Там, где началась трагедия

Кобейн из нынешнего

Мастер смотрел на нас своими внимательными, и с тем же скучающими карими глазами. Его татуировки в виде рогов оленя смотрелись устрашающе и явно привлекали к себе не меньше внимания, чем мой шрам.
Но я старался не заострять на них внимания. Из дружеской солидарности. Я-то знаю, каково это — когда на тебя пялятся.
Глаза бы вырвал.
«Что ты за чушь несёшь», — фыркнул голос в мозгу. Что же, собственная совесть начинала мне надоедать. Если бы возможно было убить и закопать поглубже данный аморфный субъект, я бы непременно сделал это прямо сейчас.
Голос в голове усмехнулся.
— Мы пришли за товаром, — тихо проговорил Нил. Парень посмотрел на него без особых эмоций и я подумал, что сейчас хозяин магазина-мастерской переспросит. Но он этого не сделал. Наклонив голову чуть назад и убирая затачиваемое им до этих пор лезвие в сторону, он ответил:
— Несомненно, не за моей смертью же, — саркастично изрек тот, и я испытал лёгкое раздражение и с тем же — симпатию. Но ты-то у меня договоришься, чудила.
Нил, кажется, никакого внимания на замечания не обратил. Он отвёл свои пустынные белые глаза в сторону, рассматривая выставленное оружие. Различные мечи, катаны и холодные орудия с одной стороны, автоматы и пистолеты — с другой. За прозрачным прилавком находились ножи.
— Зеркало, нам необходимо зеркало. Вы — сын Пепла, я знаю это. Знаю.
Я слышал, как хрипловатый голос Нила дрожит от нетерпения. Я посмотрел на него и положил руку на хрупкое плечо.
Когда он им дёрнул, плечо оказалось не таким хрупким. Я поморщился от боли, разминая будто бы вывихнутое запястье.
— Ты просто воплощение зла, — он не обратил внимания на мои слова, но мне показалось, будто его губы поднялись в еле заметной, секундной улыбке. Но он всё ещё выглядел несчастным и замученным. — Успокойся, — чуть потише сказал я то, что хотел сделать ещё при опасном соприкосновении моей руки с плечом Нила.
Мастер наблюдал за нами уже не со скукой, а едва просыпающимся интересом. Он привстал, рассматривая меч на поясе моего определенно спятившего попутчика.
Его взгляд анализировал каждую деталь, каждую чёрточку этого клинка. Я знал этот взгляд, я его... помнил. Взгляд специалиста.
Мастер медленно кивнул.
— Да, этот... Пепел, как вы его называете, это мой отец.
Он аккуратно перегнулся через прилавок, локтем упираясь в твёрдое стекло. Его волосы были растрёпанными и непослушными, и даже резинка и хвостик от этого не спасали. Почему-то мне показалось, что Нила может это раздражать, но...
Он не смотрел на мастера с неприязнью. Вернее — он вообще на всех смотрел с неприязнью. И мастер чем-либо особенным не отличался для него, кроме того, что это был, судя по его словам, единственный человек, который мог помочь ему в его шизофренических идеях.
Я же уставился на мастера пристально.
Значит, он либо решил подыгрывать сбредневшему мальчишке, либо я не зря вытащил Нила из психушки.
— А у тебя, то есть, у вас, — небрежно поправился он. — Неплохой клинок.
Нил, кажется, застыл. Он отвёл взгляд, избегая смотреть на мастера и меч, как люди обычно делают, когда хвалят их вещь. Его кулаки сжались и я готов был поклясться, что синевато-бледный малец стал ещё более белым.
Однако, он взял себя в руки и стремительно, широкими шагами — будто бы специально, что смотрелось забавно с его небольшим ростом, проделал путь от двери к стойке мастера и посмотрел на него неуверенно и рассерженно — может быть, смущенно, а потом снова отвернул голову.
Ребёнок. Лишенный детства и возможности быть ребенком.
Он произнес:
— Зеркало. Пожалуйста. Мы заплатим, выполним любое твоё, ваше, условие, — его губы не тронула ухмылка, но я ощутил собственное удовлетворение, будто бы мастера подколол я сам.
Мастер поднёс руку к носу и задумчиво его потёр.
— Из Сказок, значит. Плохо вам придется, ребята, — он посмотрел на меня. — Вы зеркальники?
— Нет! — Нил выпалил это так, что затряслись прилавки с оружием. Его уши покраснели, а брови нахмурились в ярости. Настоящей ярости. — Нет, — постарался более спокойно повторить он, но дрогнувший голос его выдал.
— Какие ещё зеркальники, — пробормотал я, надеясь, что они не услышат. Но зачастую эта надежда не оправдывается — эти люди слышат тебя именно в тот момент, когда ты этого от всей души не хотел бы.
Нил разочарованно и взбешенно застонал, закатывая глаза. Мастер же еле заметно ухмыльнулся, но по его губам это было едва ли понятно.
— Он что, прикалывается? — мастер посмотрел на Нила как на человека, который привёл в гости своего туповатого брата, страдающего слабоумием. Нил раздражённо потирал глаза, уже опустив голову.
— Нет. Память потерял, — пояснил тот, кидая на меня яростный взгляд после небольшого массажа собственного лица. Я отвернулся, чувствуя, как в жилах начинает кипеть злость.
— Потерял память? С чего бы это ему... Впрочем, если он вас вдвоем один перемещал, — мастер серьёзно задумался. — Да, тяжелый случай. Вам, значит, нужно одно зеркало на двоих, но при этом вы не зеркальники? — он выгнул свою рассечённую бровь.
Нил попытался улыбнуться, показывая, что ему уже всё равно. Вышло скверно. И жутко.
— Нет, было бы здорово приобрести два разных зеркала, но не думаю, что у нас достаточно времени для этого. Кроме того, человек, который был бы моим зеркальником... он... он мёртв. И я не хочу больше связывать себя душевными связями с другими существами, — тихо и быстро выпалил он, будто бы задумчиво разглядывая ножи. Я, наблюдая за ним искоса, сжал зубы до боли.
— Вы мне, чёрт подери, объясните, кто такие зеркальники или нет? Это всё какой-то дебильный розыгрыш или мой собственный наркотический трип?
Мастер посмотрел на Нила, но тот явно не собирался отвечать. Он почесал почти гладковыбритый подбородок и задумчиво изрек:
— Зеркальники, это две живых души, связанные друг с другом проклятием зеркал. Это своеобразная плата за функцию портала, которую предоставляет вам зеркало. Ты получаешь возможность мгновенно перемещаться, но взамен привязываешься любыми из возможных духовных связей к человеку, которого выберет само зеркало.
