Там, где началась трагедия

Никто из нынешнего

Небо тихо зашёл в спальню Ноя, аккуратно прикрывая за собой дверь. В руках у него был небольшой поднос, а на нём — чашка чая, кусок пирога, пара булочек и горячий хлеб с сыром. Он посмотрел на Принца, который, только почуяв запах еды, поднял взгляд, отвлекаясь от книги.

Небо вгляделся в обложку. Какая-то из книжек Ноя, как очевидно.

Он поставил поднос на прикроватный столик и поспешил утешить готового наорать на него Принца:

— Я в накидке! — быстро сказал он, показывая, что на нём и правда была одежда, скрывающая его копыта, а перевязанные на них тряпочки не давали копытцам стучать об пол. — Меня никто не видел, сейчас ещё слишком рано... Тебя не было, когда я проснулся. Ты снова гулял где-то и не спал?

Принц мог бы прожечь его взглядом сквозь повязку, если бы сильно захотел. Небо вздохнул.

— Ваше Высочество, это, конечно, Ваше собственное дело, но Вы совсем не спите, — он сделал еле заметные саркастичные ударения на слово «вы», но Принц, казалось, этого не замечал. Он повернул голову к еде.

— Совсем никого не встретил? Кухня для прислуги всегда открыта... — Небо не совсем понял, констатировал он факт или спрашивал.

Он не решился врать, и кивнул.

— Там была девушка. Серые волосы, среднего роста... Скорбь, я полагаю? Она даже не взглянула на меня — смотрела только в чашку со своим кофе. Думаю, у нее апатия, — негромко начал он.

Принц вскинул руку, останавливая его.

— Она ничего не сделала?

— Нет. Наверное, она приняла меня за нового из слуг Праведной Лжи, так что...

— Ох, — он сдавленно зарычал. — Спасибо, ты назвал два самых «обожаемых» мной имени за одну минуту. Хорошо начинается утро, — он отложил книгу.

— Сейчас только пять. Ты с тех пор, как вчера вернулся, так и не поел. А у нас остается мало запасов, вот я и решил порадовать тебя сладостями, украв чего-нибудь с кухни слуг. В конце концов — это твой дворец! Никакая это не кража, — фавн пожал плечами.

Принц задумчиво кивнул.

— Понятно. Что же, я не такой обжора и сладкоежка, как ты, но раз уж принёс, — Небо спокойно отреагировал на его сухие колкости и сел на пол возле столика, хватая с подноса одну булочку.

— Чай тоже тебе. Было бы странновато, возьми я две чашки, хотя... Ну, да, может, и стоило, — он почесал голову. — У слуг же совместные комнаты, да?

— У некоторых бывают, насколько я знаю, — Принц хотел было взять в руки хлеб, но посмотрел на перчатки. Он носил их, чтобы скрыть свои раны, чтобы спрятать даже от самого себя последствия любви к Скорби. Он не был даже уверен, не заразно ли это.

Небо уловил его состояние. Он посмотрел в пол.

— Я могу... — он прожевал кусочек булочки. — Не смотреть, если хочешь...

Принц пожал плечами.

— Да плевать.

Перчатки как-никак были грязными, а есть грязными руками — нехорошо. Этому учат с самого детства. Если ты хоть как-то близок к человеческому обществу, а не жизни монстров.

«Наверное, Ною было трудно есть, не царапая себе лицо когтями...», — задумался Небо, осторожно поднимая взгляд обратно на Принца. «Или он, как и рождённые слепыми или немыми, сразу приспособился к этому? Когда у тебя врождённый изъян, пускай ты и не можешь представить другой жизни без этого, есть и свои плюсы, чем приобретенные отклонения».

Принц закусил кончик перчатки и потянул, снимая её. Это тоже было негигиенично — так вот их снимать, но, видимо, Принцу было неудобно иначе. Он снял вторую перчатку уже помогая себе свободной рукой.

Небо сам не заметил, как принялся их рассматривать.

Почерневшие и сероватые кончики пальцев, посиневшие ногти, как у трупа. Кожа казалась облезлой и обесцвечено-шершавой, как сожжённая старая бумага. Костяшки пальцев тоже были тёмно-синими — похоже на синяки. Руки его мелко задрожали, когда Принц поймал взгляд Неба, но он тут же схватил ими горячий хлеб и унял дрожь, которой сам стеснялся.

Небо вгляделся в его запястья — вены были словно тонкие провода, яркие, сильно просвечивающие сквозь кожу венозные каналы рек.

Фавн вспомнил Ноя. В который раз. Ноя, которого не знал. Но уже так долго вмешивался в былую жизнь покойного...

У них с братом были похожи руки. Вернее, конечности, которые должны были, по идее, называться руками. Одинаково уродливые. Не такие. Неправильные.

Принц прожевал кусок и откусил ещё. Он съел половину закуски, запил чаем, и, негромко, спокойно, заявил:

— Знаешь, фавн, ты третий человек после родителей и врачей, кто видел мои руки, — он сделал очередной глоток, ощущая, как горячий напиток греет пересохшую глотку. — Ной, Скорбь и ты.

Небо вздрогнул, понимая, что всё ещё не доел свою булочку, и в незримой панике раздумывал, куда подевать взгляд. Наконец, он нашёл спасение только в том, чтобы смотреть прямо в чёрную повязку на лице Принца.

— О, — он криво улыбнулся. — Надеюсь, это не значит, что теперь ты меня убьёшь, ха-ха...

Принц пренебрежительно махнул рукой, от чего с неё посыпались кусочки отшелушившийся кожи.

— Уже один мёртв. Хватит, пока что.

Небо виновато потупил взгляд, печально глядя в пол. Булочки, впервые, казались слегка кисловатыми.

Но вот фавн вспомнил нечто важное, и его лицо озарилось. Он откусил ещё кусочек, наскоро прожевал и произнес чуть громче:

— Я знаю, как тебя ещё приободрить! Помнишь Океана?

Принц задумчиво кивнул, вспоминая какие-то дальние времена. Его губы дрогнули:

— Да. Пару раз он присутствовал на наших политических собраниях. Океан важная часть всех сказок, без его сотрудничества можно попасть впросак.

Небо на секунду опешил, размышляя, что если важен Океан, почему он, Небо, не важен сам? Он было нахмурился, но улыбнулся, кривовато, однако так, чтобы Принц понял — ему не больно.

— Ну так вот. Он готовит просто прекрасные блюда. Я из-за него так сладкое полюбил, практически... И я когда из дома Океана уходил, взял с собой некоторые припасы. Было у него одно персиковое варенье — очень вкусное, я не удержался и взял с собой немного. Я про него и забыл! Сейчас поищу, погоди.

