Там, где началась трагедия

Никто из нынешнего

Он постукивает пальцами по оголённой кости своего коня. Вечный Сон тихо стоит рядом, не дыша, так как мёртвым это не дано. Капюшон скрывает тёмную голову тёмного мальчика, пряча его от холодных капель дождя.

Ад неохотно смотрит на самодельную чашу из дерева с водой, той чистой и живой водой, которую он достал в Эдеме, и, морща нос, отпивает.

В груди по сосудам струится тепло, постепенно обращающееся невероятной болью. Парень наклоняется и тяжело хрипит, будто бы его желудок и лёгкие стиснули стальной лапой.

Его тошнит, но он держится.

— Ничего, — хрипит он, отплевываясь от воды и выливая её остатки на землю. Под ногами из затухшей травы начинают прорастать цветы. Он недовольно хмурится и топчет их ногой.

— Ничего, — повторяет Ад и вздыхает. — Ну и ладно.

Тихий шорох заставляет его повернуть голову. Конь по-прежнему не дышит. Дождь по-прежнему идёт. Всё происходит как-то слишком быстро, слишком медленно с тем же, слишком неправильно, перевёрнуто.

Сквозь капли он видит невысокую фигуру.

Он ступает по земле и трава окрашивается в серый.

— Апокалипсис.

Человек продолжает подходить. Он плетется не спеша, будто бы ему тяжело идти. Наконец, вздыхает, останавливается и исчезает в пыльном вихре сажи.

Оказывается рядом с ним.

Тёмные волосы этого существа были настолько темнее волос Ада, что напоминали не ночь, а давящую пустоту. Кожа — посеревшая, облупленная, как рассыпающийся старый пергамент. На веках — синие вены, проступающие так сильно, будто бы принадлежали эти глаза мертвецу. Будто бы в них ударила молния, в эти глаза, навсегда поселив на них эти яркие вены.

Его плоть осыпается, тут же растворяясь лишь достигнув земли и появляется вновь. Чем дольше Ад на него смотрел, тем стремительнее, обращаясь в чёрные дыры, пропадали и глаза существа — осыпаясь таким же безжизненным пеплом. И появлялись вновь.

Медленно в его груди образовывалась дыра, и медленно она же затягивалась.

Это существо было воплощением всего самого худшего для живого — оно было Ходячим Апокалипсисом.

Ведь в аду тебя ожидает жизнь после смерти. В то время, как апокалипсис лишь только всё разрушал.

Он был вестником смерти, он кормил преисподнюю и загробный мир, он был его несогласованным пособником, который разрушал тогда, когда того хотела Вселенная.

Тогда, когда наступало время.

— Вернись.

Губы шелушатся и распадаются ошметками, а ярко-голубые глаза — единственное яркое, что в нём было, в надежде смотрят на Ад, моля об одном.

Апокалипсис вытягивает серую, тощую руку, руку, что тонет в войнах и несчастьях, разрушении и пепле — невольно. Ведь его создали люди.

Ад шарахается прочь.

— Не собираюсь.

Апокалипсис издаёт странный звук, напоминающий стон убиваемого.

— Прошу. Это место без тебя потеряло весь смысл. Я...

— Ты ищешь потерянных детей и прячешь их в своей сказке. Я больше не ребёнок. Я сам себя выписал из твоего приюта.

Глаза Апокалипсиса становятся серее, и в них видны тучи.

— Вернись, — снова неуверенно велит он, думая, что Ад послушает его приказ и отправится за ним только из-за одного слова.

— Нет.

Он запрыгивает на своего коня, убирая кубок в набедренную сумку.

— Я велю тебе возвратиться.

— Я велю тебе проваливать.

Апокалипсис растерянно шевелит губами, не понимая, что ему делать. Он снова тянет руку и на этот раз касается ноги Ада, тонкими, словно пауки, пальцами греясь о его плоть.

— Только ты...

