Там, где началась трагедия

Вдохновение из былого

Я не был уверен, как скоро наконец закончится этот кошмар.

Ошметки памяти врезались в мозг кровавыми осколками судьбы. Изувеченные останки сознания душили своими когтистыми лапами, не давая сосредоточиться. Все плыло, как плыл и я, вне времени и пространства, будто бы я затерялся в чёрной дыре, которая давила на меня со всех сторон подобно стенам темницы.

И я знал, что это далеко не самое худшее, что мне доводилось испытывать.

Я сижу за общим столом в своих железных ботинках, что не позволяли сбежать, да и вообще быстро передвигаться. Сейчас острые штыки были не внутри пят, но всё равно неприятно и болезненно щекотали старые раны, которые врач любезно подлатал во избежание инфекции. Этому психу явно было невыгодно убивать меня. Убивать нас.

Куча подобных мне заключенных — от мала до велика, сидели за железными столами "обеденной камеры" в чёрно-красных тюремных одеждах.

За что же мы были закрыты тут? Можно ли назвать это место тюрьмой, если настоящими преступниками тут даже и не пахло?

Я пусто смотрел в тарелку, видя в отражении тёмной жидкости то, чего не хотел бы видеть более никогда. Лицо, изуродованное шрамом и один злобный глаз. Злобный — или отчаянный, я точно определить не мог, потому старался думать, что злобный. Это не так жалко. Не так жалко, каким я был на самом деле.

Человек, сидящий напротив меня — можно сказать, мой хороший знакомый, с которым мы часто сталкивались в столовой и молча смотрели друг на друга пару секунд, худощавый мальчик со светлыми волосами, чуть старше меня, смотрел таким же взглядом, как и мой, в свою железную тарелку, с одним лишь отличием — что-то в его лице было надломлено.

Неверное слово "мальчик". Не просто мальчик. Он был первым мифическим существом, которого я повстречал, ведь до сих пор мне виделись только монстры и маги, подобные моему брату.

И подобные мне. Монстры.

Почувствовав мой взгляд, он дернулся и поднял голову. Кровоподтеки на шее будто душили его, синяки или фингалы под глазами, полопавшиеся капилляры, один глаз заплыл, искусанные и опухшие губы. Вряд ли он мог улыбаться, даже если бы захотел.

Кучерявые волосы пропитаны кровью. И только рога его — разве должны быть не козлиные (?), были целы и невредимы. Кажется, Чумной умел ценить пользу.

Что-то толкнуло меня на это, и мои губы дрогнули в нервном выдохе:

— Как тебя зовут?

Губы мои задрожали ещё сильнее от этой фразы, а в глазах потемнело. Руки будто бы перестали слушаться, и закололо сердце. Я сжал кулаки со всей силы, но пальцы меня не слушались. Чувствуя себя беспомощным и слабым, я опустил их на колени, слушая звон оков.

Мой сосед будто бы понял меня. Он едва изогнул брови, поражённый моей борьбе, моей надежде пересилить этот ужас фразы "как тебя зовут?", но самому ему, кажется, было уже давно всё равно. Его руки тряслись так, будто бы мы находились на морозе, но он понял мой приступ замешательства и ответил, чтобы сгладить накатившее отчаяние:

— Я не знаю.

Что ж, это не особо помогло.

Я оглянулся по сторонам — люди здесь говорили шёпотом, либо же кричали. Третьего не дано. Я решил выбрать первое, поскольку и сил на крики у меня не было.

— Но что же написано на твоём коде?

Моим новым именем было "№7073 Вдохновение". У него должно было быть своё.

Я попытался приглядеться: "№5513 Не...". Оставшиеся буквы были залиты засохшей кровью.

5513. Если здесь каждому новому зачисляемому пленнику даётся номер по порядку, а я уже один из не самых последних пойманных, то как же давно он тут находится? Как давно он терпит все эти пытки, как давно не может очнуться от кошмара, высасывающего всю жизнь из тела?