— Да куда я денусь, — проворчал свергнутый король.

Небо виновато улыбнулся, встал, на ходу дожевывая булочку, и поспешил к своему походному рюкзаку, который валялся возле входа в комнату Ноя. Из-за тряпочек на копытах было немного неудобно ходить, и он было споткнулся, но удержался, быстро уперев руки в стену. Он посмотрел вниз, на копыта.

Он впервые смог не упасть.

Небо прикрыл глаза. Выдохнул и присел перед сумкой. Не долго рыская, вынул из неё небольшую баночку с ярко-оранжевым вареньем, в котором плавали кусочки персиков. Он улыбнулся и вернулся к Принцу.

— Держи. Просто попробуй. Только осторожнее, там косточки есть.

Принц, видимо, смотрел на варенье. Точно из-за его повязки сказать было нельзя. Он вздохнул.

«Тащил варенье в банке? Вот идиот. Лучше бы взял хлеб, воду», — Принц мыслил более рационально, чем Небо, которому главное было вкусненько, а не питательно.

— Варенье чаще едят с хлебом. Не так же мне его выковыривать.

— Вот ложка... А, ну и оно настолько вкусное, что успевай только чаем запивать. Давай, попробуй!

Принц открыл крышку, переняв банку и ложку от фавна, и опустил её в густоватую оранжевую субстанцию. Он положил варенье в рот, и взяв с подноса чашку, запил его.

— Неплохо, — решил он, засовывая вторую ложку. — Правда сладости это слишком по-детски. Короли не должны часто этим развлекаться.

Он выглядел немного несчастным, говоря эти слова. Будто бы его заставляли сказать это, а не он сам так считал. Небо видел, что ему нравится персиковое варенье Океана. И видел, что опуская ложку в банку старшего брата Неба, он вспоминал своего. Ноя. И Небо видел, что Принц, каждый раз отпивая чай, думает о Скорби, мучая себя невозвратным. Это она подарила ему этот сервиз? Или он ей — ведь это с кухни слуг...

Небо всё видел. Он прошёл к кровати, взял книжку, лежащую рядом с Принцем и прочитал название.

— Чарующий сад, — он разглядывал тонкую книгу. Видимо, это был один небольшой рассказ, причём в единственном экземпляре — чьи-то ловкие руки сами сшили листы — явно не профессионала, и крепкую, потрепанную обложку. Внутри, на первых страницах, была кривоватая, но интересная иллюстрация.

Эта книжка имела какой-то смысл. Не тот смысл, что всегда присутствует в хороших книгах. Не тот смысл, который важен для каждого, и для каждого же он свой собственный. Нет. Она имела смысл только для этой комнаты. Этого места, и этого человека, который, с трудом проглотив варенье, сейчас попросит фавна положить книгу на место.

Но Принц молчал.

Небо прочитал начало рассказа про себя, сильно поджимая губы, ещё ощущая на них привкус сладкого.

«Жил-был маленький мальчик, и у него было очень много друзей. Первого из них звали Подсолнух — красивый цветок, что рос на солнышке, и не страшен был ему холод и мороз. Второй была прекрасная Ромашка, которая являлась простой, но по-своему прекрасной — белоснежной, словно только-только выпавший снег. Третью звали Розой. Очень двуличная барышня: красивая, нежная, завораживающая. Но стоило ей расстроиться, как она колола острыми, словно лезвие, шипами нежную кожу мальчика».

Он разглядывал рисунки, набросанные с любовью и знанием. Это можно было понять по одной вещи — не навыку рисующего, а по чувствам, которые испытываешь, глядя на этот рисунок. По энергии, которую рисующий передает тебе через лист, на котором изображён кто-то или что-то.

Эту сказку написал ребенок, но она не была детской. Небо читал дальше. И всё больше размышлял, было ли это сказкой.

«Он сам по себе был таким же простым, как и его подруга Ромашка. Но всегда юнец навещал и поливал своих друзей, чтобы они росли и питались, а в сердце его теплилась доброта».

Он дотронулся пальцами до текста. Книжка была старой, но в хорошем состоянии. Чернила не были смыты, а страницы не были помяты.

Небо читал дальше.

«А ещё он очень любил небо. Часто, сидя рядом с друзьями в саду замка своего папы, он поднимал взгляд и терялся, считая облака, давая им новые и новые имена, лежал на траве и разговаривал с Подсолнухом и Ромашкой».

Небо вздрогнул. Он закрыл книгу и положил на место рядом с её хозяином.

Принц не поднимал голову. Небо отвёл взгляд, устремив его в окно. Они оба думали об одном, но не подозревали этого, даже если бы озвучили свои мысли. Они думали об одном, но сами не знали, что думают о нём.

Но Принц всё же подал голос. Он, его голос, свалился на голову Неба, как град, убивающий своим холодом. Свалился на его голову, заставляя мысли трещать. Он сам не ожидал, что Принц может говорить так тихо и так кричаще одновременно.

Это был шёпот на грани завывания. Шёпот, который очень трудно услышать. Шёпот, который старается не выдать тайны прошлого, но и не может больше о них молчать.

— Он не всегда был таким, — Небо пытался понять его слова, и они даже не казались такими неясными и необычными, как его голос. — Он не успел дописать эту историю до того, как стал нелюдем. И, знаешь... — он замолчал. Тишина не успокаивала, а душила, заставляя слышать каждый шорох. От этого молчание казалось самым громким шумом в его жизни. — Знаешь, он и нелюдем с душой человека не всегда был.

Принц опустил чашку с чаем, посмотрел на книгу и взял её в свои изуродованные руки, которые были и правда очень похожи на страницы маленькой книжки.

Небо всё не мог понять, о чём говорил Принц. Ной не всегда был нелюдем, это он понял. Но что значило «не всегда был нелюдем с душой человека»? Он был человеком? Или как же?

Небо открыл рот, но почувствовал, что губы дрожат. Тишина победила. Она его задушила.

Принц всё понял.

— Он был нелюдем без души.

Принц открыл книгу. И, развязывая бесконечную повязку на глазах, начал читать.

Никто из былого

— Как же я ненавижу их всех, — шептал себе под нос мальчик, разглядывая потолок своей комнаты. — Ненавижу, — для большей уверенности произнес он, а губы его задрожали в улыбке. Он засмеялся. А после, быстро затих, развернулся на бок и заплакал.

Заплакал так, будто бы поссорился не только со всем миром, но и с самим собой. В общем-то, так и было.