Я нахмурил лоб, пытаясь осознать информацию. Знакомо, знакомо, знакомо, до боли... Мне в голову пришло сравнению с любовью, но почему-то я тут же откинул подобное: я знал, что связь между зеркальниками это вовсе не любовь в том понимании, в котором все это слово воспринимали. Знал, и всё. И это будило во мне страх.
Почему я знаю эти вещи?
Кто я, чёрт побери?
И я посмотрел на Нила. Он упорно разглядывал ножи.
— Дайте этот, — кивнул он, показывая на ножик с блестящей синей отделкой рукоятки, ручка которой была наполовину из дерева, наполовину из окрашенного металла.
Я не стал спрашивать, зачем ему нож. Нил просто вытащил деньги и заплатил.
Мастер убрал их в кассу, после упаковав нож в простенькие ножны из ткани, которые обычно используют для карманных ножиков.
— Так значит, одно зеркало. Ты прав, — решив более не церемониться, сказал мастер. — Одно зеркало я сделаю быстрее, однако я не могу взять с вас за это деньги.
Я молча ждал, что он скажет далее. Не деньги — так какова иная плата?
Нил тоже молчал.
— Но мне, — он посмотрел на календарь, которым красным была отмечена дата в конце месяца. — Жутко всё это надоело, — тихо произнес он и устало рухнул на сидение за прилавком. — Вы просто не представляете, каково быть на стыке двух миров. Я бы сказал, даже трех, учитывая вечные разногласия Сказок и Летописей.
Как же это злило. Почему я до сих пор здесь? Это всё чушь. Бред собачий. Они сошли с ума. Или издеваются. Кто-то решил меня разыграть. Чёрт.
— Мне надоело, что я не могу избавиться от вашего мира, надоело, что не могу и выйти из собственного. Это невыносимо, — он обречённо хмыкнул.
Я вглядывался в мастера, отдаленно видя в нём своё отражение. Зеркала — вот они, эти проклятые зеркала. В отражениях других людей. Страдающих, как и ты. Не понимающих, как и ты. Потерянных, как и ты. Вот они — настоящие зеркала из чужих душ.
Нил внимательно изучал календарь. В его глазах мелькало что-то дикое, отчаянное и пустое одновременно — и я понял, почему. Дата, обведенная красной ручкой, вовсе не была ручкой.
Кровь. Пятна спускались и чуть ниже по календарю, и каждая страница была запачкана человеческой кровью.
Мастер заметил наши взгляды и снова хмыкнул, закрывая глаза и откидывая голову назад. Он сглотнул.
— Заберите меня с собой и получите свои зеркала. Одним сразу двоих не переместите — но по очереди вполне возможно. Если силёнок хватит, — добавил он, не открывая глаз.
Нил взъерошился:
— Ему хватит. Хватит.
Мы снова молчали. Спустя минуты две, мастер, наконец, открыл один глаз и устало, лениво, насмешливо прибавил:
— Но ещё мне нужны будут ингредиенты. Сами их доставайте, я попытаюсь, конечно, рассказать, где именно, но сам туда не попрусь.
Я почувствовал, как напрягаются мои мышцы. Нил, кажется, тоже был насторожен, но он, видимо, очень хотел вернуться в свой выдуманный мир, а потом спросил:
— Отлично, и какие же...
— Заткнись.
Он обернулся и удивленно уставился на меня. Удивлением сменилось злостью. Нил сжал кулаки, делая шаг вперёд ко мне.
— Чт...
— Закрой свой рот. Вы оба закройте, — я угрожающе посмотрел на мастера. — Вы оба психи, либо же плохие актёры. Я не верю во весь этот бред и ухожу.
Прежде чем Нил снова открыл рот, я вскинул руку,
— Полегче, синевласый, — он нахмурился ещё сильнее. — Но я думал, ты покажешь мне что-то, что докажет твою правоту. То, что ты не псих. Не сумасшедший, понимаешь? Но пока что я вижу только ещё одного поехавшего, и мне это совсем не нравится. Спасибо, было весело, но я сваливаю.
Отвернувшись, я направился к двери. Конечно, я был уверен, что Нил попытается меня остановить, но то, что произошло далее, показалось мне просто смехотворным.
«Ты ошибаешься».
Я остановил сам себя. Какого чёрта я это сделал? Почему я решил, что имею право противоречить самому себе, с какого перепугу я решил, будто всё происходящее вообще имеет смысл?
«Остановись и посмотри ему в глаза».
Я обернулся. Глаза Нила были слегка влажными. Его губы тряслись, как и руки, которые он то сжимал в кулаки, то разжимал, а синяки под глазами будто бы стали ещё темнее. Да нет же — это он побледнел. Ноги Нила подкосились и он упал, закрывая лицо руками.
Я слышал, как он задыхается. Он не плакал — просто дрожал всем телом, закрывая ладонями лицо. Мастер смотрел на него печальными глазами. Он встал из-за прилавка, подошёл к нему и присел рядом.
— Эй, мелкий, ну ты чего, — неловко шептал тот, аккуратно прикрывая ладонями плечи мальчика. Он продолжал дрожать, не в силах даже оттолкнуть незнакомого человека. Да и хотел ли он?
— Я хочу умереть... просто умереть... пойти за ним... умереть... — его шепот был таким тихим и неровным, что трудно было распознать слова, и их смысл был ясен только из-за бесконечного повторения одних и тех же звуков. Мастер аккуратно прижал мальчишку к себе, положив подбородок на его голову.
— Ну, малой, малой.
Он хотел, наверное, что-то сказать, но не знал, что.
И я. Просто стоял и смотрел на это. Стоял и смотрел.
Да что не так с этим парнем? Что с ним не так?
Что не так со мной? Что не так со всем этим миром?
— Нил, — выдавил из себя силой я и почувствовал, как сильно пересохло в горле. — Я... извини меня, — это было единственное, на что хватило фантазии. Вдохновения говорить что-то ещё не было и в помине.
Мастер не смотрел на меня и только удерживал в руках дрожащего посетителя, который, казалось, готов был распасться на части, как кукла с оборванными нитками, прямо сейчас и прямо тут. Он так сильно дрожал, так сильно ослаб — и слабость эта ощущалась даже в воздухе, которым я дышал. И я вдыхал его отчаяние.
Я устало облокотился на стену, пряча руки в карманах куртки. Моё плечо задело кровавый календарь, висящий на стене, и он упал мне под ноги. Я оперся спиной и медленно спустился вниз, садясь на пол и глядя на свои ботинки.
Нил продолжал дрожать, воздух продолжал душить.
Чёрт бы побрал этот мир. Чёрт бы побрал меня.