Махнув рукой, будто бы желая откинуть прядку испачканных волос, но промахнувшись, он нервно усмехнулся.

— Забавно, да? Вот мы и на самом дне, упав с самого верха. Почти с самого верха.

Я подвигаюсь ближе, пытаясь очнуться, но чувствую ноющую боль в ногах, потому замираю, и замирает моё сердце. А у него всё же получилось улыбнуться — только несчастливо. Очевидно.

— Ты знаешь меня?

№5513 продолжает рассеянно улыбаться.

— Небеса видят многое, дурашка-вдохновляшка, — он говорит это устало, без злобы, но улыбка его начинает студить в жилах кровь.

Он опускает палец в тарелку и, надавив кончиком пальца на бортик, роняет её. Я поворачиваю голову и понимаю, почему он это сделал.

Люди в масках идут к нам, молча глядя перед собой. Их перчатки уже не отмываются от крови, и я начал сомневаться довольно давно, действительно ли это живые люди, или просто марионетки в руках кукловода. В прямом смысле.

Я чувствую, как вжимаюсь в стул, будто бы от этого стану менее заметным. Мне стыдно за мой страх, но тело делает всё само, а разум отказывается повиноваться чувствам долга и отваги, которые я давно, кажется, уже похоронил.

Санитары, тюремщики или куклы наклоняются и осматривают номер на бирке моего непонятного собеседника. Он, продолжая улыбаться, рассеянно смотрит на меня. Я вижу, как в его глазах мелькает нечто неповторимое, невообразимое и... прекрасное.

Я замер, вглядываясь в его глаза. Что-то знакомое, что-то близкое, что-то... моё.

Безумие.

Он поднимается, когда марионетки Чумного хлопают его по спине. Один держит его руки за спиной, будто бы он может вырваться — это же просто смешно.

Однако, вероятно, он знает свою работу лучше меня.

№5513 разразился громким смехом, завывая на всю лабораторию. Он смеялся так, будто бы повстречал свою смерть и она сообщила ему дату. Смеялся так, будто бы его смех должны были подхватить все.

Но разговоры стихли. Все смотрели на №5513 и молчали.

Кажется, он начал дергаться в конвульсиях и сгибаться пополам, продолжая хохотать. Марионетка прижала того к себе в своеобразном боевом захвате, сдавливая горло. Смех стал хриплым, но всё равно громогласным криком звенел в тишине.

Когда двери за ними закрылись, никто не говорил до конца обеда.

Я уже не тот человек. Не тот монстр.

Теперь — другой.

Ледяной пол. Меня сковывает холод по рукам и ногам. Но это ничего — я привык к холоду. Однако к тому, чтобы по рукам и ногам сковывали оковы — нет.

В сущности, рук у меня не было. Но разорвать цепи я не мог.

Брат смотрит на меня в оцепенении. Он тяжело дышит через нос — даже отсюда я чувствую его горячее дыхание, и быть может, лишь оно согревало. Я смотрю на него, качая головой, качаю изо всех сил, и мне врезают по затылку. Голова моя, неподвластная мне, опускается. Внутри — вата. Я не уверен, где я. Перед глазами плывёт. Внутри трещит так, будто череп разломлен на две части. Я вдыхаю воздух, но холод обжигает так, словно поймал дыхание самой смерти.

Страдание, душившее меня сейчас, прерывалось попытками осознания, и я непроизвольно закрывал глаза, нервно пытаясь открыть их, с силой превозмогая усталость и потерянность, но выходило плохо.

Человек позади меня кладёт свою руку в перчатке мне на плечо.

— Ваш отец совершил роковую ошибку, мальчики, — я не слышу в его голосе улыбки или насмешки, скорее тон его напоминал непрекращающийся, несвязный смех безумца.

Брат молчал. Я пытался поднять голову, снова прогнать его, но он стоял на месте. Я попытался использовать холод — позволить ему просочиться в мои пальцы, обратить его против похитителя, заморозить и мумифицировать это существо, стоявшее позади меня тенью убийцы.