Ад смотрит на него, и ему почти жалко это глупое, безвольное существо. У него нет своей воли, нет своей цели — его обрекли собирать потерянных детей, но забыли, что он и сам — потерянный ребёнок.

Ребёнок, которого ненавидели так же сильно, как ненавидят Ад. И боялись.

Но если ад неизбежен, апокалипсис можно запереть. Запереть в самом себе, заставив заниматься грязной работой.

— Только ты... Тебя.

«Только меня, я знаю», — думает про себя Ад, позволяя Апокалипсису ещё немного за него подержаться.

— Меня ждёт дорога, Апокалипсис. Найди себе иного зверя. Я птица вольная, и волк одиночный.

Щеки Апокалипсиса рушатся, забавно и печально напоминая слёзы. Пеплом кожа отваливается от его лица, и он тяжко втягивает носом воздух.

— Я ни к кому не могу прикоснуться более, кроме как к самой смерти.

Ад смотрит в его разрушенное лицо.

— Я не сама смерть. Я её сын.

И стряхивает руку существа со своей ноги. Хлопает по костям Вечный Сон и трогается прочь.

Апокалипсис растерянно смотрит ему вслед. Он поднимает ладонь, пытаясь остановить единственное живое, до чего он может дотронуться, не уничтожив, и опускает слабую, дрожащую руку, теряя из виду это живое воплощение смерти.

— Да. Смерть — не худшее, что может случится с живым, — запинаясь, шепчет существо. — Но я...

Король Коршун, передавший наследство сыну по причинам слабого здоровья, вернулся из тёплой сказки, в которой вечно только и делает, что светит солнце, всё цветёт, море — согревающе-очистительное. Высокий и статный мужчина с волевым взглядом и рыжими волосами — намного бледнее, чем волосы Принца, но только лишь из-за возраста и проскальзывающей седины. Он идёт по замку, сминая в кулаке грязную записку, в которой говорилось о трагических событиях. Утерян старший и младшие сыновья — Принц пал, Нищий слёг в могилу. Коршун, холодно смиряя прислугу взглядом, когда те, только завидев его, кланялись, старался держаться ровно. Он поправил здоровье, физическое и психическое, однако теперь, когда не осталось наследников, а он, отец, жив, именно ему предстояло вернуться на престол.

Его жена осталась там, поскольку узнав о смерти младшего впала в глубочайшее уныние и схватила горячку, потому он вышагивал один, и охрана лишь еле поспевала за взрослым, статным человеком, который воплощал в себе власть и силу. Насильственную силу.

Было в его взгляде и что-то еще, что-то непостижимое, как и во взгляде любого человека, но слишком заметное — какая-то тайна, страх потери чего-то, и это что-то явно не было короной. Детей же он почти всех потерял — что же оставалось, что оставалось у этого видавшего всякое короля?

Он уверенно направлялся в сад. Мужчина прекрасно знал, где сейчас его старший сын, он прекрасно знал это, а потому послал одну знакомую ему служанку в комнату мёртвого сына.

Оставшись возле куста роз, он посмотрел на стражников и взмахом руки, резким и строгим, приказал тем уйти. И они ушли.

Принц смотрел на Скорбь с примесью ненависти, раздражения и страха. Она смотрела на него с такими же эмоциями, умноженными в десять раз.

Он велел ей делать, что захочет, только держать рот на замке. Никто не должен знать, кроме них, что он во дворце. Никто. И Скорбь молча проследила за ним взглядом, когда он доставал своё зеркало-портал, и, не глядя на неё, исчезал в золотом свечении.

Золотом. Золотом. Золотом. Не сером.

Небо посмотрел на неё заинтересовано-вежливо, и она возненавидела этого фавна всем сердцем. Как она, впрочем, ненавидела всех.

Он чувствует, как меняется обстановка. Секунда — и он замечает отца. Тот смотрит на него своим цепким взглядом, взглядом хищной птицы. Почему птицы? От обычного хищника можно скрыться. Птица же настигнет тебя практически где угодно — у неё есть крылья.