Никто из нынешнего

Мастер уступил своё потрепанное кресло на складе, где хранил остальное оружие, Нилу, и тот сидел, грея ледяные руки о горячую чашку какао — у мастера был и чайник, и всё прочее необходимое для перекуса.
Нил каждую секунду хотел разбить эту чертову чашку и закричать, но держался. Напиток был вкусным — до этого ему не приходилось пробовать подобное. Наверняка он есть только в тёплых сказках, восточных — то есть ближе к мифам.
Сам мастер сидел на стуле напротив, а Кобейн так и продолжал валяться возле двери, опираясь на стену и пустым взглядом пялясь в окровавленный календарь.
«Вот и вся моя жизнь такая. Календарь — и кровь течёт».
Он не знал, почему подумал так. Просто чувствовал. Во снах всплывали образы и кровавые отпечатки, какие-то крики, кинжалы, битвы, пожары.
Но ничего собранного, понятного. Только боль, не имеющая формы и лица.
Мастер свистнул, выводя Кобейна из транса. Тот поднял голову, и, избегая смотреть на Нила — что было взаимно, прошёл через прилавок с ножами внутрь здания — на склад.
— Остался-то ведь. Значит, не просто так. Значит, паренек-то этот тебе кто-то, а не просто псих сбежавший из камеры строгого заключения, — он говорил негромко, уже не так лениво, но сбалансировано и с тем же слегка небрежно.
Кобейн мотнул головой, как недовольный пёс, отгоняющий муху, и его волосы взъерошились, что сделало юношу похожим на ежа.
— Он же чуть не помер тут. Хреново бы выглядело: выкрал из психушки больного, а он со мной коньки и откинул. Прекрасный расклад.
Мастер саркастически приподнял брови, глядя на Кобейна потусторонним взглядом.
— Ну-ну.
Молчание.
— Так может ты захочешь попробовать выслушать хоть какие-то объяснения тому бреду, по твоему мнению, который здесь творится? — наконец осведомился хозяин лавки, припоминая свой служебный долг. К нему часто заходили потерянные люди, столкнувшиеся с иными мирами, и существа этих иных миров, которые набредали на людей. Потому он был не только мастером и торговцем оружием — он был информатором.
Скромным, без тайн и следствий. Просто мог посвятить в суть дела. Что его, вероятно, конкретно достало.
Кобейн, нехотя, кивнул, издав фыркающий звук старого паровоза, и сел прямо на пол, безразлично глядя в сторону и расковыривая пальцами в штанах на коленке дырку.
Мастер посмотрел на Нила, который, безжизненно наблюдая за пустотой, потягивал какао, потом — на Кобейна, угрюмо ковыряющего свою коленку, подумал с усталостью: «подростки», одернув себя тем, что он сам-то не так далеко ушёл, и все это про себя, но всё же, начал:
— Этот мир, в котором вы находитесь сейчас, и мир Сказок, откуда вы явились оба, — подчеркнул он последнее слово. — Связаны. Зачастую жители Сказок существуют и в этом мире. Не совсем они — их проекция. Их тень, двойник, но всё же — чувствующий и осознающий.
Он прочистил горло, откашлялся.
— В этом мире люди придумывают сказки. Придумывают истории, которые записывают в книжках. Но дело в том, что никто не знает, действительно ли создают эти сказки люди — и оттуда появляются миры Сказок, или же наоборот — мир Сказок существует сам по себе, и люди, неосознанно, ловят эти импульсы и в своих трактовках записывают то, что они чувствуют. Они могут наткнуться, таким образом, гуляя по улице, на проекцию тебя, Нил, и задуматься над идеей для очередного магического мира. На подсознательном уровне.
Нил перестал смотреть в пустоту и перевел взор на мастера, медленно отпивая ещё какао.
— Поэтому, в сущности, если житель мира Сказок умер там, он способен прожить ещё одну жизнь здесь. Это будет не совсем та же личность — другие воспоминания, другие навыки. Но предрасположенности, характер, внешность — всё остается изначальным, оригинальным. Это сомнительно продолжение жизни для таких, как вы — словно быть призраком. Поэтому многие люди чувствуют себя такими... ненужными. Непонятыми, выброшенными, убитыми. Потому что они просто немного не из этого мира, — мастер слабо ухмыльнулся. — В прямом смысле.
Кобейн еле заметно вздрогнул, перестав ковырять пальцем дыру. Он смотрел на ноги Нила, потом — мастера, лишь бы не смотреть в их лица.
Именно так Кобейн себя и чувствовал. Чувствовал себя... не тем.
— У таких проекций есть собственные семьи, иногда полностью отличающиеся по статусу и должностям. Иногда судьбы людей из Сказок, что существуют здесь, точнее их проекций, весьма отличаются из-за этого.
Нил едва слышно подал голос. Сипло и устало:
— Да. Мой отец тут вышел богачом и не продал меня в бордель. Он меня тут просто в психушку спихнул, — он нервно улыбнулся.
Кобейн поморщился.
Мастер кивнул, задумчиво разглядывая свои руки.
— Да, примерно так всё и получается. И когда люди из Сказок, настоящие — оригиналы, так скажем, попадают в наш мир... что ж, они вселяются в тела своих проекций, полностью занимая их разум и контролируя все их действия. В сущности, контролируя сами себя.
Нил допил своё какао и поставил кружку на пол возле ног.
— И это плавно подводит нас к тому, что, к сожалению или счастью, перенесясь в тела своих проекций, вы теряете способность к каким-либо прежним магическим навыкам. В этом мире магия куда слабее — она не используется в качестве орудия, подобно физической силе. Она здесь скорее как поток энергии, контроль вселенских вибраций, нечто подобное, — мастер словно провел пальцами в воздухе по невидимым струнам лиры. — Так что мне нужны ингредиенты, о которых я уже говорил. Всё просто — любое качественное зеркало на ваш вкус, желательно всё же имеющее функции магического артефакта, а не просто косметического зеркальца, и пыль.
— Пыль? — переспросил Кобейн, истерически ухмыляясь. Его всё это забавляло и ужасало. Он чувствовал себя так, будто сходит с ума от того, что начинает верить бредням двух поехавших психопатов.
— Да, пыль. Бывает у разных видов существ хранится. Это не пыльца, а именно отшелушенная кожа магических всяких ребят. Фейри, например — обычно такая пыль опадает с фей.
— Пыль? — голос Нила пронзил вновь воцарившуюся тишину отчаянным трепетом. Он устал, не видел смысла идти дальше и едва заставлял себя вдыхать воздух в легкие. Едва поводил головой. Едва шевелил тощими пальцами.
Мастер кивнул.
— Всё остальное у меня есть.
Он откинулся назад на стуле, вытягивая ноги и тяжело вдыхая воздух через нос и рот. Вероятно, Нил был не одним в этой комнате, кому дышать было в тягость.
Тут уже оживился Кобейн.
— Доказательств я до сих пор не увидел — и сомневаюсь, что увижу хоть когда-нибудь. Просто абсурд, это... — он оборвал себя на полуслове. Голос в голове настороженно молчал.
«Ну и где ты, моя совесть?» — думает он, пальцем стуча себя в висок. Кажется, «совесть» этот зов услышала.
«Верь».
Как просто.
Кобейн, размышляя и пытаясь понять собственное безумие в голове, не заметил как два взгляда вонзились в него вместо сотни ножей у прилавка. Карие глаза — глаза простого человека с оттенком крови, и почти белые — глаза неизведанного, потустороннего существа.
Он поднял на них свой глаз и медленно вгляделся сначала в одного собеседника, потом — в другого.
— Не знаю, почему я делаю всё это, но даже если вы просто сумасшедшие — за вами будет интересно наблюдать.
Нил презрительно сощурил глаза.
— Никогда бы не подумал, как ты жалко выглядишь с потерянной памятью. Да без своей старой личности ты никто, — и он осекся. Вздрогнув, Нил опустил взгляд и поднял ноги на диван, тонкими, бледными пальцами хватаясь за коленки с такой силой, что вены на них стали ещё более яркими.
— Все мы никто без наших историй.
Он замолк. Я наблюдал за тем, как яростно и отчаянно его пальцы впиваются в штаны на коленях. Это было немым криком — не в силах издать ни звука, не в силах плакать или кричать, человек мучал своё тело, пытаясь будто бы физической силой запихнуть боль куда подальше — оставить её внутри, схватить и отправить в глубины ада собственной души.
Кобейн снова дернулся от слова «ад». Неосознанный импульс будто колол его каждый раз при упоминании этого слова даже в каких-то самых дальних, самых тихих мыслях.
— Налить тебе ещё какао? — наконец спросил мастер, поворачивая голову к Нилу. Тот, как будто мечась, тёр пальцы друг об друга, но спустя пару мгновений терзаний, он кивнул.
— А ты... покажешь потом, как его делать? — тихо спросил он у владельца магазина, когда тот забирал у Нила чашку. Мастер, идя вглубь комнаты к маленькой раковине, возле которой на небольшом столике покоился чайник, еле заметно улыбнулся и шероховато, более мягко, чем за всё их время пребывания здесь, промолвил:
— Конечно.
За долгое время никто не говорил так с Нилом. Не отвечал ему так мягко, без агрессии, недоверия, надменности или снисходительности. Просто по-доброму — по-человечески. Впрочем, вряд ли синоним добра соседствовал с синонимом человечности.