Отчаянно концентрируясь на холоде, я не заметил, как рука вновь поднялась. Удар. Кровь на губах. Ударил по лицу. Этот дурманящий привкус. Кровь. Кровь.

Он оставил мою проказу без комментариев.

— Выполняй, что велено, иначе братцу твоему сегодняшний рассвет целым не увидеть.

Как примитивно. Примитивная угроза, примитивная мысль — он не сделает этого. Чего бы не просил этот гад, мой брат не пойдёт на это. Только не ради меня. Он выдержит.

Он выдыхает:

— Не верится.

Человек обходит меня. Я чувствую, как теряю сознание. Я будто бы скользил из одного мира в другой, всё ещё находясь здесь. И я их слышал. Я не мог позволить себе отключиться.

— Печально, юноша, но я жду твоих действий. Сначала верну тебе ключ, лишь потом — мальца. Ты согласен?

— Да.

— Кровью всех своих подданных клянешься?

— Да!

— Прахом и пеплом павших героев, ты заклинаешь?

— Да, Звезды и Вселенная, да! Если ты не вернешь мне брата, я вернусь и за твоей головой.

Он смеется.

— Была бы она у меня.

Что?

— Лица нет, головы, отчасти, тоже!

С трудом смотрю на брата. Испуганные глаза, направленные только на меня, спутанные волосы, грязная одежда — испачканный плащ и посеревшие сапоги.

Я рычу, еле слышно, но стараюсь. Вижу, как ходят желваки на лице, как проваливаются скулы от сжимающейся челюсти, и как он хмурится, будто уверенный в том, что будет совершать.

Маска.

Как же он боится.

Я шепчу:

— Не надо...

Удар. Все исчезает.

Что это было?

Это не мои воспоминания.

Это

не

я.

А кто же ты? Я тоже этого не помню.

Я правда схожу с ума, скажи мне? Скажи, это был ты?

Вероятно. Должно быть, это стёрли из моих воспоминаний.

У нас много общего.

Смешной даже в бреду?

Я не брежу. Я... я ведь, я... я сплю.

Ты в бреду.

Жизнь крала моё дыхание, но не отбирала его полностью. Действительно ли я не хотел избавляться от него, действительно ли именно я сам боролся за свою жизнь? Вряд ли. Все смыслы настолько потерялись в моей иссохшей душе, что я был совершенно равнодушен к идее продолжать жить. Слабо сказано. Я ненавидел эту идею. Тошно.

Грязно.

Пусто.

Невероятный, всеобъемлющий вакуум, сдавливающие плоть стены, чередующиеся яркий свет лабораторной с непроглядной тьмой заставляли усомниться в сохранности собственного разума.

Голоса. Голоса, что приходили ко мне. Эти голоса, эти чёртовы голоса.

Шёпот.

Я смеялся. Облупленными, кровавыми губами я хохотал, пока не отключался, и пока снова не появлялся из тьмы в ярком мире без красок: в мире, где был только ослепляющий свет врачебной палаты и холод серебряного стола, на котором причудливыми узорами моя кровь оставляла следы присутствия.

Невероятно. Неизбежно. Необходимо. Неубиваемо.

Нескончаемо. Нескончаемо. Нескончаемо.

Что происходило? В сущности, я пытался понять. В непроглядной тьме я дышал, чувствуя боль под рёбрами и в венах с каждой порцией воздуха, на ослепляющем свету искусственого света, неизвестного мне происхождения, я ощущал свой собственный застрявший в горле крик.

И я открывал глаза, открывал их — но открывался только один. Точно, верно, замечательно. Я же наполовину слеп. Куда мне быть ещё более слепым?

Я смотрю на стол затуманенным взглядом — как и всегда. Прежде чем привести нас в "гнойную перевязочную" они делали укол в другом кабинете, в "предгнойной" комнате. Эти мерзкие названия, будто бы смеющиеся над своими жертвами алыми отпечатками на дверях сверлили мой разум не менее сильно, чем это делали игрушки Чумного.