И вот, отец смотрел сейчас на сына своим сероватым взглядом и ждал. Ждал, пока тот подойдет ближе, ближе, и ещё ближе — пока он не окажется вплотную к королю, нынешнему королю Сказок. Он смотрит не жалостливо, не грозно и не скучающе, не расстроено и не с опасливостью, не с любовью и даже не с заботой.

Пустота. Страх за кого-то. Сокрытие прочих эмоций.

Принц приближается и смотрит на отца. Он пытается смотреть на него, но даже чёрная повязка не спасает. Ему хочется отвернуть голову.

Губы короля начинают разговор первыми.

— Падший, значит.

И Принц чувствует, как замирает его сердце.
Падший. Сколько раз он слышал это слово — это проклятое, чёрное слово, грязное и облезшее. Сколько раз он слышал его за последние недели, и Принц думал, что давно уже прикипел к данной кличке, к данному статусу ничтожества.

И всё же с уст отца это звучало смертным приговором.

Принц чувствует, что ему тошно. Он пытается прочистить горло и отворачивает голову.

— А ты больше не умираешь, значит, — тихо отвечает он, не глядя в лицо.

Коршун как-то обреченно хмыкает без улыбки на устах и тоже смотрит в сторону. Но потом — на сына. И до конца разговора он не отведет прочь своего взора.

— Я вернулся на престол, так как ты подвел меня. Позволил себе стать таким... и позволил погибнуть Ною, — на лице его видны морщины, но даже они не делают его старым. Только более величественным. Карикатурный, простой король. — Ты подвел самого себя. И прекрасно это знаешь, Падший Принц.

Вздох. Сжимание кулаков. Смерч в душе. Буря в сердце. Отрицание жалости к себе. Руки не дрожат, нет. Стоять плотнее на земле.

Принц пытается успокоиться, пытается держать себя достойно, произнося мысленно слова, что могли его успокоить. Иногда — ругательные. Точно не ласковые.

Он ловит себя на том, что горбится, и медленно выпрямляет спину.

Принц кивает, не зная, что сказать.

— Да мне плевать, — срывается с уст само собой. — Я... не на Ноя. Нет. На тебя. Правь сколько влезет, отец, но знаешь, что? Я вижу, что ты не чист. Я вижу, я чувствую — что-то не в порядке, и я не про настроение жителей Сказок сейчас, далеко не про это.

Он умолкает, чувствуя, как ненависть и гнев разжигают в нем азарт и пламя. Он кусает свой язык, чувствуя, как клыки впиваются в плоть, и понимает, что смотрит теперь прямо на отца. Отец же смотрит на сына.

— Я позвал тебя не для взаимных оскорблений, — отвечает он, видя, что его старшему ребенку стыдно за свой надрывающийся голос, но не стыдно за значение сказанным им слов. — Я позвал тебя, чтобы ты рассказал мне, что случилось. На словах. Прямо сейчас.

Принц усмехается, подобно тому, как усмехался его отец пару минут назад. И дерзко поднимает голову.

— Вот оно как. Хорошо, я всё тебе расскажу. Вдохновение — твой любимый Вдохновение, некогда называемый Скрытым Рассветом, насколько я помню, был мною пойман за кражу ключа у Хранителя сказки Поле, где небо никогда не бывает кровавым. Однако он, вырвавшись из тюрьмы с помощью... чьей-то помощью, — он опустил подробности о Праведной Лжи, желая разобраться с ним самостоятельно. — А потом появился ещё один урод, который крал ключи и делал Хранителей Падшими. В итоге в этом оказался виноват дружок Вдохновения, но он сам даже об этом не знал. Короче говоря, один из преступников пойман, двое других отправились неизвестно куда.