По... нечеловечески. По нелюдски. Нелюдь...
Нил, чувствуя, как трясутся его губы, закрыл лицо ладонями. Его пальцы тоже мелко тряслись, потому он вжал руки в глаза, будто бы пытаясь их выдавить, и пальцы слегка покраснели, зато перестали дрожать. Он тяжело вздохнул, яростно кусая свою губу. Надо было успокоиться.
И он успокоился.
Кобейн истошно молчал, чувствуя, как у него начинает раскалываться голова. Такое часто случалось после этого... несчастного случая. В какие-то моменты амнезия становилась хуже, образуя из отсутствующих воспоминаний давящую, уничтожающую и раздалбывающую черепушку боль. И вот сейчас начался один из таких приступов.
Стараясь не выдать своей боли, Кобейн отвернул голову в сторону, выгнул шею, затем спину и закрыл глаз.
Открыв его, он посмотрел на мастера, который готовил какао, и Нила, прячущего своё лицо в ладонях. Повторно засунув руку в карман, он нарыл там упаковку, выдавил таблетку и закинул в рот. Проглотить было тяжело — горькая и царапающая гортань, она так и норовила застрять, но Кобейн сделал усилие и прочистил горло.
Осталось только ждать и верить в то, что мигрень не будет продолжительной.
Мастер залил кипятком какао-порошок, добавил молока и уже направлялся к Нилу, помешивая напиток ложкой. Закончив, ложку он убрал, положив себе в рот, а чашку протянул гостю. Тот поморщил нос, наблюдая за ним, но решил не придираться — ложка действительно только мешала наслаждаться его любимым теперь, видимо, напитком.
— Так вы не зеркальники, говорите... — задумчиво произнёс мастер, наблюдая за тем, как Нил отпивает горячего какао.
Кобейн посмотрел с раздражением. Мастер лишь хмыкнул и сел обратно на свой стул.
— Короче, вот что я знаю. Народ фейри живёт за городом, — уже более привычным, скучающим голосом ведал он. — Ближе к лесам. Они не любят людей, так что тут уж как сами знаете к ним пробирайтесь. Позвоните мне, как достанете стекло, я скажу, какой поезд едет туда. Часа три займёт точно, — он почесал затылок. — Пыльцу они собирают и хранят под корой деревьев, но это только слухи. Мне ещё не доводилось создавать зеркальные порталы, — он отвёл безразличный взгляд в сторону. — Но я легко сумею это сделать. Просто ингредиенты слишком редкие. По крайней мере, один из них.
Нил молча попивал какао. Он смотрел в кружку, и, не поднимая глаз, спросил:
— Зеркало. Само зеркало где достать?
— В магазине. Любом магазине эзотерики. У них этого добра навалом.
Сухой смех стрелой просвистел по комнате. Такой саркастичный, истеричный и надменный.
— Эзотерики! Вот куда мы ушли. Вот оно всё как, и почему я раньше не догадался... Эзотерика! — Кобейн, трясясь от хохота, свалился на пол и рвал на себе волосы. — Что за бред, бред, бред!
Нил смотрел на это зрелище с отвращением. Мастер скучающе вытянул ногу и пнул валяющегося Кобейна в живот. Тот схватился за него и, перестав смеяться, грозно уставился на обидчика.
— Он точно из мира Сказок? Больше похож на типичного представителя моей чудесной реальности. Только шрам слишком уж завораживающий.
Кажется, это ударило Кобейна куда сильнее ноги в живот. Он медленно перестал не только смеяться, но и двигаться, и его взгляд из злобного превратился в пустой. Пустой и таящий в себе ярость за этой пустотой.
Нил, заметив это, о чем-то задумался.
— К сожалению... он из моего мира, — очень медленно вымолвил Нил, окуная язык в кружку и отхлёбывая оттуда, как собака. Наверное, это было самое детское движение, которое Кобейн видел от Нила за время их общения от больницы до психбольницы. Что-то в глазу Кобейна защемило, будто бы в глаз залетела мошка.
— Чёрт... Мир Сказок... Эзотерический магазин... Что хуже, я не знаю. Наверное только забирающая себя ко мне фея крестная. А, стойте, мы же собираемся к ней как раз! — и он снова хрипло засмеялся, но уже тише, и смех его прервался кашлем.
Он кашлял и кашлял, пока от кашля голова не разболелась настолько, что выдерживать её было уже невозможно. Закрыв голову руками, будто бы это могло спасти от раздражителей извне, он тихо замычал.
«Твой разум просто не выдерживает этого. Ты не можешь позволить себе забыть, кто ты, в третий раз. Только не в третий раз, Вдохновение. Только не в третий раз, Рассвет».
Что-то парализовало Кобейна. Он не мог унять дрожи в коленях, услышав эти два слова.
Вдохновение. Рассвет.
Он сел на полу и схватил себя за колени, унимая еле заметное непроизвольное их движение.
Нил смотрел на него с недовольством и опасливостью. Он знал то, чего не знал Кобейн — это точно. Знал, помнил, и точно, определённо точно они были знакомы и раньше, до их обнаружения ослабшими и ранеными в канаве.
Кобейн уже начал сомневаться в этом. Действительно сомневаться.
Что за голос в его голове? Почему он с ним разговаривает, почему Кобейн его слышит и слушает? Почему он доверяет этому голосу, будто это его старый друг, древний друг, спасший жизнь, почему?
Он сжимает ткань штанов на коленях и сдавленно рычит.
— Чёрт. Чёрт, ладно. Чёрт. Мы поедем загород за вашими, чёрт их побери, фейри, и мы, чёрт возьми, достанем эту чёртову пыльцу. И, чёрт, мы пойдём в магазин чёртовой эзотерики и купим чёртово зеркало. Ты доволен?
Нил смерил Кобейна привычным взглядом, полным ненависти, отпил какао и кивнул.
Странное сочетание действий.
Он встал с пола и убрал руки в карманы куртки.
— Тогда выдвигаемся. Надоело уже тут... сходить с ума. Извини, Нил, — быстро бросил тот, вспоминая, откуда ему пришлось вытаскивать парня. — Хреновое местечко, но по мне так тебе там было лучше.
Нил не обратил на это высказывание никакого внимания, разве что еле заметно ядовито улыбнулся. Сдавленно, пришибленно и злобно, глядя в стену.
Мастер откинул голову назад — видимо, привычка, и, через копну волос цвета древесной коры, наблюдал за Кобейном.
— Как вас зовут-то хоть, чудики?
И Кобейн брякнул:
— Вдохновение.
«Чёрт!»
— Кобейн я, Кобейн...
— Какое-то не особо привычное имечко, Кобейн. Вдохновение тебе больше подходит. И ты... — голова в сторону Нила.
— Нил.
Мастер задумчиво кивнул.
— Ну ладно, Вдохновение и Нил. Повеселили вы меня...
Он хотел бы продолжить, но его прервал звук открывающейся двери. Видимо, другие посетители наконец добрались до маленького оружейного магазина.
— Вот мой номер, — быстро сообщил тот, хватая со столика ручку и рисуя цифры на руке Кобейна. — Звоните, если появятся вопросы в процессе. А магазинчик один находится из самых ближайших вдоль по улице, потом направо, увидите огромную желтую вывеску — проходите сквозь здание и попадаете в маленький дворик. Там, пройдя мимо продуктового, будет синяя вывеска «Вороновое гнездышко». Это то, что вам нужно.
Он похлопал Кобейна по руке, на которой только что вывел номер, и забрал у Нила опустевшую чашку с какао.
— Желаю удачи.
И незваные гости этого мира, опустошенные чем-то неясным, вывалились из магазина, мрачно напоследок взглянув на кровавый календарь.

Нил вертел в руках купленный недавно нож. Он начал слегка прихрамывать — всегда начинал, когда хотя бы мимолётно вспоминал Ноя. Того, кто его спас, вылечил, наделил этим самым протезом ноги. Старался не думать об этом, но это было невозможно — всё напоминало его веснушки, улыбку, запах. Пряча глаза, Нил вспомнил про солнцезащитные очки, висящие на груди, и надел их.
Весь мир был для него пустой тратой времени. И сейчас, пока он прихрамывал рядом с придурком, который разрушил всю его жизнь — но в какой-то мере и был тем, кто дал ему доступ к ней, в голову залезали совсем иные мысли, отличные от мести.
Он может уничтожить всех, кто делал ему больно. Он уже уничтожил морально своего брата, он уничтожил родителей. Оставался только Вдохновение и Чудо. Чудо... вряд ли возможно было убить. Неприкасаемый, недостижимый, гадкий мерзавец, настоящая ошибка, истинный глюк. И Вдохновение... Который ничего о себе не помнил. Не помнил ничего обо всем.
Всё. Смысла нет. Никакого смысла. Ничего нет — в его руках остался только этот нож, которым он может перерезать горло лишь самому себе.
Самому себе.
Ничто обречённо хмыкнул, чувствуя, как к нему снова яснее чистого неба сваливаются на голову эти мысли. Мысли о смерти. Мысли о конце.
Беспощадном, бессмысленном как и всё остальное, но конце.
Его тошнило от этой мысли и так же сильно к ней манило. Он был так пуст, что не чувствовал желания даже пытаться наполниться.
Он пытался. Жизнь отвернулась от него.