Врачи. Маленький нелюдь, спасший мне жизнь. Его наставник. Вот — врачи. Доктора. Спасители. Люди. Этот же — как о мог называть себя доктором? Как мог? Это было очередной насмешкой, новым плевком в лицо?

Лицо. У него не было лица. Не было.

Я смотрю на его маску и пытаюсь сказать ему: "нет", но знаю, что это бесполезно. Отчаяние затыкает мой и без того закрытый рот, зажатый почти насильно веществом, которое делало меня вялым и безвольным.

Чумной указывает на стол и кивком велит проделать ту же процедуру, что и всегда. Сопротивляться нет никакого желания, тем более сил — я пытался. Я покорно ложусь и жду, пока другие "врачи" не привяжут мои руки ремнями и не положат мою голову на подобие подушки — совсем не мягкой, просто потому что ему так необходимо было для очередных операций.

Он внимательно разглядывает меня. Подходит ближе и пальцами в перчатках прощупывает прядь волос, разглядывая её, словно занятный драгоценный камень.

— Неплохо-неплохо, маленькое Вдохновение. Но эту алую яркость пора приглушить.

Я еле повожу головой, понимая, что впервые что-то изменилось. В его руках нет никаких удивительных железных предметов, только лишь длинная и тонкая палочка, полностью состоящая из стекла — палочка плоская, но достаточно плотная.

Собирается обесцветить мои волосы? Да зачем ему это? Имя он моё всё равно уже стёр.

Плевать

Он подносит палочку к моим волосам и я почти слышу его завороженное приглушенное дыхание... чушь.

У него нет дыхания. Только его подобие, имитация.

Ведь лица нет

Я чувствую, будто меня покидает что-то. Не только силы, но и что-то более тонкое, неуловимое. Жжёт волосы, макушку, и сердце. Ресницы дрожат, когда он начинает, оттягивая новую и новую прядь, проводить над ними зеркальной палкой.

— Магия. Как же давно я её не видел. Чёртовы сказочники слишком жадны, чтобы делиться с соседями.

Я вижу, как на глаза падает прядь волос.

Ярко-алого больше не было.

Был только поблекший цвет запекшейся крови.

И я снова другой.

Света нет.

Я рыщу во тьме и выбираюсь.

Всё в мире не является мне светом. Только тьмой — и тьма побеждает даже не начав бой.

Света просто нет.

Из тьмы я выбираюсь в тьму иного вида — в тьму болезненную.

Тьму, что умело прикидывается светом.

Я стою возле брата и крепко держу его за плечи. Мои когти царапают его — и мне всё равно. Ему всё равно. Он умоляет.

— Прости меня...

Он сипло вздыхает, пытаясь унять дрожь в голосе, и роняет ключ. Я не хочу его поднимать, он не хочет смотреть мне в глаза. Дрожащей рукой ищет его и не находит. Не может. Только жмурится. Не хочет ничего видеть. Ничего.

А ведь он не так давно перестал носить повязку. Сказал, что привыкнет видеть меня таким, ему не нужны больше глупые обряды.

Неужели?

Он находит, вместо ключа, только мой ботинок и слабо стучит по нему кулаком. Обессилено. Устало.

Я вижу под его ногтями почерневшую кровь.

— Ты сделал это.

Он сипит. Его голос срывается. Он не может ответить. Из горла доносится лишь утробное рычание.

Я шепчу:

— Ты просто убил их.

И я вижу блестящий в темноте ключ.

— Ты сделал это из-за меня.

Он склоняется ниже к земле, сгорбившись, и я клянусь, что принял бы его за простой холмик даже при свете дня сейчас. Или могилку.

— Я сделал это ради тебя.

Я сажусь на колени напротив и ослабшими когтями подцепляю ключик с земли.

Он молчит. Кровь на одежде. Кровь на лице. Пытался стереть — не вышло. Запеклась. Кровь.

Снова сипло втягивает воздух. Не уверен, что дышит. Что всё ещё способен дышать, что всё ещё имеет на это право, что всё ещё может чувствовать дыхание жизни.