Он не мог подробно рассказать о смерти брата. Он этого даже не видел — только мёртвое тело. Он не мог повторить даже этого: я увидел его тело, когда прибыл туда. Нет. Не мог и не хотел воспроизводить это в своей памяти, не мог и не желал вновь видеть эти полуоткрытые глаза цвета свежей эльфийской листвы, не мог. И его отец это видел, его отец видел всё. А знал — куда больше, чем казалось бы он знает.

Принц обратил внимание только теперь, что отец смотрит уже более встревоженно.

— Вдохновение... где он сейчас нынче неизвестно?

Принц раздраженно помотал головой — его рыжие волосы всколыхнулись подобно пожару.

— Повторюсь — неизвестно. Но вряд ли они до сих пор в Сказках. Вероятно, они могут быть...

— Нет. Это невозможно. Я велел ещё до твоего восхождения на престол установить запрет на доступ в мир Летописей, — тихо проговорил король, стараясь понижением тона скрыть беспокойство в голосе.

Принца не устроил этот ответ.

— О, да. Ты запретил это. Я помню, как разозлился тогда... Ной, разозлился и ненавидел за это меня, да что там — он ненавидел нас всех! И правильно делал. Что все эти люди тебе сделали, что сделала тебе семья Вдохновения? Ты не понимаешь, неужели не понимаешь — пускай настоящей угрозой сейчас оказался Ничто, но началось всё со Скрытого Рассвета. Он мстит нам, папа, он нам мстит, — срывающимся шепотом твердил тот, и после, сделав паузу, уже более спокойно, даже холодно добавил: — Он пытался уничтожить мир Сказок. И я не думаю, что он остановится. И всё из-за тебя, отец. Всё это по твоей вине. Потому что ты захотел уничтожить королевскую семью мира Летописей, и теперь мы все будем гореть в Психотическом пламени, помяни моё слово.

Коршун не был уверен в том, при чем тут Психотическое пламя. Да, огонь, что изрыгали эти существа был куда опаснее обычного — он нёс за собой безумие, заражая им каждого, кто глотнет отравленного дыма, но почему им нужно бояться этих полувымерших животных?

Принц прочел в его взгляде вопрос и нервно махнул рукой.

— У нас есть два яйца. Они принадлежат... Одно принадлежит тому оборванцу Ничто, второе... Ною. Но теперь уже не ясно, кому. Кому эти твари будут подчиняться, когда вылупятся.

Король вглядывается в сына, думая при этом о чём-то совсем ином. В его сморщенном лице с еле-еле просвечивающими бледными веснушками на носу теперь читался ужас. Тоже еле заметный, подобно веснушкам — но знакомый Принцу с детства, как и эти чёртовы точки. Он знал это выражение, знал его. Именно с таким лицом отец приказывал убить семью наследников мира Летописей, именно с таким лицом он кричал на маленького Принца, который пытался понять, почему отец так поступает, и боялся, и верил, что это к лучшему, что те люди — враги.

И Принц пытался понять. Он отчаянно пытался понять своего отца, который был таким добродушным и мудрым до того, как начался весь этот бред с миром Летописей. Он после этого и начал хворать — совсем плохо стало, пускай совсем ещё и не старый. И вот теперь Принц вновь пытался осознать, что же страшного скрывала в себе семья Вдохновения, семья маленького Скрытого Рассвета, мальчишки с огненными волосами — цвета крови, если вдуматься, его старшего брата и маленькой сестрёнки.

Только теперь Принц задумался об этом и пришёл в ужас. Он пришёл в ужас, осознавая, что потерял Вдохновение. Он вспомнил лицо Ноя, безжизненно смотрящие в пустоту глаза цвета летнего листка. И кровь. Много крови.

Король прервал воцарившееся молчание тихим кашлем и негромкой фразой:

— Вдохновение необходимо убрать. Он несёт лишь хаос.