Кобейн шёл рядом, стараясь не ускорять шага. Он видел, что Нилу тяжело идти, и хотел спросить, откуда у него этот протез — вернее спросить про отсутствие ноги. Но не решался.
«Что со мной? Такое ощущение, что раньше я не постыдился бы и посмеяться над этим».
Он был в смятении и думал, что вместе с памятью потерял и часть себя. Часть своих привычек, убеждений, часть своего опыта. Очевидная вещь — ведь не помня ошибок, ты забудешь и то, чему они тебя научили. Впрочем, возможно тут всё как с владением оружием.
Руки помнят, голова — нет.
Душа помнит, голова — нет.
Что же с ним случилось в таком случае? Если даже с потерей памяти характер остаётся тем же?
Кобейн наблюдал за тем, как Нил разглядывает нож. Он видел как в тёмных очках отражается лезвие. И это его настораживало.
Он ясно, отчетливо понимал, о чём тот думает.
И потому он аккуратно схватил Нила за запястье и остановился.
— Убери-ка нож.
Ничего более.
Нил раздражён. Он смотрит так секунд пять. Резко выворачивает руку. Но всё же убирает лезвие, а после и само оружие — в карман.
— Кто бы мог подумать, что великий и ужасный заделался ко мне в няньки.
Кобейн вздыхает и прикрывает глаза ладонью, потирая веки пальцами. Он не понимает, что же именно происходит, а это пугает до изнеможения. До желания упасть и заорать. До желания убиться об ближайшую стену. До желания рычать на каждого прохожего и смеяться на всю улицу.
Что происходит?
Ты не знаешь. Ты орёшь.
Кобейн молчал.
— Ты запомнил, куда нам идти? — без особого интереса спрашивает Нил, будто бы знает, что Кобейн непременно запомнил. Будто бы Кобейн и до этого вел его куда-то, именно он вёл.
— Запомнил, — мрачно пробубнил тот и двинулся вперёд, уже не дожидаясь недо-хромого. Этот мальчишка напрягал.
Внутри же самого Нила постоянно что-то яростно разрывалось. То образовавшаяся пустота невообразимым образом становилась слишком огромной и взрывалась, то боль комками скапливалась в лёгких и заставляла парня нервно кашлять и хрипеть своим скрипучим голосом. Он не мог понять, что именно с ним происходит, потому дал этому простое название — жизнь. Он кое-как вдыхал воздух, но его тошнило. Он сгибался пополам от отвращения ко всему живому и самому себе и чувствовал физическую потребность в чём-то, но не мог понять, в чем. Еда? Витамины? И то и то Нилу, в любом случае, не помешало бы.
Он плёлся за Кобейном, тоже не обращая внимания уже даже на то, что хромает — ранее он всё же пытался скрыть этот факт. Он настолько устал от собственных попыток существовать, что уже не обращал внимания и на гордость, и на банальную подсознательную самозащиту — выгляди сильным и ты будешь сильным. Разумеется. Всё это работало не так.
Шли они молча. Казалось, что обоих тошнило — Кобейн периодически прикасался к ноющему виску, а Нил поглаживал, как поглаживают ножом, горло, словно тонкими пальцами пытаясь выцарапать кадык.
Кобейна же сковывало не только незнание и ощущение собственной неполноценности, как неполноценности и всего мира, но и нечто неопознанное настолько, что даже помнящий обо всем Кобейн — или Вдохновение, не смог бы разгадать.
И вот, идя по уже остывающим улицам заканчивающегося лета этого дождливого города, две заблудшие души, окружённые отчасти такими же потерянными душами этого мира — а может, и не только, упрямо смотрели по сторонам, не в силах взглянуть в глаза попутчику.
Кому они нужны, это взгляды?
Кобейн всё сделал, как сказал мастер — желтый плакат на высоком здании с рекламой сомнительного концерта, куча народу, снующая туда-сюда у входа-выхода, и зазывающие витрины с модной одеждой уже осеннего сезона — они всегда чрезвычайно предприимчивы.
Кобейн выдохнул, роясь в кармане куртки и думая закурить перед тем, как двинуть прямиком в сомнительный магазин, пройдя через круги ада в виде торгового центра, и, зажигая сигарету своей почти выдохшейся зажигалкой-мечом, он заметил взгляд Нила. Парень смотрел на витрину смущенно морщась — со стороны подобное выражение лица могло показаться выражающим отвращение, но Кобейн откуда-то знал, что это лишь маска. Нилу очень даже нравилась одежда на манекене и он, видимо, не против был бы зайти.
— Ну сходи, я покурю пока, — едко, но бодро сказал Курильщик, выдыхая через нос и кисло улыбаясь. — Хоть какое-то более-менее нормальное действие в твоём исполнении увижу.
Нил, пренебрежительно фыркнув, указал пальцем на грудь Кобейна. Не сразу сообразив, с запозданием тот понял, что законодатель моды указывает на его дурацкую футболку с персонажами из сатиристического мультфильма.
— С потерей памяти тебе явно отшибло и вкус. В нашем мире ни одежды, как у них, ни денег, так что мог бы пользоваться, пока можешь.
Он резко развернулся и уверенно направился в магазин, ловя на себе заинтересованные либо оскорблённые взгляды. В таком людном месте Нилу было не избежать внимания — как и Кобейну.
Сейчас он бы отдал все сигареты мира за то, чтобы оказаться не в людном торговом центре, а в одинокой и пустынной сказке про гордого холостяка.
Но бежать было некуда и обмен производить не с кем — а потому, он просто вдохнул дым в лёгкие и задумчиво уставился вдаль, пытаясь игнорировать взгляды прохожих, обращённые к нему, и сигареты успешно помогали чувствовать себя увереннее.
Докурив, он сделал шаг вперёд, просачиваясь сквозь толпу вышедших зачем-то из уютных или не очень домов людей, которые либо не обращали на него внимание, либо откровенно пялились. Выдержав подобную очевидную реакцию, Кобейн развернулся в сторону магазинчика, в котором должен был быть Нил, и вошёл — перед ним автоматические двери раздвинулись, как перед Моисеем море.
Выглядывая макушку необычного цвета, он принялся ходить по рядам. Различные украшения, кофты с блёстками, странные вырезы... очевидно, он забрёл в женский отдел. Поднимая взгляд к табличкам, на которых оглашались названия разделов, Кобейн принялся искать мужской. Когда блестки сменили футболки с дурацкими принтами, он замедлил темп и снова принялся тщательно разглядывать посетителей.
Да куда он делся?
Кобейн шастал так до тех пор, пока его лицо не приобрело багровый оттенок от злости. Вне себя от гнева, он протиснулся в примерочные, пройдя мимо девушки, раздающей номера, и отодвинул первую попавшуюся шторку.
Некий мужчина сорока лет меланхолично воззрился на него, и спустя мгновение, за секунду до того, как Кобейн задвинул шторку обратно, вымолвил:
— Занято.
Все такой же злой Кобейн подошёл к следующей кабинке, в которой оказалась крайне недовольная девушка. Она кинула в него туфлю. Швырнув её обратно, он отодвинул новую шторку.
Белые глаза поймали его взгляд в отражении зеркала. Он стоял в чёрной кофте с одной горизонтальной белой полосой вдоль шва, на которой было что-то написано. Девушка, раздающая номера, сухо сказала еле выдерживая спокойный тон, что вызывает охрану, но Нил выглянул из шторки и странно улыбнулся ей.
— Извините моего брата, он немного не любит магазины.
Девушка смотрела на Кобейна все так же мрачно, но услышав заверения Нила, кивнула и задвинула шторку девушки, кидавшейся туфлями.
Кобейн, вспомнив причину своей злости, вскипел по новой:
— Я тебя тут уже десять минут ищу. Ты что, весь магазин примерить решил?
Он бросил взгляд на горку одежды, лежащую на тумбочке в примерочной. Затем — на номерок, висящий на настенном крючке и означающий количество примеряемой одежды. Десять. Такое вообще разрешено?
— Просто не знал, какой у меня размер. Взял по два-три разных. Кстати, я и тебе кое-что нашёл, — он порылся в вещах, повернувшись к нему спиной, и достал из кучи чёрную футболку с четырьмя нашивками — две сверху слева, череп и нож-бабочка, одна пониже — в виде крышки от пива, и последняя справа снизу в виде листка марихуаны.
К одежде Кобейн был равнодушен, потому лишь выгнул бровь и осведомился:
— На какие шиши я её куплю? Моей «людской версии» досталось весьма финансово бедное вместилище.
— А мне очень даже состоятельное. Я куплю тебе эту футболку, потому что мне стыдно ходить возле человека с этими рожами на груди.
— Да чем тебе не угодили мои рожи...
Нил выпихнул Кобейна из кабинки и задвинул штору.
— Очередь займи, придурошный.
Кобейн раздраженно разглядывал свою футболку в зеркале — что ему так не нравится? Когда он хотел уже идти к кассе, то услышал звук отъезжающей шторки и обернулся.
— Ты ещё тут? Смотри. Как... тебе? — тихо и смущенно спросил тот, угрюмо хмуря брови и пытаясь своё смущение скрыть.
На нем были новые чёрные джинсы и рубашка с рисунком роз. На груди — нашивка с птицей — может, вороном, окутанным шипами, органично вписывающаяся в дизайн рубашки. Он был в одних чёрных носках — с рисунком все той же марихуаны (вряд ли он знал, что это, ему просто нравился вид).
Кобейн осмотрел его и кивнул.
— Ну, эм, хорошо. Тебе идёт. Или как там. Ну да, наверное, всё в порядке. Покупай, раз на то пошло.
Кажется, Нила его ответ не особо обрадовал. Зыркнув глазами наполненными ненавистью, он задвинул шторку и исчез за ней.
Кобейн фыркнул, и заметив взгляд девушки-работницы на себе, подозрительный и хитрый, отвернулся.
— И зачем мы вообще сюда приперлись... — ворчал он, направляясь к кассе.