Он не может взглянуть на меня — не то что мне в глаза. Пусто смотрит в землю, сидя напротив. Я смотрю в его лицо и вижу лишь лик мертвеца.

Мой брат мёртв. Он умер, совершив это. Он погиб.

Из-за меня.

Идиот.

Он мёртв.

Принц опускает голову и касается лбом земли. Весь в крови. Лучше бы эта кровь была моей.

Я касаюсь лапой его волос.

Хочется их разорвать.

Но я успокаивающе его глажу.

Я не должен этого помнить.

И он не должен. Это не его воспоминания. И не мои.

Он их... уничтожил. Он их стёр! Стёр!

Но смерть возродит любую тайну. Смерть своими цепкими костлявыми пальцами выцепит любой секрет, похороненный вместе с тобой.

Смерть возродила мои мысли. Она спасла или уничтожила меня?

Уходи. Убирайся. ИСЧЕЗНИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ

Я сижу в столовой. Моего кучерявого соседа нет.

Его нет.

Я не уверен, был ли он когда-либо.

Я не уверен, есть ли что-то из этого вокруг сейчас.

Смотрю на соседа слева. Он безразлично пережевывает подобие еды. Я наклоняюсь к нему, пытаясь не соскользнуть со стула: костлявые пальцы впиваются в железный стол до посинения.

— Что с теми, кто исчезает? — слова путаются и дрожат, но смысл их ясен.

Смотрит на меня устало. Пожимает плечами.

— Мертвы или выполнили то, что требовалось. Чаще — второе.

Верно. Пытки тут сбалансированные. Так, чтобы точно не умер раньше времени. Но чего же он требовал от них? От меня — только имя, принятие имени, ничего более. Имя... и я принял. От меня он хотел чего-то другого.

Но что он хотел от №5513? И если он так упорно не желал делать этого, что вытерпел столько мук, что же это за чудовищное преступление?

Я не хотел, чтобы он его совершал.

Мне должно быть всё равно. И мне всё равно.

Но что-то внутри орало отчаянным визгом, что это неправильно. Что это — чудовищно. И это приведёт... к трагедии.

Трагедия.

Диагноз всех наших душ.

Я выпил воду, с отвращением чувствуя её в своём будто бы оржавевшем горле, и пошёл в сторону выхода, где мы должны были ждать разрешения пойти в камеры.

Но меня душило незнание.

Да ладно. Я всё равно погибаю здесь. У меня ничего впереди — лишь стена, на которой написана дата моей смерти.

Не думая больше, я свернул с пути, прячась за спинами старших сокамерников, и проскользнул в пустой коридор, помня, что он ведёт к служебным помещениям. Я пытался сбежать и ни раз — и не только я. Выхода не было, но можно было изучить запрещённое пространство внутри. Наружу — и не мечтай. Но о недоступности внутренностей речи быть не могло.

Пробежав немного в железных сапогах, в которых, за примерное поведение, сейчас не было штыков вообще, я заметил человека в маске и сердце моё сделало глупый и бессмысленный скачок, от чего я, в панике, присел, вжавшись в пол и к стене. Разлепив глаз, я выдохнул: тупая маска помешала уроду заметить меня. Слишком маленький. Слава случаю.

Подождав, пока он завернёт в другой коридор, я помчался дальше, скрипя зубами от каждого гулкого удара ботинками об пол — но вряд ли кто расслышал этот звук на фоне вечно звенящих цепей других пленных, идущих с обеда в камеры. Мне оставалось только надеяться, что я успею проскользнуть в комнату хранения информации до того, как обнаружат мою пропажу. С организацией тут всё было плохо — сбежать не сбежишь, а вот пропасть и украсть лекарства какие можешь.

Информационный кабинет, а иначе просто склад находился в конце коридора, занимая, должно быть, много пространства. Тем не менее вряд ли там могло быть много людей — другие приоритеты. Какие-то ненужные бумажки и охрана кучи озлобленных пленников — тут уж сам выбирай, что важнее.

