур высокомерных заказчиков от еë мужа, пока выкладывала в тарелки свежеиспеченную лазанью. Вообще мама становилась намного теплее в компании с папой. Затем же и она, наконец садилась за стол и делилась тяготами работы адвоката: постоянное нервное напряжение, защита интересов даже неправых людей, холодность разума. Я всегда удивлялась как маме удавалось сохранять дома после работы ледяное спокойствие и контроль своих эмоций.

Тем временем, пока я отвлеклась на мысли о прошлом, тётушка Мая стала разливать нам чай. Терпкий сладковатый аромат вмиг скрасил мои тёплые воспоминания, вернув меланхолию. Это мамин запах. Лаванда. Что же с нами случилось с тех пор? Как так вышло, что родителей теперь нет?

Тётя Мая расставила фарфоровые чашки по разным сторонам бежевого букового стола. Странно, раньше я не видела здесь этого сервиза.

— А откуда у нас эта посуда?

— Аа.. Да это я с собой привезла из Бруклина. Помню же, как вы жаловались на то, что чашек не хватает дома. — Протянув руки к фарфору я провела пальцами по гладким глазурованным стенкам чашки.

Утончённый рисунок сине-фиолетовых веточек лаванды красиво сочетался с размытой голубой каемочкой блюдца, как будто художник только что провёл по ней кисточкой в акварели. Поджав губы, я делаю глоток чая. Горячая жидкость чуть-чуть обжигает горло, но это приятно. Послевкусие пахучего растения мягко расслабляет голову, заставляя грусть из прошлого ненадолго ослабить свою хватку.

— Что у тебя происходило в последнее время, пока ты не приехала ко мне? — С момента приезда тёти я так и не успела поинтересоваться ею. Уныло вздохнув, та пренебрежительно отмахнулась рукой в сторону:

— Ой, да что у меня, у старушки то, измениться может? Все так же жила себе одна, смотрела кулинарные шоу, изредка с подружками встречалась. —  Да, с ней мы похожи именно любовью к кулинарии, которая досталась нам от бабушки, то есть еë мамы. Тетя хотела бы открыть свой ресторан, но боится – много рисков, да и бизнес она вести не умеет.

— Кстати, ты так и не устроилась на работу? — Еë губы на миг туго сомкнулись прежде чем они растянулись в неловкой улыбке:

— Нет, — после быстрого глотка, она отвела взгляд в сторону, как бы желая перевести тему.

Наверное, зря я спросила об этом... Постоянный конфликт мамы и тётушки был как раз на почве работы. Тётя Мая была домохозяйкой и, оставшись без мужа, она осталась и без стабильного заработка. На что же та живёт? На наследство. Дело в том, что муж тëтушки был довольно богат, являлся совладельцем нескольких компаний, в том числе и компании моего папы, да и в принципе вышел совсем не из бедной семьи. Так что денег ей после своей смерти он оставил достаточно.

Мама считала, что у каждого человека должна быть своя работа и цель быть лучшим в ней, получать высокий доход, жить богато. Поэтому, когда её сестра Мая осталась одна, она настойчиво советовала ей идти работать, ведь в случае если денег не хватит или с ними что-нибудь случится, та останется ни с чем. Тётушка же обещала как-нибудь заняться поиском работы. Однако каждый раз, когда моя мама звонила ей и спрашивала о результатах, выяснялось, что та либо ничего не находила, либо у неë не было времени и так далее. В общем-то тëтушку, наверное, устраивало положение безработной.

— Не знаю нужно ли тебе это говорить сейчас... — Сначала я подумала, что тётю Маю просто смутила тема о работе, поэтому её взгляд так метался и выглядела она обеспокоенно.

— Ты о чем? — Однако следующий ответ расставил все точки над "и".

— Я сегодня была на оглашении завещания. Тебя не стала лишний раз дёргать с собой, все-таки экзамены совсем скоро и тебе нужно готовиться, — она перевела взгляд с пола на меня. Только сейчас я заметила, какими тёмными были серые глаза, — Мама пожелала, чтобы её похоронили в закрытом гробу.

— Что? — глоток лавандового чая застыл комом в горле, — Мы вообще еë больше не увидим?

— Похороны будут без твоей бабушки. Она попросила не сообщать матери о своей смерти. — Поверить тому, что я услышала только что было ещё тяжелее.

— Это какой-то бред. Мама не могла такое завещать, — если пожелание о закрытом гробу ещё можно понять, то не сообщать бабушке о смерти еë дочери – это что-то немыслимое.

—  Знаю, Эллиса, но мне самой в это верится с трудом. Она никогда не говорила о завещании, особенных пожеланиях. К тому же я и Нэнси очень близки с нашей мамой. Ладно не пригласить еë на похороны, она живёт в другой стране и ей действительно было бы далеко ехать, но даже не сообщить о смерти...

Я тоже не понимаю маму. Она всегда была права, еë решения были объективными и разумными. Почему же завещание полно странностей? Почему поступить так было верно и лучше?