Нил переоделся прямо в магазине, накинул на себя свою старую куртку и очки. Он заставил переодеться и Кобейна — теперь на нем была футболка с марихуаной, или как лучше это назвать.
Раздраженно глядя по сторонам, они, наконец, вышли к вывеске «Вороново гнездышко». Кобейн вновь оглянулся, после быстро выдохнул, состроил лицо ещё более суровое, чем обычно, и вошёл в магазин.
Больше напоминающий лавку — именно таким он был. Висящие под потолком ловцы снов и ароматизаторы, огромные стеллажи с магическими свечами и книгами, подвески и энергетические камни разных цветов и оттенков, коллекция карт Таро, различные травы и склянки, в общем, в Ниле всё это пробудило еле зудящую тоску по дому. Он ненавидел мир Сказок за его жестокость и пустоту, ненавидел всё живое за то, какой вышла его жизнь, а больше всего ненавидел вселенную за то, что она создала его. Таким, какой есть, таким, какой вышел.
Ненавидел.
Но всё же, окунаясь в странный мир без магии и даже намеков на неё, в странный мир с красивой одеждой и интересными приспособлениями, он скучал по месту, которое где-то в глубине души было ему дорого. Он скучал по магии, по заросшим улицам, по шуму сказок и по их же тишине — потому как в этом месте тишины было не найти вообще. Тем более когда тебя ссылают в психушку.
И вот сейчас он шёл мимо стеллажей, гладя пальцами склянки и коробки со свечами, разглядывая карты и рассматривая травы, и пальцы его от этих прикосновений трепетали. Магия — слабая, человеческая, лишь энергетическая, но...
Он взял с полки книгу и принялся её листать.
Кобейн же, не желая задерживаться тут надолго, подошёл прямиком к кассиру — и впрочем горько об этом пожалел.
Выглядел он невыносимо вычурно. На плечах — некое подобие разноцветной вуали. Серьги в ушах. Подведённые чем-то зелёным глаза. Бесконечное количество браслетов на запястьях. Волосы, закрученные будто бы с помощью бигуди, но хотя бы короткие — и на том спасибо. Сумасшедшее количество колец на пальцах.
Просто клоун.
— Чем могу быть полезен? — весело и беззаботно поинтересовался клоун, звеня несчётным количеством браслетов. Кажется, в волосах у него застряли перья.
Один странный плюс — он не обратил абсолютно никакого внимания на шрам Кобейна. Приглядевшись, можно было понять, что цвет глаз клоуна тоже отличается, и левый не реагирует на движения, выглядит безжизненным.
Кобейн, кажется, нервничал слишком сильно, поскольку чувствовал себя глупо и пытался сохранять самообладание, чтобы никого не убить. Нил заметил это, и, держа в руке упаковку с картами Таро, подошёл к Кобейну, чьё выражение лица сразу всё выдавало: оно было смертельно, убийственно суровым. Он так сильно хмурился, что брови в одном месте образовали складку, что не делало ситуацию менее смешной.
Нил расхохотался. У Кобейна задергался глаз.
— П-просто дайте нам зеркало, долбанутый клоун.
Кажется, клоун оскорбился. Он театрально вздохнул:
— Как грубо! Мы ведь даже не знакомы, страшный мальчик, — ядовито прошептал он и улыбнулся Нилу. — Миленький у тебя друг.
— Мы не друзья, — он перестал смеяться, и Кобейн видел, что даже смех не способен скрыть пустоту в его глазах. Он положил на прилавок карты. — Нам зеркало нужно. Заговоренное на удачу, наверное, или просто на энергию, её читание.
Клоун пристально вглядывался в Нила.
Посмотрев на карты, он как-то задумчиво наклонил голову.
— Таро Смерти. Серьёзные у вас проблемы. Вы же в курсе своих психических отклонений, так?
Лицо Кобейна слегка побагровело. Он посмотрел на Нила, боясь, как бы он снова не упал на пол в своём странном приступе отчаяния.
Да какой придурок будет так открыто говорить о подобном человеку?
«Ты, например».
«Заткнись, совесть».
«Я не твоя совесть».
Кобейн вглядывался в лицо Нила, которое после его недавнего смеха казалось особенно безжизненным, серым и трупным.
— А вы в курсе, что вы тупой? — тихо поинтересовался Нил, поднимая глаза на клоуна. Они столкнулись взглядами и клоун лишь снисходительно улыбнулся.
— Все мне так говорят.
— Вот и мне все говорят, что я псих. Что дальше, верить всем на слово?
Улыбка клоуна на секунду исчезла. Затем она появилась с умноженной яркостью и он просиял:
— Но, дорогой клиент, я маг безумия. Я все сразу вижу и могу точно сказать...
Что-то внутри Кобейна завыло. Он содрогнулся от отвращения и схватился за прилавок, чувствуя странное давление со стороны камней, которые на нем лежали.
— Маг... безумия? — кажется, Нил вновь еле заметно улыбнулся, глядя на Кобейна, но быстро подавил это. — Вы не маг, дорогой продавец. Вы сами шизанутый, судя по всему.
— О, это несомненно, просто я обладаю навыком гипноза, который способен повредить людской разум. Так что я сразу чувствую эту напасть в душе и теле несчастного, поверьте мне.
Кобейн нашёл в себе силы посмотреть на клоуна. Теперь он казался ему не просто клоуном — напыщенным клоуном, которого клоуном никто не считает.
Из подсобки вышла женщина, слава Богу, одетая в скромную повседневную одежду и увидя клоуна с клиентами, быстрым шагом направилась к ним.
— Что-то не так, могу я помочь? — она кинула быстрый взгляд на коллегу и натянуто улыбнулась Нилу. Найдя взглядом Кобейна, та приоткрыла глаза шире.
— Я как раз рассказывал посетителям о своём даре. Скажи же им, Нина, а то не верят.
Названная Ниной улыбнулась ярче и кивнула.
— Да, невероятная способность к контролю разума и его преобразованию. Боюсь, правда, что опасная — но клиентов у него море. Пытаются в себе разобраться. Он популярность, настоящий гений, — и женщина ласково, как пса, погладила парня по кудрявым волосам.
— Понятно, — мрачно изрёк Кобейн, наблюдая, как люди действительно обращали взоры на стоящего у прилавка юношу — раньше он не уделял этому внимания, считая, что пялятся, как обычного, на него самого. — Дилетант и обманщик. Нам нужно зеркало.
Клоун пожал плечами и передал просьбу Нине. Спустя несколько минут, им предоставили выбор.
— Хочу это, — сказал Нил, указывая на полностью серебряное зеркало с выгравированным чёрным рисунком розы.
— Что за помешательство такое на розах?
Нил не ответил.
— Ладно, давай это. Деньги-то твои.
Расплатившись за карты и зеркало, они покинули «Вороново гнёздышко» и торговый центр. На прощание Кобейн засунул перо из волос клоуна ему в нос.
Теперь они направлялись перекусить в ближайшую забегаловку.
Купив чизбургер для Кобейна и донер для Нила, те уселись в полупустом, на удивление, парке на уже неработающий фонтан, и Кобейн, отложив еду в сторону, набирал в телефоне номер, написанный на его руке мастером. Спустя миллион гудков, ему ответил хриплый голос.
— Алло. Здрасте. Да, это я, со шрамом. Ага. Зеркало. Какой поезд? Ладно.
Молчание, долго слушает.
— Понял я. Спасибо, типа, эм... пока.
Странно всё.
Убрав телефон в карман и принявшись вновь за еду, он коротко пересказал Нилу, где им теперь взять билеты на поезд и куда ехать, а так же то, что до ближайшей остановки в мир фейри им гнать четыре с половиной часа.