Я оказался возле двери и нажал на ручку.

Ну конечно. Заперто.

Я попытался найти что-то полезное в одежде, но это было бесполезно. Абсолютно.

Я чертыхнулся и, постояв еще пару минут в растерянности, решил поскорее уходить, потому что больше я ни о каких важных местах лаборатории не знал. Если повезёт, не заметят, а если нет — скажу, что не понимаю, где я. Поведутся. Нас же колят не пойми чем, должны знать о последствиях.

Я побежал назад по коридору, но, услышав шаги, замедлил ход, стараясь выглядеть как можно более расслабленным и растерянным. Трудно было делать такой вид особенно тогда, когда из-за угла показалась чёрная маска.

Которую носил только он.

Моё новое имя разнеслось по коридору адским приговором. Сладким. И проклятым.

Как ругательство. И как точка.

— Что же мы тут делаем...

Я запнулся и повалился на колени. Подойдя вплотную и встав возле моих рук, он, напевая что-то, покачал головой — или её подобием. Маской покачал.

— Переживаешь по какому-то поводу, дружок?

И я решил сменить оправдание.

— Просто... переживал за друга. Хороший был сатир, или кем бы он ни был... Кучерявый такой.

Какое-то время Чумной молчал. Я поднял на него взгляд, но оставался на коленях — ноги свело от страха вновь почувствовать иглы внутри.

Но он наклонил «голову» набок.

— О, ты про милого фавна. Да, номер пять тысяч пятьсот тринадцать в полном порядке и чувствует себя уже куда лучше. Думаю, он уже далеко от нашей больницы, — на этом слове я почувствовал нервную усмешку на своём лице. — И прекрасно проводит время, отравляя здоровье ужасного короля Коршуна, который испортил твою жизнь и убил твоих родителей.

В глазах потемнело. Давление сдавило виски, заставив ощутить себя засунутым в маленькую коробку, которой долбили толстую стену с периодичностью моргания ресниц.

Я слышал улыбку в его голосе, который был словно скоплением нескончаемых пустот и смертей, неизвестности и всепоглощающего хаоса.

— Конечно, милое Вдохновение. Именно Коршун виновен в смерти твоих родителей и брата, и никак не иначе. Он разрушил твою семью, и именно по его милости ты здесь. Он убил бы и тебя, — добродушно-угрожающее похлопывание по плечу. — Но я тебя спас. Сменил имя и образ. И теперь достать тебя ему будет куда сложнее, — он засмеялся. — И ограничить тебе доступ в мир Сказок. Ведь ты сам — ты сам теперь сказка. Ты Хранитель. Пускай и родом-то... родом из Летописей.

Издевательский смех, надменный и самодовольный.

— Вставай же, маленькое чудище, и пойдём отведём тебя обратно в камеру. Разумеется, завтра мы поговорим чуть подробнее обо всём, о чём захочешь узнать. Разве ты не рад, что твой друг поможет тебе в мести проклятому Коршуну?

Я растерянно взял протянутую мне руку — которую заметил с запозданием, и поднялся. Иглы не вонзились в мои ноги, и я сделал осторожный шаг, а затем — другой.

Я хромал позади Чумного, поражённо разглядывая его спину.

Я знал, что король Коршун послал за моими родителями. Знал, что он виноват в смерти брата.

Но чтобы Чумной помогал мне? Чтобы я был благодарен ему или его приспешникам, его пешкам, его собакам?

Никогда.

Я шёл за ним, периодически тряся головой, чтобы прийти в себя, но всё же я спросил то, что хотел узнать с самого начала:

— И как его зовут?

Чумной будто бы смотрел на меня затылком. Тьма вокруг него переплеталась с искусственным светом.

— О. Его имя — Небо.

Я лежу на койке и смотрю в потолок.

Жизнь ускользает из моей головы как нечто, что достойно этих мучений. Остаётся только придумывать себе какие-то подобия резонных перспектив не удушить себя, повесившись на простыне.