Принц выгнул бровь. Этот приказ был очевиден, эта необходимость была очевидна. Но Принц помнил, что не всё так просто. Он помнил, что сделал Вдохновение. И сейчас, в первый раз за свою жизнь, он решил проявить уважение к чужой потере, давней потере, сокрытой годами боли и одиночества, и сказал:

— Но он спас нас, — отец смотрит удивлённо. — Это он остановил Ничто. Ключи были уже в руках у мальчишки, одно мгновение — и всё. Нас нет. Я мёртв. Все Падшие мертвы. Хорошие это, добрые существа, отец. Я не понимаю, почему на них ведется охота нашими же стражниками... твоими, — поправился тот, неприязненно сжимая зубы.

Коршун молчал. Он переводил взгляд из угла в угол, с цветка на цветок, с дерева на дерево. Его разум метался, его мысли были разбросаны. «Вот что делает с людьми даже упоминание этого юноши», — думает король, ловя себя на панике.

Стараясь успокоиться, он кладет руку на плечо сына и сдавливает его.

— Я постараюсь ослабить охоту на тебя и твой совет Падших, но вам лучше не попадаться на глаза ни мне, ни Фольконерам. Я не могу полностью отменить ловлю Падших — без работы останутся многие недовольные охотники, а на свободе будет кучка спятивших граждан. Но на счёт тебя я их предупрежу, — он снова принял холодный вид, и лишь губы Коршуна слегка тряслись. — Я так отчаянно пытался спасти вас от всего этого, — прошептал он, и глаза его наполнились болью.

Принц и её помнил. Он помнил эту боль во взгляде отца.

— Спасибо, — так же тихо ответил он, поражаясь сейчас схожести своего голоса и голоса Ноя. Нет, они никогда не были похожи — но сейчас, в этот момент...

Принц отвернулся, твердо зная, что от отца ничего не добьётся. По крайней мере, пока. Он будет слушать все эти его напутствия и видеть боль в его глазах, но только не правду. Только не правду.

Король Коршун, оставшись смотреть вслед уходящему сыну, который уже доставал из-за пазухи мантии портальное зеркало, думал только одно, прокручивая фразу в голове из раза в раз, из слова в слово:

«Неужели я что-то сделал не так?»

Скорбь смотрела на Небо с презрением. Он смотрел в сторону, ненавидя подобные взгляды. Просто терпеть не мог видеть людей, которые не любили его только за факт существования. В основном, за факт существования их самих — этих ненавистников.

Наконец, он не выдерживает и тихо произносит:

— Моё имя Небо, — он смотрит на девушку, но не в силах выдержать её прищуренных глаз, опускается ниже. Лучше уж смотреть на её живот, чем лицо, честное слово.

Красивое платье — поношенное, испачканное, но остатки прошлой чистоты виднелись сквозь грязь. Наверное, как и Скорбь.

Девушка смотрит на него, будто бы ожидая подвоха. Будто бы готовясь к тому, что фавн сейчас вскочит и понесется на неё, словно баран, рогами. Тем более цель он себе уже выбрал — живот.

Она прикрыла его руками и так же тихо ответила:

— Скорбь.

Когда девушка начинала говорить, выглядела она не очень уверенно и не особо злобно. Голос её был тихим, шелковистым и трепетным. Небо немного приободрился, привстал и протянул ей руку.

Она, переведя слегка надменный взгляд на его ладошку, кажется, даже хотела её пожать, но замерла в изумлении. Она вздрогнула, прикрыла руками рот и тяжело выдохнула, прогоняя желание закричать.

Мантия Неба на руке задёрнулась кверху — очевидно, он зацепился за что-то острое и порвал её. Дырка, которой он раньше не замечал, оголяла его вены и часть предплечья. Он немного растерялся: почему её так изумил вид порванной одежды? Ему не было так уж сильно жалко мантию — придется заштопывать, конечно...

Он остановил свои мысли на слове «заштопывать», вперившись, подобно Скорби, взглядом в собственную плоть. И наконец понял, что вызвало подобное отторжение у девушки.