Он закрыл лапами лицо, исцарапав его. Параллельно слезам потекла кровь, растворяясь в них. Но душевная боль перекрывала физическую, смешиваясь с ней в дикий коктейль отчаяния. Он плакал всё более удушающе для самого себя, царапал лапами лицо всё больше, а кровь текла не отставая от слёз. Он корил себя за слабость, корил всех за неуважение, непонимание и глупость. Он корил всех и всё. Весь мир был против него, потому что он отчаянно в это верил.

Он верил в это, так как не хотел осознавать, что он не нужен самым дорогим. Он верил в гниль всех, потому что не мог поверить, что гнилы те, от кого он ждал помощи. Он верил в то, что все уродливы, потому что не мог принять то, что уродлив лишь он сам. 

После того, как семью прокляли, все выдохнули, когда малыш родился нормальным. Да, дурацкие пятна на лице, но в общем и целом — здоровый, сильный ребенок. С магическими способностями. Мать любила его, пускай показывать на людях пока не хотела — вдруг проклятие возьмет своё позже? Надо быть готовыми ко всему.

Он рос добрым и хорошим человеком. Любил животных, всегда помогал слугам, если те несли слишком тяжелые вещи по коридору, хоть вряд ли сам смог их хотя бы поднять.

Маленький Лёд не знал, о чём иногда перешёптываются его родители. Тогда он подбегал к брату, легонько пинал его и убегал. Так, что Принц ухмылялся и гонялся за младшим, пока у обоих не начинали болеть ноги.
Болеть ноги... Он знал, всегда знал, что болящие ноги — полная ерунда в его случае. Он иногда беспокоился из-за того, как чешутся его руки, как они болят порою. Он задумывался, почему у него так ноют вены на пальцах. Но не обращал внимания, забывая об этом.

Он наблюдал за людьми, и родители, не видя ничего плохого, начали выпускать его. Однажды он даже бросился к другим крестьянским детям и подружился с ними. Они знали, что он из какой-то более богатой семьи, чем их, но и представить себе не могли, из какой именно.

Во дворце его обучали: он быстро научился писать и читать, быстро научился думать и анализировать. Он умел ездить верхом, и умел стрелять из лука, пускай брат и ворчал, что это оружие варварское — им пользуются только эльфы и охотники. Да, его брат, Принц, всегда был за мечи или другое мощное оружие. Однако Лёд с улыбкой отвечал, что мощность оружия зависит от рук, которые его держат.

На подобные реплики Принц фыркал и толкал брата в грязь на улице, где они обучались искусству владения оружием. Лёд смеялся и грозился братцу, что заморозит его нос.

Однако волшебную силу Льда тоже считали поначалу проклятием. Тем самым. Потому родители осторожничали.
Но его магия была даром. А то, что началось чуть позже, оказалось его компенсацией. Как любил считать сам Лёд...

В мире Сказок так заведено — если имя не подходит тебе, его меняют. Иначе какой в имени смысл?

Так случилось и с маленьким мальчиком по имени Лёд. Все надежды на его нормальное будущее разрушились, когда вены на пальцах начали болеть так, что он больше не мог держать в руках ни лук, ни меч, ни что-либо иное. Он искусывал губы, стараясь не кричать от боли. Его кровь словно застудили его собственными силами. Застудили, обратив в лёд.

Ладони, предплечья, пальцы — все части рук всё чаще немели. И мальчик начал постепенно понимать, что его привычной жизни осталось существовать совсем не долго.

И тогда он собрался с силами и начал писать. Руки ныли, а пальцы стирались в кровь от простого пера. Но он писал. Писал, глядя, как чернила перемешиваются с кровью, писал, чтобы оставить за собой след.

Ему было страшно, что вместе с руками пропадёт и он сам. Что за руками уйдут ноги. Тело. Душа.

И так проклятие его сожрёт.

Он писал, слыша, как застуженная кровь словно ломается в жилах. Льдинки в венах не таяли, они трескались. Но мальчик сидел в своей комнате на подушке, лежащей на его стуле — чтобы он мог доставать до стола, и писал.

Принц стоял в дверях, наблюдая за младшим братом. Он смотрел на его руки, видя, как они ломаются. Как ломается его брат. Как он перестает быть Льдом.

Ломался лёд в его жилах, ломался и мир в его душе.

Он слушал, как чиркает перо по бумаге, как Лёд тихо, медленно, размеренно дышит, боясь, что каждый вздох отнимает у него время. Он боялся, что из-за каждого ненужного движения руки всё ближе к тому, чтобы исчезнуть.

Он не был уверен, лучше позволить исчезнуть рукам, или всему себе.

«Роза чрезвычайно неразговорчива. Она часто закрывалась ото всех в себе, выпуская свои колючки, а мальчик просто улыбался, поливая цветок более тёплой водой, чтобы она не заболела.

У него действительно было очень доброе сердце. И он не был одинок. Совсем не был! Ведь при нём имелся целый сад. Прекрасный сад прекрасных цветов. Сколько их только не было: жёлтые, фиолетовые, оранжевые, из других стран — бесчисленное множество.

Он смеялся с ними, ловил бабочек в ладоши и отпускал их ввысь, смотрел на божьих коровок и просил, чтобы те принесли ему новый, прекрасный день».

Принц подошёл к брату, чтобы отправить его в постель. Уже было поздно. А родители боялись к нему заходить. Они боялись видеть то, как он увядал.

И тогда старший брат разглядел незнакомое ему слово «божьих». Лёд терпеливо объяснил, что вычитал о таких насекомых в книге, и однажды даже увидел.

Она тогда села ему на руку.

«Божьих»...

Уже тогда Принц понял, что ему не будут нравится вещи, связанные с этим словом.

— Уже иду, — бормотал Лёд ему в ответ. — Только допишу... Немного осталось...

Оставалось много.

«Порою шли дожди, но мальчишка и тогда всё своё время проводил в саду. Бегал среди луж, заслонял замерзшие цветы и растения, а сам мок под слезами небес, но ему нравилось! Только он очень грустил, что небу плохо. И настойчиво просил солнце снова показаться, кричал в пустоту, чтобы оно озарило чарующий сад и небо засмеялось вместе с ним.

А когда дождь заканчивался, мальчик с блеском в глазах и своим огромным, чистым детским восхищением, оглядывал душистую разноцветную природу после душа, бегал среди деревьев и распевал весёлые песни, радуясь вместе с Ромашкой, Подсолнухом и даже немного улыбающейся Розой».

Принц в такие вечера отбирал у него книжку и откладывал в сторону раскрытой, позволяя чернилам засохнуть. Лёд зевал. Старший давал младшему подзатыльник и велел идти спать, а после, удалялся к себе.