Вот теперь Кобейн и узнает наверняка, что он просто сошёл с ума, позволив вести себя на какую-то абсурдную миссию по поиску несуществующих существ. Он чувствовал усталость и напряжение, исходящее от Нила, когда те стояли в очереди за билетами, видел, как тот слегка клюёт носом, но хлопает себя по щеке, чтобы не позволять уснуть. Кобейн сам был бы не прочь выспаться, но также он понимал, что, скорее всего, на Нила ещё действуют таблетки, которые дают в больнице, понижающие тонус и реакцию, и способствовавшие, конечно же, быстрому переутомлению. Кобейн аккуратно тронул плечо Нила, когда он завис глядя в одну точку покрасневшими глазами, и тот, вздрогнув, сделал шаг вперёд — настала их очередь покупать. Приобрести билеты было несложно — их продали даже тринадцатилетнему Нилу, но паспорт с собой был у Кобейна. Точнее, подделка, где говорилось, что ему восемнадцать — надо было как-то покупать сигареты и алкоголь, но кажется уже плохо видящая старая кассирша ничего не заподозрила. Впрочем, этот документ был ему не так уж и нужен. Видя это лицо, люди старались побыстрее обслужить и отправить восвояси. Но были и придирчивые.Казалось, ещё могли возникнуть проблемы с багажом, ведь Нил повсюду таскал с собой меч. Разумеется, в людском мире просто так с ним было не походить. Необходимость предъявлять документы и доплачивать никого не обошла, но Нил заранее об этом подумал, сразу как ему в больнице предъявили претензию после якобы случившегося авиакрушения, что документов на оружие у него нет. Отец раздобыл ему нужные бумаги, однако люди всё равно боялись того, чего никак не могли понять. Да может он фехтованием занимается, какое им-то дело?Направившись на перрон, они зашли впривокзальное кафе и взяли ещё еды — Нил кофе и булочку с маком, к которой он не притронулся, и Кобейн — большую кружку капучино, которую тот почти сразу осушил.
Они молчали и ни о чем не разговаривали, сидя в уличной части кафе. Кобейн достал сигарету и закурил.
— Достал ты меня, — хрипло начал Нил. — Достал, со своими сигаретами и бешенством. Терпеть не могу, — выдал тот, устало поскрёбывая ногтем булочку.
Кобейн выдохнул дым.
— Я себя тоже терпеть не могу, это в порядке вещей.
Нил лишь отпил ещё кофе. Кажется, у него начало мелко трястись руки — пальцы еле заметно подрагивали подобно маленьким дрожащим птичкам. Очень тощим птичкам.
— Узнаю старого тебя, — он поднял взгляд белоснежных, аномальных глаз и выдохнул: — Ведь ты изменился здесь.
Кобейн почувствовал странный холод внутри, как будто его вырвало и ничего не осталось, кроме льда.
Затянувшись вновь, он слишком рано открыл рот, пытаясь ответить, и закашлялся.
Хрипя прокуренными лёгкими, он нагнулся над столом, прикрывая рот рукой, и Нил даже сочувствующие похлопал его по спине.
— Не помирай раньше времени, — сказав это, Кобейн готов был поклясться, что в его глазах блеснули слёзы. Опять думает о том погибшем?
Откашлявшись и сглотнув, выбросив недоеденную сигарету, он хрипло произнёс:
— Знаешь, может быть, ты и прав. Может быть, я тоже схожу с ума — без шуток. Голос совести определенно слишком громко звучит в голове...
Он снова закашлялся и откинулся на спинке стула.
Допив кофе, Нил не ответил, лишь саркастично его оглядел и, доставая карту, которой всё время расплачивался — вероятно, она была с ним и в психушке, да и когда он только пришёл впервые навестить Кобейна, и попросил того подозвать официанта.
Они расплатились, что вызвало у Курильщика странный прилив чувств — забытых воспоминаний, и молча идя рядом с молодым юношей в глазах которого каждый день будто бы умирали солнце и луна, он направлялся к поезду.

Долгая и изнурительная поездка мало радовала Нила, но это была хотя бы возможность поспать. Лишь бы только этот идиот не вышел на какой-нибудь станции, решив, всё же, что это ему только снится.
Да, народ фейри вряд ли действительно мог жить в подобном мире, со стороны это смотрелось нелепо. Но если смотреть впритык, становилось ясно, что всё вполне реально — насколько Нил мог судить, народ фейри очень даже мог приспособиться к такому типу магии, как здешняя — сгустки энергии и потоков, контролируемые терпением и силой духа. Что-то закономерное в этом было.
Вдыхая воздух глубоко в легкие, он протянул контролеру билет. Они уселись в вагон, Нил у окна, Кобейн рядом — купе у них было подобно электричке, без спальных мест, и уткнулся лбом в стекло.
Когда поезд тронулся, он задремал. Мысли, приходившие в голову и печаль сдавливающая горло усыпляли его порою — по крайней мере клонило в сон от лекарств, которые ему давали, поскольку мысли эти становились ватными и размытыми. Сейчас же всё прояснилось, но усталость давала о себе знать сокрушительными ударами изнуренности и давлением изнутри черепа.
Он думал о зеркалах и том, как они попадут домой. О Вдохновении — Кобейне, который забыл свою личину и сидел сейчас рядом с ним мрачным напоминанием — как иронично, именно Нилу о том, что он сделал, какую ошибку совершил. О Ное — разумеется вот эти мысли не усыпляли: наоборот, заставляли содрогаться всем телом от мертвецкого холода, но мозг старался сразу блокировать это. В конце концов, это всё были его ошибки — его просчеты, его слабости, издержки его плана, его фатальные исходы.
Он виноват. Виновен во всем, во всех бедах и злодеяниях, свалившихся на его голову — виновен во всем.
Виновен.
Нил поглаживал пальцами медальон-часы с выгравированным на них вороном, опутанным шиповыми лозами роз, которые находились в его кармане. Его руки уже запомнили каждую деталь рисунка, каждую зазубринку и царапинку, подушечки его пальцев запомнили каждый миллиметр этого подарка. Ведь эти самые часы, решившие всё в один момент, были последним напоминанием об утерянном.
Утерянном человеке. Не монстре, не нелюде — настоящем человеке.
И это давило на его пальцы электрическим разрядом.
Он дремал. Он пытался заплутать в лабиринтах своего сознания, но на каждом повороте ждал тупик, оснащенный огромным зеркалом, в котором отражалась... тьма. Тьма, или его лицо — каким оно было на самом деле.

Нил из астрального

Я бегу по темно-красному нескончаемому коридору. Мои ноги кровоточат, а зубы крошатся, так, что я ими отплевываюсь, не глядя на кровавый след, оставляемый мной. Бесконечный лабиринт то светится ярко-алым, будто вывеска на придорожном кафе или мотеле, то гаснет и переливается оттенками крови и ржавчины. Смех. Откуда-то доносится звонкий детский смех и я пытаюсь бежать быстрее. Ужас сковывает, но я бегу не чувствуя ног — только адский зуд в дёснах, окровавленных и изрезанных. Я поворачиваю, вижу окно и перелезаю через него, но дальше меня ждёт всё тоже самое. Страх, отчаяние и пустота душат, я слышу как моё сердце отбивает нереалистичный ритм и понимаю, что я жив и умереть не могу. Я жив и мне страшно. Я задыхаюсь и не останавливаюсь, смех нарастает и звучит в моей голове кладбищенским колоколом, и кажется этот смех самым жестоким звуком, который только способно изречь человеческая глотка. Скрипучий, крикливый, безумный и с тем же весёлый, нескончаемый кошмар, бесконечный коридор без единой мысли и одним только чувством внутри — чувством всепоглощающего ужаса. Смех стихает. Я вижу то место, откуда только начал свой побег — и не могу остановиться. Это продолжается. Из раза в раз. Я не знаю, от чего убегаю. Но убежать от этого я не способен.
Я удушен.
И я открываю глаза.