Кандалы звенят, когда я шевелю руками, чтобы закрывать ими глаза.

Я не могу спать уже давно. Не могу и не желаю. Но что делать, кроме как спать, в этом аду? Сейчас же мне снились лишь кошмары, однако они всегда были лучше реальности.

Я чувствую, что хочу исчезнуть, ведь так было бы проще. Но что-то прочно удерживает меня здесь. Что-то не даёт мне отвернуться от всего этого.

Страх? Вряд ли я боялся долгожданного успокоения.

Надежда? Если она, то это чертова заноза в заднице.

Остаётся только хрипеть дальше.

Они выводят меня из камеры посреди ночи. Это нормально — никто и не просыпается. А если и просыпается, делает вид, что спит. Я послушно следую за ними, тяжелым взглядом, еле силясь поднять веки, оглядывая пол и стены.

Если человек может быть пуст, я был пуст настолько, что пустота начинала меня поглощать в себя.

Опасно это — затвердеть душой. Образуются чёрные дыры.

Жить вообще опасно.

Я захожу в предгнойную, сажусь в кресло. Наблюдаю, как мне растирают руку и вводят в вену дрянь. Непроизвольные судороги, от которых начинаешь уставать, желание пропасть и бессмысленность происходящего.

В гнойную меня почти тащат, но только перед дверью в комнату я понимаю, что это вовсе не гнойная.

Кабинет. С чёрной табличкой без названия, номера или имени.

Меня заводят внутрь.

Стул — не операционный. Обычный стул.

Чувствую, что упаду, потому неестественно и неловко упираюсь в спинку стула. Концентрация на этом не даёт мне выключится.

Он поворачивает ко мне свою маску, и когда дверь закрывается за марионетками, продолжает просто наблюдать за мной. Своей мордой без лица.

— Ты, как я могу судить, задался вопросом, что я с тобой делаю и почему.

Я бы истерически посмеялся, но лицо не слушалось меня, потому я лишь повернул голову.

— Со всеми, — еле-еле выдавил я, цепляясь пальцами за подлокотник стула.

Он покачал маской и хлопнул ладонями по столу, нежно поглаживая его и лежащие на нём бумаги.

— Видишь ли, рассказать этого я тебе пока не могу. Но ты всё узнаешь, Вдохновение, когда наступит твоё время. Когда ты подрастешь.

Раздражение заполняет пустоту внутри меня. Но это быстро проходит — мне слишком тошно и хочется отрубиться.

Чумной, не имея в сущности, лица, тем не менее видит и чувствует цепко, если уж обратит внимание. Просто не всегда обращал.

Он замечает моё состояние, потому наливает стакан какой-то прозрачной жидкости, стоящий на столе в витиеватой бутылке, но я отнюдь не уверен, что это просто вода.

— Препараты, которыми тебя сейчас накачали, восстанавливают нервную систему и укрепляют выносливость, временно выводя из строя способность вести активную деятельность. Это поддерживает в тебе жизнь, делает сильнее, а к тому же — обездвиживает, чтобы рядом со мной ты не наделал глупостей, о которых пожалеешь.

Он подвинул стакан ко мне.

— А это просто вода из вод несбывшихся надежд. Выпей, полегчает.

Название озера отбило у меня и без того небольшое желание пить то, что предлагает Чумной. Я покачал головой, пытаясь удержаться за подлокотник, но понял, что падаю только тогда, когда ощутил приглушенный удар о колени.

Я лежал на полу, соскользнув со стула. Чумной, молча, привстал, взял стакан и уверенно протянул мне. Я взял его.

— Это затуманит твою боль. Придаст ей очертания тумана. Несбывшиеся надежды — проблема всех сломленных душ, проблема всех якобы цельных душ. На самом же деле нет не сломанной, — я услышал, как тьма внутри него рокочет. И выпил воду.

— Славно, — хлопает по голове. — Просто хотел сказать тебе, что могу докладывать о действиях того маленького фавна. Тебя наверняка интересует судьба Коршуна...