Лёд слушался. Он тушил свечу, ложился в постель и размышлял.

О том, почему он не может уснуть. О том, почему сейчас думает об этом, а не видит сны. О том, что он болен. О том, что он хуже, чем болен. О том, что его родители начинают бояться его. Того, что он хуже, чем болен. Того, что он проклят.

Он закрыл глаза. И позволил мыслям, страшным, грустным мыслям, его усыпить.

Он продолжал писать свою историю, пока живы были руки. Он писал, и даже зарисовывал определенные моменты. Он просто хотел рассказать эту историю. Он хотел её рассказать самому себе.

«Но к вечеру родители звали его обратно домой: он ведь принц, он не должен так много времени проводить на улице. Тогда они вручали ему книжки и учебники, веля читать.

Нет, не подумайте, мальчик очень любил читать! Только не скучные учебники, нет, он любил сказки и забавные истории, наполненные светом тёплого солнца. Любил, очень сильно. Он доставал книжки из большой библиотеки дворца и бежал в сад, и там, запинаясь и неправильно произнося некоторые звуки, читал вслух для своих друзей.

Он очень любил эту жизнь, любил изучать новые места в саду, но взрослые постоянно тянули его за рукав в тёмный дворец, где совсем не было видно прекрасного неба и противно пахло парфюмом мамы и служанок».

Лёд терял сознание за написанием своей маленькой книжки, в которой, как ему казалось, было очень много. Много не в смыслах, много не в посылах, много не в буквах. А там, где его кровь переплеталась с чернилами. Там, где на страницах оставались его слёзы. Там, где кусочками пазла из росписей с рисунками собиралась его жизнь.

«Часто он сбегал из своей комнаты ночью, обходил стражников, которые, засыпая на ходу, стояли у покоев короля и королевы, и проскальзывал через тёмные коридоры. Но стоило ему открыть дверь в сад — и всё словно светилось, ведь там жили светлячки, тысячи, тысячи маленьких живых фонариков. Он так радовался: ловил их, удивлённо шептал слова из сказок и отпускал в ночную тишь, улыбаясь луне».

Лёд выбрался в сад, скрываясь в ночи от наказов родителей оставаться дома. Он не был болен, он был проклят, и не ясно — смертельно или нет. Но смерть всё меньше волновала мальчика. Он выбегал в сад, лавировал среди цветов и растений, и находил портал, ведущий в маленький мир, который он любил называть своим вторым домом. И там, с тёплой улыбкой, отражающей его собственную, его встречал такой же принц, который бежал от самого себя.

Его звали Пламя.

Лёд заулыбался ярче, и Пламя раскинул руки для объятий. Лёд обнял его, чувствуя жар на своей коже. Пламя источал тепло, доверительное и нежное, и Лёд никогда не думал, что сможет обжечься.

Пламя Феникса потрепал его по волосам. Его зелёные глаза светились. Он был очень рад видеть тут своего друга.

Они часто встречались так — не говоря о том, что им нельзя. Не обсуждая то, что они из разных миров. Им было плевать.

Ведь друзей не выбирают. Как и семью.

Пламя был его семьей. Той, что не боялась видеть его проклятым. Той, что крепко держала его ладонь, заставляя боль в венах таять, обращаясь болезненной выдумкой.

Пламя взял тёплыми ладонями запястья Льда и перевернул их, разглядывая вены. Они заиндевели — кожа покрылась настоящим инеем. На лице Пламени скользнула боль.

— Тебе всё хуже, — он говорил тихо, но не хрипло, как Принц. Его голос излучал теплоту, заботу, нежность, свет. Никакого огня, пожирающего плоть. Никакого разрушения, затмевающего разум.

Лёд вывернул руки из цепких пальцев друга и опустил голову.

— Ничего, — ответил он, касаясь правой рукой левого запястья. Ему показалось, что он трогает промерзшую кору дерева зимой, и то она казалась живее. — Я почти дописал её.

Пламя смотрел на него тёплыми глазами, похожими на листву леса, на свежую траву, на стебли цветов. Он знал, что это необратимо. Знал, что проклятие, преследующее Льда, не под силам расплавить его пламени. Такое не исчезает просто так.

Он тяжело вздохнул и сел на пол. Они находились в маленьком заброшенном домике вдали от всего, и тут должно было бы быть холодно, если бы Пламя не разжёг печь. Да и просто рядом с ним становилось теплее.

Лёд закусил губу. Его взгляд опустел, стоило ему лишь задуматься о грядущем.

И тут Пламя не на шутку перепугался. Он схватил мальчишку за плечи и сильно затряс.

— Лёд! — слова горячим потоком грели сердце замерзающего недо-принца. — Лёд, не теряй себя. Никогда. Прошу, оставайся собой. Прошу! Не суди никогда по собственному имени. Ты не льдинка, если тебя называют ей. Как и я не разрушение, раз меня зовут Пламенем. Я свет. Свет, а ты — ты солнце. Плевать, если кто-то не называет тебя так, если посмеются, услышав моё сравнение. Выбравшись из собственной тьмы, ты сможешь стать светом для кого-то, заплутавшего точно так же однажды. Поверь мне, Лёд... — он почувствовал, как мальчик уткнулся носом в его плечо. Он погладил его по спине, слыша, как потрескивает огонь в печи. — Просто поверь.

— Я стараюсь, — Пламя почувствовал, что Лёд хочет заплакать, но держится. — Я правда пытаюсь, но у меня не получается.

— У тебя всё получается, Лёд, — он крепко обнял маленького принца, которому принцем стать не суждено. — Знаешь, это какое-то дурацкое имя... Тебе не подходит, — он замялся. — Вернее, подходит, но я не хочу, чтобы оно влияло на тебя. Но я нарекать тебя иначе не смею... Пожалуй, я подскажу Принцу парочку имен. А вместе с ним вы выберете,— он размышлял обо всех летописях, когда-либо записанных в его мире. — Я не забуду.

Лёд сжал одежду на спине Пламени в кулаках, боясь, что затопит его своим холодом. Но, нет. Пламя был ярче, больше, сильнее. А потому, он растопил ледяную глыбу. Не наоборот.

— Ты покажешь мне свою книгу? — в его голосе слышалась улыбка, пускай Лёд не видел его лица. Он тоже улыбнулся.

— Конечно. Я ведь пишу её для троих людей. Для себя, для Принца. И для тебя.

Пламя погладил его по голове.

— Не терпится увидеть, — он засмеялся. — А теперь отцепись от меня и давай-ка поиграем.

— Чур я дракон!

— Да без проблем. Это же Психотические Расстройства из вашего мира, да?