Никто из нынешнего

Проснувшись от кошмара, преследовавшего его из ночи в ночь, он почувствовал давление и повернул голову. Кобейн, завалив растрепанную башку на плечо Нила, пускал свои никотиновые слюни на его куртку. Содрогнувшись от отвращения, он отпихнул от себя соседа, но тот лишь что-то проворчал во сне и откинул голову на спинку сиденья, продолжая ворчать в другую сторону.
Нил же отвернул голову к окну. За ним уже стемнело, деревья мелькали в ночи, словно бегущие от страшного пожара.
От которого бежал и Нил.
Но беспокоиться сейчас стоило не обо всём этом — не о разрушенной жизни, не о погибшей вере в неё. Нет. Беспокоиться стоило о том, как они найдут фейри и как вернутся туда, откуда их выкинуло: оставаться в этом ещё менее дружелюбном мире ему не хотелось. Впрочем, сильной разницы Нил пока что не видел, а потому сам терялся в догадках, что его так тянуло обратно в мир Сказок.
В традиционных историях и верованиях, фейри живут ближе к лесу, подальше от людей. Иногда могут скрываться и в парках, прямо посреди города, и в деревнях, и в пригородных лесах. Но мастер сказал искать именно там, куда они направляются — в наиболее отдаленный от города лес, в который, по каким-то необъяснимым причинам, ни один человек не хотел совать свой нос. Даже грибники и собиратели ягод, отчаянные ребята, не стремились заводить своих детей и друзей в данную область — и вовсе не потому, что лес был жутким или страшным. Он не был.
Сам Нил с фейри никогда не встречался. Пару раз они мелькали в местах, где он работал, да проходили по улицам быстрой тенью. Фейри были неуловимы, но не были отщепенцами, какими описал их мастер — они лояльно относились к другим расам и никак себя не выделяли из других. Может быть, это место удивит их ещё и собственными магическими существами.
Когда электричка плавно остановилась, Нил толкнул в бок посапывающего Кобейна и кивнул на табло, на котором значилось название нужной им станции. Собрав вещи, те выбрались на улицу и вдохнули прохладный, уже вечерний летний воздух. И тут Нил почувствовал разницу.
Он почувствовал запах леса и деревьев, запах природы. Когда они были в городе, он почти не замечал того, что там нечем дышать — в городах смердело дымом, в сказке, которая была его домом, смердело неокованной сталью.
Нил огляделся вокруг. Кобейн, сонно потирая единственный целый глаз, зевнул, и, заметив сконфуженность попутчика, кивнул в сторону:
— Думаю, туда.
Они направились вон от станции, спустившись по заросшим ступеням. Деревенский пейзаж: скромный обветшалый магазин, двухэтажные небольшие дома. Нил пригляделся и понял, что они пустуют. Возможно, не первый год.
— М-да, миленько, ничего не скажешь.
Кобейн широко зевнул, промычав это, Нил же просто пожал плечами. Вдали виднелся лес, пока что не вызывающий никаких проблем ни с обнаружением, ни со страхом войти, потому, уверенно развернувшись в его сторону, они шли молча. Ни души не встречалось на пути.
Неуловимое напряжение звучало нервным писком в ушах Нила, но он не пытался начать разговор. Пытался расслабиться и позволить тишине быть их лучшим сопровождающим.
Кобейн же его стремлений не разделял.
— Так, по твоему, эти несуществующие фейри — духи леса?
Нил посмотрел на Кобейна. Последнему не надо было поворачивать голову, чтобы понять, что это был за взгляд. Пустой. Раздраженный. «Ты идиот?»-взгляд.
Но Кобейн выдержал и это, терпеливо — что было подвигом, ожидая ответа.
Нил выдохнул, сжимая зубы.
— Нет, они не духи и ты прекрасно это знаешь. Духи — это духи. Фейри — это осязаемые существа из плоти и крови, просто только когда они хотят такими быть.
Кобейн ухмыльнулся. Что-то под ребрами Нила заныло от этой ухмылки. Она была знакомой и незнакомой одновременно — улыбкой старого Кобейна, Вдохновения, и какой-то совершенно новой, но... отчасти знакомой.
— И что же на надо сделать, чтобы призвать этих самовольных существ?
— Их не призывают. Они сами придут, распознав наше вторжение.
— А украсть?
— Украсть? Скажи для начала, как мы узнаем, где искать эту пыль, а потом уже задавайся вопросом, как её украсть.
Кобейн фыркнул, напомнив подобным звуком раздраженную лошадь.
— Мастер же говорил, что они прячут её в деревьях...
— Предлагаешь обыскать каждое дерево в лесу? Лучше сразу повеситься на одном из них.
— Вряд ли они дадут, очень им нужен твой хладный труп.
— И то верно.
Кобейн снова ухмыльнулся, Нил же прикусил губу, чтобы не сделать того же. Ему не хотелось улыбаться, не хотелось вспоминать, не хотелось.
Лес приближался, как приближались и они. Обходя овраги, наблюдая за быстро текущей речкой или уже немного пожухшей травой, те не заметили, как оказались у самого входа в царственно раскинувшийся перед ними лес.
И стоя у опушки, они осознали, что же так отталкивало каждого путника от этого места.
Лес не был страшен.
Он был адски прекрасен.

Адски — ключевое слово.Слишком уж чрезвычайно ярок был этот лес.Они оба уставились на него в недоумении, будто спрашивая: какого черта? Лес лишь посмеялся над ними.Тишина здесь не была умиротворяющей, неловкой или напряженной. Она была торжественной.Нил мог поклясться, что услышал музыку, разносившуюся из глубины, окутанной тьмой и с тем же тьмой не страха и ужаса, а тьмой манящей — тьмой пахнущей и яркой.Сделав шаг навстречу ей, Нил едва почувствовал холодную руку на своем плече — Кобейн схватил его и потянул назад.— Плохая мысль.Нил обернулся, не понимая и чувствуя, что должен разозлиться, но он не злился. Он смотрел на Кобейна, не моргая, ожидая и слушая звук его дрожащего дыхания. Он сорвался с места. Кобейн вскрикнул. Нил бежал.— Нет!Музыка заглушила его крик. Мозг Нила разрывался от этой мелодии — убаюкивающей и праздной, бесконечно печальной и искренне веселой. Он слушал эту песню и не мог поверить, что на миг перестал чувствовать — эту боль, это отчаяние, эту скорбь и ненависть. Он перестал чувствовать и это было настолько прекрасно сейчас, в данный момент, что ноги сами понесли его в сторону поющей тьмы, и тьма эта была ему рада...Рада?Кобейн, перескакивая через корни деревьев, что были едва ли не больше его самого, мчался следом. Он не знал, что произошло, но знал, что они влипли в невероятно опасное дело.«Фейри, фейри, фейри — не иди ты к ним,Фейри, фейри, фейри — не иди один, Фейри, фейри, фейри, не иди гулять, Фейри, фейри, фейри, заставят вальс плясать. Разум же — уснуть. Не иди ты к фейри. Разом затянут на дно и будешь пленным». Откуда он знал эту песню? Чувство, будто кто-то напевает в ночи. Вовсе не эта песня раздавалась в лесу сейчас, вовсе не она — даже близко, поскольку лесная песнь никак не могла петься людьми, но именно эти слова пришли на ум Кобейну, царапающему ладони о деревья, которые будто бы были настроены против него.Он продолжал бежать, стараясь не вслушиваться в мелодию деревьев. Найти путь было не трудно — Нил давно скрылся, но песня вела его к себе, тянула, как бы он ни старался сопротивляться её одурманиванию.Что же происходит? Что с ним происходит? Почему он здесь, почему он помнит эти слова, почему он продолжает бежать за едва знакомым ему человеком? Голова гудит. Рядом с ним — маленькая девочка, тянущая за рукав. Он чувствует, как что-то рушится внутри него, но он улыбается ей.Он продолжает бежать, пораженный всплывшим воспоминанием, но не настолько, чтобы замедлить ход. Однако этого хватило, чтобы отвлечь его внимание. Нил стоял посреди поляны, и руки его будто бы обрастали мхом. Кобейн кинулся к нему, забыв об удивлении или необычности происходящего, но стоило ему выскользнуть из прорвы деревьев, как очередное воспоминание настигло врасплох, а тихий смех вездесущих и несуществующих существ послужил хорошей анестезией перед падением.