Она медленно отходила от него, будто бы догадываясь, что сам Небо изумлен подобному открытию — а значит, он сумасшедший.

Скорбь остановилась только тогда, когда почувствовала спиной прикосновение к ледяной стене. Книжный шкаф, стоящий рядом, заставил её погрузиться в тень. Она не убирала рук от лица и смотрела прямо на руку Неба — не отворачиваясь.

— Что ты сделал с собой, что ты сделал...

Небо медленно убрал обрывок мантии и повернул руку к себе так, чтобы было удобнее прочесть надпись.

«УРОД» — гласили кровавые буквы, вырезанные на коже своеобразным черточным почерком. Раны были глубокие, но уже почти зажили и потому не болели и не чесались, буква «О» была вырезана четырьмя грубыми полосками, и некоторые шрамы дважды повторяли одну и ту же черту, что усиливало яркость надписи. Он попробовал прочесть дальше. «УБ...» на этом обрывалось, оставшаяся надпись, видимо, уже была на плече, которое одежда-таки скрывала.

Скорбь тяжело дышала через рот, словно пытаясь согреть дыханием собственные ладони и не чувствовать боль в своих венах от увиденного.

Небо поднес руку ближе к глазам, повернув — на венах действительно была какая-то кровавая надпись, а рядом вырезана роза.

Он почувствовал, как у него дрожат руки, а голос в голове начинает громко и злобно хохотать.

Скорбь вздрогнула и наконец закрыла глаза, сложив руки на груди.

— О Вселенная...

Небо сделал шаг назад. Шокированный, он продолжал смотреть на руку и моргать, будто бы пытаясь с каждым новым открытием глаз заставить проклятые надписи исчезнуть.

— Ты сумасшедший. Как и Принц. Вы друг друга стоите, — прошептала Скорбь, медленно отходя к двери. Она смотрела на Небо, продолжая бояться, что сейчас он набросится и на неё. Он, весь дрожа, сделал ещё шаг назад, к кровати, но споткнулся и упал на пол, подмяв под себя копыта. Смех в голове казался ему таким настойчивым и удушающим, что он закрыл уши руками, но в это же мгновение почувствовал в руке лезвие, фантомное лезвие, которым он всё это делал, и его хватка ослабла. Он уронил руки на пол, растерянно глядя на них, и посмотрел на Скорбь, которая стояла уже возле дверей.

Он удивился. Взгляд незнакомой ему девушки стал иным. В нём читалась не ненависть, не презрение и не страх — только жалость, жалость к погибающему зря существу, жалость к невинной жертве ужаса этой жизни.

Небо слушал, как смеется в голове его безумие и слышал, как смех заполняет всю комнату.

Он истерично смеялся вслух, не чувствуя собственного рта и собственных губ, своего же языка. Он смеялся, глядя уже в пол, смеялся и смотрел на руки, безжизненно валяющиеся будто бы отдельно от его тела.

Дверь затворилась.

Он учуял запах крови.

Когда вернулся Принц, Небо уже лежал возле постели — не на ней, и обнимал руками свои копыта. Он лежал без движения, и лишь слегка покачивались его кучерявые волосы, вздрагивая от стука его зубов и дрожи его губ.

— Я не псих. Я не псих. Я не псих. Я не псих. Я не псих. Я не псих. Я не псих. Я не псих.

Он повторял это столько раз, что перестал понимать значение каждого слова. Он перестал понимать, зачем он повторяет это, и продолжал слушать смех в своем подсознании, как бы напоминающий, что никакие слова на самом деле не имеют смысла.

Принц секунду смотрел на него. Он возобновил в памяти то, как, стоило ему выйти из сада, на него посмотрели стражники, и как он, уже доставая зеркальный портал, чтобы и другие его не увидели, остановился, увидя бегущую к нему Скорбь.

Она дрожала и тянула его за рукав. Она рассказала всё, что увидела, и взгляд её был решителен.