— Да, но я видел, что в некоторых, самых старых сказках, их зовут драконами...

— Некоторые из них бывают огненными? Ну вот и ещё одно доказательство того, что мы родственники, Льдинка.

Лёд ухмыльнулся, подтверждая его слова.

Никто из них не знал, о чём они шутят. 

«— Здравствуйте, Луна! Вы сегодня, как обычно, прекрасно выглядите!

— Спасибо, дитя, — улыбаясь, отвечала ему Луна. — Только в следующий раз не забудь накидку, а иначе простудишься.

И он часто кивал, заверяя, что не забудет одеться потеплей».

Лёд смотрел на листы, постепенно забывая, зачем он всё это пишет. Что вообще происходило, и почему он всё ещё жив.

Руки почти не слушались его. Но он старательно выводил буквы. Очень старательно. Менял руки — писал разными: то одной, то другой. Он исписал их в кровь, и было трудно поверить, что всё это — от одного-единственного пера, листов пергамента и чернил. Но его руки стали очень чувствительными, и с них начала облезать кожа. И это было поистине жуткое зрелище. От которого в ужас приходил даже Принц.

Он завязал себе повязку на глазах, и поклялся, что больше никогда её не снимет без надобности. Никогда. Потому что он не мог смотреть на то, что происходит с его братом. На то, как с его ладоней осыпается плоть.

В душах всех жителей дворца постепенно холодало. А особенно холодали души тех, кто чаще всего был вынужден видеть проклятого мальчишку. Его родители, брат, и он сам.

«Зимою мальчик накрывал Ромашку, Подсолнух и Розу теплыми колпаками, как тот принц, который жил на астероиде. «Маленький принц!» — вспомнил мальчик, хваля самого себя за хорошую память. «Ой, и правда. Мы немножко с ним похожи!».

И он говорил Розе: «Сладких снов, я буду тебя навещать», да уходил в тёплый замок, ведь зимой его ждали целые три месяца сидения дома — здоровье не позволяло принцу гулять в такой мороз.

И Роза очень грустила. Ромашка и Подсолнух пытались её приободрить, уверяя, что маленький мальчик скоро вернётся, но та не слушала, а её лепестки начинали опадать».

Лёд не знал точно, кто такие люди и откуда у него эта книга. «Маленький принц». Но он верил, что она из другого мира, из того, что даже дальше мира Пламени, дальше мира Мифов и Легенд, так далеко, что легко и быстро туда не добраться.
Он знал, а потому очень трепетно относился к книгам из иного мира. Их было не много, но они были. И в каждой царствовали свои чувства. Истории, рассказанные авторами на страницах — пережитые ими самими, и переживания читателей, листавших и дотрагивающихся кончиками пальцев до коричневых переплетов сохранялись в каждой прописанной букве.

И он старался хранить на страницах своей маленькой книжки свой собственный мир. И собственную душу. Он старался рассказать историю так, чтобы на ней отпечатались его чувства, которые он трепетно хранил при её написании.

«Однажды вечером, в канун праздника, мальчик очень сильно захотел поздравить Розу и все-все остальные цветы. Он аккуратно взял горящую свечу и поплёлся в сторону той заветной двери, выводящей его в иной мир.

Но вот, во тьме, до него донеслось шуршание голосов. Они принадлежали его учительнице и родителям. И мальчику стало так интересно, как же он учится, всё ли хорошо, или стоить немного больше стараться? Он ведь принц! Он совсем не хотел огорчать любимых маму и папу».

Лёд уснул за столом. Принц, раздраженно цокая языком, взял братца на руки и уложил в постель. Он не был тяжелым — в последнее время тот совсем плохо ел. Укрыв мальчишку пледом, он загасил свечу и вышел, закрыв дверь в его комнату.

Он чувствовал, как неотвратимое приближается. Ведь его родители приглашали различных целителей, магов, работающих по системе эльфийского лечения. Но ничего не помогало. Совершенно.

Старший брат чувствовал, что упускает что-то важное. Но не мог схватить уползающую мысль за хвост. Он не мог понять, что теряет. Но чувствовал, как песчинки в песочных часах осыпаются. Всё стремительнее и стремительнее.

В этих песочных часах сыпался уже даже не песок, а опадающая кожа его брата.

«— Простите, но врачи не знают, что это за болезнь. И помимо здоровья, у вашего мальчика что-то не так с головой... Он слишком часто проводит время в одиночестве.

'Это не так!' — думал мальчик. Пускай он и пропустил мимо ушей половину сказанного, но он ведь совсем не один. 'У меня же так много друзей'.

— Он же... Только ребёнок. У него развитое воображение!

— Ему скоро десять.

И родители глубоко вздохнули, так глубоко, что это было слышно прячущемуся мальчику за углом.

Тогда он уронил свечу и выпрыгнул, возмущённо нахмурившись.

— Она врунья. Врунья! Я дружу с цветами. Цветы — прекрасны! — заявлял он, сжав маленькие кулаки.

В этот момент король и королева позвали стражу, и те, затушив свечу, аккуратно держали машущего руками парня за плечи, уводя в свою комнату.

— С праздником, сынок... — тихо прошептала мама, грустно улыбаясь. — Прости нас. Завтра ты получишь свой подарок».

Он выронил перо, заляпав чернилами стол, но не книжку. Выдохнув, мальчик устало прикрыл глаза.

У него слезла кожа с пальцев, которыми он держал перо. Перехватив инструмент в левую руку, он, скрепя зубами, продолжил писать.

«Ему было невероятно обидно. Что папа и мама не любят его друзей. Он ведь так обожал их всех. И Розу, и Ромашку, даже немного вредного порою Подсолнуха, любил небо, звёзды, ночь, день, деревья, старый дуб... Он всех так сильно любил! Они всегда будут его друзьями — навечно.

Так думал мальчик, чья душа всё ещё оставалась совсем детской, но такой огромной, открытой и всепоглощающее доброй».

Лёд почувствовал пронимающую до глубины сердца боль в руках, и вздрогнул. Скоро всё закончится. Его время вышло. У него не оставалось больше ни минуты. У него не оставалось времени на то, чтобы дышать.

«А на утро, в день празднования, он открыл глаза и увидел завернутый подарок. Мальчик было вскочил с постели, потянувшись к нему, но к несчастью, не заметил вазы, что стояла рядышком, и задел её.

Звонкий стук: она разбилась, вода растеклась.

И Роза... Роза?

Мальчишка наклонился, дрожащими руками поднимая красивейший цветок. Он смотрел испуганными глазами на этот цветочный труп, такой прекрасный, но совершенно... Ледяной.

Она цвела. Цвела зимой».

Лёд услышал крик. Он обернулся на брата, который теперь выглядел немного забавно в этой чёрной повязке. Видеть всё и не видеть ничего... Это было так смешно и так больно.

Принц подбежал к нему. Он поднял свои ладони, но они бешено тряслись. Он не знал, что делать. Он видел, что творилось с руками брата, сквозь тьму повязки он всё видел, и она ему не сильно помогала. Но зато его наполненные болью глаза та всё же скрывала.

— Лёд, что ты творишь... Это не стоит того! Хватит! Ты... твои руки... ты делаешь себе больно. Хватит. Я тебе приказываю. Я наследник престола, и ты должен меня слушаться. Хватит.

Лёд устало улыбнулся ему.

— Нет, ну что ты... — он осторожно поправил кожу обратно на палец, убирая руку от листов, чтобы кровь не пачкала книжку. — Это стоит того. Это стоит всего...

Принц сжал кулаки, дрожа уже от злости, а не только безысходности. Он не знал, как ему поступать. Он не знал, как его спасти.

— С этим надо что-то делать. Я вызову врача. Ничего не трогай.

Лёд улыбнулся ему вслед. И снова взялся за перо.

«'Почему ты цветёшь, Роза? Сейчас ведь так холодно...' — безмолвно задавал вопросы он, сжимая в руках стебель, от которого аккуратно были отрублены шипы, чтобы принц не порезался.

'Меня согревало тепло твоей души', — предсмертно улыбаясь, ответила та. — 'Спасибо тебе, маленький мальчик, моя жизнь была наполнена яркими красками, а всё благодаря твоим прекрасным фантазиям'.

— Нет! — выкрикнул принц, чувствуя, как слёзы текут из его глаз. — Прошу, не умирай, Роза! Ты мой лучший друг.

Он услышал смех в своей голове, а потом, Роза замолчала. Навсегда...

Он уронил её, а внутри него самого что-то перевернулось. Светлую душу словно начинали наполнять тени, а в глазах перестали сиять звезды.

Раньше он видел в отражении не только себя, но и своих друзей, прекрасный сад, в котором так много волшебства, а теперь... он не видит, заглядывая туда, ничего.

Он открыл подарок, развернув упаковку. Это была книга.

'Как стать хорошим человеком', — гласило название».

Врачи долго не шли. Лёд писал быстрее. Сдирая кожу, плача от боли, но с улыбкой на лице.

Он ведь почти закончил.

«Он прочитал её. Прочёл без запинки, как надо читать такие книги принцам. Прочёл, а после, оставил на самой последней странице, вырвав её. Он сложил листик в бумажный самолётик. И вышел в сад.

Прекрасный сад озарял розовеющий закат. Снег лежал по всей поверхности земли, заходящее солнце пело грустную колыбельную.

Мальчик пустил самолетик из последней страницы. Страницы его жизни.

И посмотрел на то место, где раньше росла Роза.

Оно всё ещё прикрыто колпаком. А рядом — новый потихоньку вырастающий побег.

Душа маленького мальчика стала чёрной, как у всех взрослых. И он думал, что этот дурацкий проблеск надежды сейчас вот-вот умрёт...

Но маленький, ещё не рожденный цветок хранил в себе былую доброту мальчика.

Он отвернулся и захлопнул дверь.

Дверь в чудо. В чудесный мир грёз».

В комнату ворвались. Врач, который лечил всех жителей дворца, подбежал ко Льду, который, скрепя зубами, не просил его отойти. Он понимал, что это бесполезно. И сдался.

Пускай. Пусть. Он не закончил. Но это не конец. Он не умрёт. Он будет здесь. Со своей душой.

Он будет человеком. А не проклятым.

Развернувшись, Лёд протянул руки врачу, давая их осмотреть. По его щекам текли слёзы, но вовсе не удушающие, а слёзы, которые льются от боли, физической боли, которую маленький ребёнок терпеть уже просто не может. Но он не жаловался.

Слёзы просто были дождём, который сейчас проливался в саду в его выдуманном мире. В мире его души. Эти слёзы были болезненным напоминанием, что каждый человек слаб.

И что в каждом мире может начаться гроза. Разрушая на своем пути всё. Живое. И мёртвое.

Он лежал в постели и смотрел на перебинтованные руки, обработанные странной мазью. Лёд проснулся посреди ночи после того, как ему в вены ввели обезболивающее средство, и чувствуя себя восставшим из мёртвых, он глядел в потолок меж перебинтованных пальцев. Небо было тёмным, без луны, без звёзд. Оно отливало синевой умерших, никогда не существовавших миров.

Он посмотрел на книгу, скорбно лежащую на столе. Недописанную. Неоконченную. Бессмысленную. Бездушную.

И нахмурился. Он ударил руками о постель, закусив губу от резкой боли.

— Да ну это всё, — прошептал он, ударяя руками о матрас ещё раз. — Раз эти руки не могут создать ничего нужного, ничего поистине важного, то мне они не нужны. Ненавижу их. Забирай! — выкрикнул он в потолок, сам не зная, к кому обращается. Потолок не ответил ему, и он начал вслушиваться, не идёт ли кто проверить, не в предсмертном ли крике он сейчас заходится. Но все спали.

И тогда он ударил руками о матрас ещё раз и, резко перевернувшись, забрался под одеяло, еле шевеля пальцами.

— Не нужны.

Когда он проснулся, ладони больше не болели. Бинты порвались, а когти исцарапали всю постель и бока мальчишки.

Он в ужасе смотрел на новые лапы. Безмолвно, не крича, не издавая ни единого звука. Он повертел ими перед глазами. Попытался дотронуться до лица, но оцарапал себе нос.

Он сидел около пятнадцати минут, просто глядя на новые конечности.

В итоге, он встал с кровати, подошёл к книжке и перевернул её, открыв на последней странице, еще пустующей. Он хотел было прикоснуться к ней, но сам не заметил, как резкий порыв гнева оставил в бумаге несколько тонких порезов, будто бы по ней прошлась лапа медведя. Он скинул книжку на пол, отскакивая назад и падая. Ушиб себе спину, и начал яростно царапать когтями пол, в ужасе уставившись в стену.

На его пугающий скулёж и скрежет когтей прибежал Принц, спящий в соседней комнате. Он застыл в дверях, и два брата встретились друг с другом взглядами.

«Ты должен закончить её», — мысленно говорил ему новоиспеченный нелюдь.

Старший брат боялся сделать шаг. Но сделал его.

И ещё один. Будто подходил к дикому животному.