«Помоги ему. Хотя бы ему», — шептала та, толкая Принца. «Помоги».

Она ненавидела Небо, но Принца ненавидела больше. Ненавидела боль, которую он причинил им обоим. И она ненавидела разрушение. Разрушение — то есть себя, умертвляющую всё живое, и безумие, забирающее всё, до чего она сама не могла дотронуться.

И Принц, забыв обо всех осторожностях, помчался в свои покои пешком. Ведь используя зеркало, ты затрагиваешь и зеркальника, и ему не хотелось тревожить Скорбь лишний раз после увиденного...

И вот, Небо лежит на полу и шепчет собственную мантру во имя спасения, которое никогда его не настигнет.

Принц подходит к нему и садится на корточки. Он касается ладонью оголенного места кожи, где порвалась ткань и шрамом оставлена уродливая надпись. Он чувствует, что Небо холоден, как лёд. Как лёд. Как лёд.

Мысль эта пронзила всё его сознание, и Принц наклонился, аккуратно подхватывая совсем небольшого фавна на руки. Он видел, как его пустой взгляд, еле виднеющийся за водопадом растрепанных волос, слегка дрожит в проблесках свечей, и как тот пытается найти взглядом Принца.

Он кладет Небо на кровать и натягивает одеяло. Он чувствует, как начинают трястись руки, когда он вспоминает, как укладывал так маленького Ноя, пишущего свою первую и последнюю книжку. Вспомнил, как он переживал за брата и боялся каждого нового дня, наполненного страданиями младшего.

Небо еле заметно перестал дрожать от повторяемых им слов и замолчал. Он натянул покрывало на лицо, прикрывая рот — боясь, что снова начнет шептать свою безумную колыбель. Он испуганно посмотрел на Принца и закрыл глаза, уткнувшись лицом в наволочку.

— Ты всегда был прав, — шепчет он, с отвращением думая, каким писклявым кажется его голос. Но он ошибается: звучали его слова хрипло и безжизненно. — Таких, как я, не должно быть. Ты был прав и в том, что изгнал меня. Мне там самое место, — он открыл глаза и уставился в стену. — Я должен был умереть ещё во тьме Улицы, на которой нет и лучика света.

Принц сидит рядом на корточках, наблюдая за фавном. Он не знает, что сказать, не знает, что сделать и не знает, как успокоить его. Почему, почему он вообще занят этим? Столько хлопот, столько дел — какое ему дело до очередного спятившего Хранителя? Зачем он вообще взял его с собой — вместе веселее?

Раздраженно, Принц встаёт и прикрывает глаза рукой. Он думает уйти прочь отсюда, пускай Небо сам разбирается со своими психозами, ему надо было подумать о возрождении ордена Падших, а не о самом бесполезном его участнике.

Но почему-то, Принц остался у кровати. Он остался, убрал от лица руку в перчатке и посмотрел на потерянного ребёнка, каким был он сам сейчас.

Каким был его брат когда-то.

И он сел на край кровати.

— Перестань. Ты просто фавн, у которого выросли не те рога.

Небо еле заметно ухмыляется. Принц ухмыляется в ответ и наблюдает за тем, как тот неуверенно мнёт покрывало, замечая, что он делает это из-за воскресшей боли в руке.

— Я не... не помню, как это делал. Не помню, не помню, — он снова сорвался на хрип и замолчал. Принц разглядывал шрамы, пытаясь понять причину такого сильного помутнения рассудка. Ведь он потерял разум ещё до встречи с Вдохновением.

— Ничего. Я...

Принц понял, когда Небо успел это сделать.

В любой момент. Когда он, терзаемый только своими чувствами, болью и сомнениями, уходил прочь, гуляя в ночи. Когда он оставлял Небо одного в лагере, в тёмном лесу, и когда он уходил даже во дворце. Он понял, кто виноват в увечьях фавна. Ведь он мог это предотвратить.

— Я останусь здесь.