— Всё хорошо, — только и прошептал он, понимая, что его тихому голосу не верят даже его собственные уши. — Я здесь.

Лёд закрыл лицо лапами, чувствуя, как царапает его. Он всё ещё не мог понять, что ему с этим делать. И не спит ли он. И не умер ли ещё.

Принц подошёл ближе.

Лёд перестал быть Льдом.

Застывший в жилах снег растаял, уступив место теплоте. Но вот внешняя оболочка изменилась. В противоположность этому, не изменился цвет глаз нелюдя. Но за ними мир, наполненный некогда цветами и жизнью, полностью перевернулся, затмевая всё туманом хаоса и отчуждения. Затмевая там всё дымом поражения и запахом сломанных душ.

Прошло время. Казалось, все начали привыкать к новому образу Льда. К образу Нищего. Странного, уродливого для всех существа, продолжающего, тем не менее, улыбаться и помогать слабым.

Он всё чаще сбегал из дворца, а родители называли его уродцем. Всё чаще сбегал к простому народу и Пламени. Пламени, который был единственным его другом. К тому, кто всё ещё был для него светом.

Они вместе выбирались иногда из заброшенного дома и прогуливались по улицам. Пламя показал ему своего брата — немного младше самого Нищего, но вполне интересного и добропорядочного ребёнка. И способности у него были интересные.
Дождь же была совсем малюткой. Она не отходила от родителей Пламени, пряталась от чужих глаз.

Нищий обрёл кличку Ной. Пламя нашептал Принцу на их редких встречах о том, какое бы имя могло подойти маленькому нелюдю, чтобы не обижать его. Ной. Он не объяснил, почему, просто сказал, что это очень говорящее имя. Принц ему поверил. И Ной действительно обрадовался сокращению от «Нищего». Не то чтобы его оскорбляло его имя. Он просто его стеснялся.

Ной вроде как смирился со своими лапами. Он научился делать определённые вещи, пока что несложные — держать в руках меч, оборудованный специально под его лапу, научился их скрывать под плащом или иногда магией, научился держать лапами кружки — с вилками и ложками дело оказалось хуже.

Однажды, идя по городу, Принц решил выбраться вместе с братцем — вернее, он не хотел отпускать того в одиночестве снова шляться среди простолюдинов, а остановить Ноя никак не получалось. Тогда он сам оделся в лохмотья и пошёл за ним.

Они гуляли возле лесов и меж городов, смотрели за необычными животными и существами, а Ной, указывая страшной лапой на разные вещи и растения, называл их имена. Принц запоминал. Не хотелось ему казаться глупее младшего брата.

«Конечно, я знаю, что это такое», — заученная фраза.

Ной всегда улыбался в ответ.

Он помогал животным и никогда не мог устоять против них. И, разумеется, однажды вновь притормозил, услышав жалобное мяуканье под мостом, соединяющим два берега реки. Принц навострил слух, быстро топая за проворным, даже с такими лапищами, братцем.

Он нагнал его, когда тот, растерянно и безумно печально смотрел на мокрого, дрожащего котёнка. Ной то протягивал лапы, то снова робко убирал их, боясь поранить малыша.

Принц выдохнул. Он пролез под мост, аккуратно схватил котёнка и прижал к груди, снимая плащ и укутывая в него животное. Он показал маленькое сокровище счастливому брату:

— Вот тебе и дружок нашёлся. Что может быть лучше облезлого котяры? Пошли, накормишь его дома. Я помогу донести.

Ной быстро закивал, ничего не говоря. Всю дорогу назад он пытался разглядеть котёнка, говорил с ним, а взгляд его светился добротой. Принц давно не видел его таким счастливым.

Только когда они пришли домой и помыли животное, накормив его и укутав в тёплый плед, то заметили, насколько он был похож на самого Ноя. Две передние лапки были коричневыми, как лапы нелюдя, чёрное тельце, как темные волосы Ноя, и бирюзовые глаза, не выражающие никакого вселенского зла или грязных помыслов.

Ной, восхищенно наблюдая за засыпающим котёнком, улыбался, размышляя, как ему стоит побыстрее научиться прикасаться к другим, не причиняя им боли.

Этим он занимался очень старательно и упрямо в будущем.

Но всё становилось хуже. Года шли, менялись обстоятельства, времена, звёзды умирали и воскресали на небе.

Сердце Ноя начало облезать так же, как и его руки перед тем, как он обрёл страшные лапищи. Он становился холодным и злым. Никто во дворце не узнавал вечно доброго и улыбающегося мальчика.
Особенно сам Принц.

— Да что с тобой? — не выдержал он, повышая на младшего брата голос. — Я переживаю за тебя. Что случилось?

Ной огрызнулся, отвлекаясь от чтения книжки.

— Ну конечно, откуда тебе знать об этом. Ты никогда не интересуешься тем, что нужно твоему брату-придурку, уроду в красивых апартаментах. Какая разница? Тебе плевать.

Принц смотрел на него, пытаясь вспомнить, каким он был раньше. В последнее время он чаще сидел в комнате, никуда не выходил.

— Мне не плевать. Я знаю о том, что ты всё ещё посещаешь мир Летописей. Это запрещено, ты понимаешь? Они наши враги. Тебя используют.

Ной отложил книгу и яростно, глазами, полными ненависти, посмотрел на него.

— Да неужели? А то я не знаю. Спасибо за известие, Ваше Высочество, только вот эту войну затеял наш папаша. Чёртов кретин! Он сумасшедший, понимаешь? — Ной криво улыбнулся, покрутив когтем у виска. — Сумасшедший! Ты что, весь в отца? Ах да, ну конечно. Ты же самый лучший в этой семье...

Принц взорвался, покраснев от злости.

— Ты ведёшь себя, как избалованный ребёнок.

— А как же. Мне же в детстве столько любви родителей досталось.

Принц зарделся ещё сильнее.

— Послушай, — он запинался, сам раздражаясь этому. — Наши... родители не виноваты ни в чём. Это всё я. Я виноват, и... они любят тебя, просто им было страшно. Они...

Ной перебил его, огрызнувшись:

— Это он его убил. Он! Наш папаша. Он убил Пламя. Ты это понимаешь?! Я пытался помогать его брату и сестре, пытался, но... я не могу смотреть на этого мальчишку. Он так похож... похож на него... да и портал перекрыли. Я ничего не могу больше. И во всем виновата жадность нашего отца. Во всём! Зачем надо было убивать его, и его семью? Зачем?!

Принц опешил, пытаясь найти слова, чтобы ответить. Тишина была напрягающей. Надо было что-то сказать.

— Так ты... ты правда так заботишься о них... и знаешь, где они?

— Даже если и так, тебе не скажу. И даже если бы сказал, ты не посмел бы передать это нашему праведному королю: то есть отцу. Потому что иначе я бы тебя этими самыми когтями прикончил, — он показал ему лапы, серьёзно хмурясь, но, при этом, давя из себя кривоватую улыбочку. Это делало зрелище ещё более жутким. Его улыбка была больше похожа на нервный тик.

— Хорошо. Ладно. Послушай, отец делает это не только ради земель. Он...

— А ради чего тогда, Принц? Ради чего? — в его голосе скользнула такая боль, что Принц ощутил её удар на себе. Голос младшего брата задрожал. Он еле глотал слёзы. — Он убил его... убил... почему... я... я ненавижу его. Я сбегу отсюда, — бросил он, вскакивая с кровати. — И ты меня не остановишь. Я буду жить среди бедняков, среди... нищих. Да, такова моя судьба. Нищий должен быть среди своих! — он нервно засмеялся, от чего у Принца побежали мурашки по коже.

Он слышал, как брат задыхается. Теперь он дышал не так, как тогда — не будто бы от каждого вздоха зависит его жизнь. Он дышал так, будто бы хотел, чтобы вздохи поскорее закончились. Чтобы лимит на воздух скорее для него оборвался. Он хотел исчезнуть сейчас. Хотел умереть.

Принц слышал это. Слышал по тому, как он задыхался.

— Не плачь. Пожалуйста.

— Я не плачу. Я давно не плачу. Чудовища не умеют плакать, — смех мешался с горечью в дикое сочетание мелодий разных тонов, как когда-то мешались чернила с его кровью в так и не дописанной книжке.

— Ты не чудовище, — Принц вздохнул. — Это ты сам себя им считаешь.

— Тем более чудовище, — Ной улыбнулся. — Больное на голову чудище. Монстр. Я монстр! — он полоснул небольшое кресло лапой, распотрошив его рукоять. — Монстр, семья которого мстит ему за его существование. Это я виноват в его смерти. Если бы я только мог остановить отца... если бы мог...

Он беззвучно заплакал и упал на пол, ударившись коленями. Принц, осторожно подходя к нему, вздрогнул, когда Ной взмахнул в его сторону страшной лапой. Он посмотрел на него с опущенной головой, и сквозь лохмы растрёпанных, нерасчёсанных и спутанных чёрных волос на него смотрел ярко-бирюзовый глаз, искрящийся ненавистью и желчью. Он одним этим взглядом приказывал одно: «уходи».

Проваливай, скройся, исчезни. Не трогай меня. Пошёл вон.

Этот взгляд можно было перевести по разному, но значение никак не менялось.

Принц послушно развернулся, понимая, что с этим чудовищем ему не справиться. Оно откуда-то вылезло, как-то захватило его брата, как-то выскребло его душу себе... Он боялся, что история повторяется. Что теперь проклятие заберёт не только его руки.

Выходя, он остановился в дверях, в которых так часто стоял, когда облезала кожа с рук младшего братца, а он продолжал писать свою книгу за столом. Он обернулся и приоткрыл рот, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы:

— Ты мне дорог. Не потеряй себя. Не вини всех. И отца тоже, — он закрыл рот и сглотнул, ожидая ответа.

— Да пошёл ты.

Принц кивнул, мол, ясно. Он вышел в коридор и закрыл дверь — не хлопнув ей, пускай очень хотелось, а медленно, аккуратно, почти без единого шороха, закрыл её — так, чтобы побесить Ноя. Да и сил от обиды заметно поубавилось после того, как душащая ярость дала ему понять, в каком состоянии находился его брат.

Он закрыл глаза, не позволяя себе опереться спиной на дверь в комнату брата. Он сделал шаг, отошёл от двери и направился прямиком в свою комнату. Но остановился на полпути и свернул в приемную, где, судя по доносившимся голосам, приветствовали новых слуг.

Он прошёл вперед, открыл двери в зал и увидел стоящую напротив одного из главных слуг женщину, которая держала за плечи маленькую девчушку. Серебряные волосы и переливающиеся в свете глаза разного цвета.

Он сглотнул, прошёл мимо, специально толкнув девушку в плечо. Просто захотелось — так много злости накопилось.

Она ойкнула и недовольно фыркнула, но когда признала в нём наследника — не так быстро, поскольку тот не был в парадной одежде, она тихо извинилась. Но прикосновение, ощутив это прикосновение, он почувствовал, как на его языке появляется отравляющий вкус печали, отчаяния и скорби. Он был похож на пепел, разжёванный самой смертью.

Он обернулся на девушку, которая ему вслед не посмела посмотреть. На секунду, ему показалось, что она была воплощением всего того, что ощущал его брат сейчас — скорбь, боль, отчаяние, немая злость.

Он вышел из зала, решив, что с новой слугой познакомится потом.

В своей комнате юный нелюдь смотрел на недописанную книжку, валяющуюся на столе возле окна. За все прошедшие три года он ни разу не дотронулся до неё. Да и дотрагиваться не хотелось.

Он прошёл к окну и посмотрел на закат. Стелясь над затихающей долиной, он переливался в своём великолепии, так напоминая рассвет. Закат и рассвет — столь похожие, но столь разные. Особенно, когда на глазах у тебя пелена слёз.

Он вытер их мощной лапой и невольно вспомнил младшего брата своего лучшего друга, которого он так любил. Не брата, а самого друга, конечно.

Его звали Рассветом. Ему подходило это имя, пускай он мало внимания обращал на то, что и кто был вокруг Пламени, ослепленный светом его самого.

— Пламя, — он выдохнул это имя, будто бы назвав его, он мог тут же потерять свою жизнь. — Прости меня, — он опустил голову, не в силах больше смотреть на заходящее солнце. Невольно вспомнился день, когда они, на рассвете, хоронили некогда живой и самый яркий свет, который Ною доводилось видеть. Как ему трудно было делать скорбное выражение лица простого прохожего, когда в душе умирали все некогда выращенные ими вместе цветы, и как трудно ему было подбадривать и лечить Рассвет, который был так похож на самого Пламя.

Но он должен был делать это. Ради него. Ведь Пламя любил своего брата.
Так, как не любил его Принц. «Принцу плевать», — думал Ной, протягивая руку к засыпающему солнцу и ловя его. «Всем плевать».

Он схватил солнце, и оно скрылось за горизонтом, оставляя небо медленно темнеть в сумерках.

Остался один и сам Ной.

Остался один, не успев ухватить собственный свет, он остался, не способный больше кому-либо светить.

— Прости.