Я жадно хлебал воду, чувствуя, как давно истерзанное и сухое горло становится влажным и даже будто бы живым, насытившимся. Перед глазами всё вертелось так, будто меня крутили на причудливой карусели весь день. В лоб ударил жар, пальцы затряслись, но сердце трепетало от ощущения жизни, и я посмотрел на Чумного, роняя стакан. Он не разбился.

Эта вода была единственным, что смогло заглушить мою боль впервые за столько лет.

— Нравится? Только хозяин сказки с этим озером может добыть эту воду. Остальные сходят с ума, только подходя к озеру, — я услышал в его словах кривую усмешку, но голос его был ровным.

И мне было всё равно. Мне было настолько плевать, что я готов был смеяться вслух и скакать. Я просто смотрел то на Чумного, то в пол, слушая стук своего сердца. Оно скакало вместо меня.

— Твой друг под номером пять тысяч пятьсот тринадцать успешно выполнил моё поручение — отравил короля Коршуна, но не смертельно, — пауза, наполненная рокочущей темнотой. — Рано ему просто так умирать. Однако здоровье и нервы подвели короля. Он не будет нам мешать в ближайшее время.

Всё равно. Этот Коршун — да плевать. Отобрал у меня всё? Отберут всё и у тебя, я же знаю. Чумной всё отберёт.

Я услышал, как в кабинет обратно заходят люди в белых масках. Они подняли меня под руки и повели — потащили к двери. Я чувствовал, как ноги безвольно волочатся по полу, но мне было всё равно.

Я улыбался. Внутри себя.

Прежде чем дверь захлопнулась, я зацепился пальцами за косяк двери и слабо выпалил:

— Что ещё есть похожее на эту воду?

Тьма чумного мне улыбалась. В ответ.

— Алкоголь.

Так вот, что с тобой не так.

Не хочу говорить.

Как остановить всё это?

Не знаю. Я не хочу думать.

Как прекратить... вспоминать больно.

Не хочу, чтобы больно.

Я тоже.

Моя очередь?

Я смотрю на то, как дрожит брат — он делает это с какой-то особой ноткой отчуждения.

Я слушаю, как он говорит:

— Я не хочу говорить об этом.

Конечно, он не хочет.

Я смотрю на его волосы и понимаю: как бы пламенны они не были, душа его уже выгорела.

Лишь пепел теперь.

Я сжимаю его плечо и чувствую, как в мой голод вторгается ещё один пламенный налетчик. Отец.

Он смотрит на нас, выходя на свет и вздыхает:

— Вы не должны были быть к этому причастны.

Он прикрывает глаза рукой.

— Не должны.

Я нервно улыбаюсь.

— А я не должен был вообще рождаться, верно, отец? Это всё в порядке вещей — их непорядок.

Отец нервно ухмыляется, заставляя меня вздрогнуть от нашей схожести в этот миг.

— Ты всегда был в планах, Ной. Просто планам свойственно поджимать нас под себя, ты прав.

Я сжимаю зубы.

— Из-за твоих манипуляций, Принца заставили убить. Вы оба — у меня... слов нет. Что бы ты там не сделал, я хочу знать. Должен.

Смотрю ему в глаза. Он смотрит в мои.

Устало улыбается.

— Разве ты уже давно всё не понял, сын?

И я понимаю — да, я всё знаю.

И он понимает — да, и знать более не могу.

Не должен.

Принц растерянно смотрит на кровь, сидя на полу возле меня. Так и не стёр ещё.

Вся одежда в ней.

Молчит.

Я знаю, что будет дальше.

Воспоминания выглядят слишком яркими, и восстановлены они искусственно. Чьей-то высшей магией.

Отец стёр нашу память об этом инциденте. О том, что сделал Принц и почему.

Я просыпаюсь утром и смотрю на брата. Он в повязке. Снова. Чёрная искусственная слепота по заказу.

— Опять повязка?

Он пожимает плечами.

— Да, знаешь... так удобнее.

Я вспомнил.

Но что дальше?

Прочь. Тебя не должно здесь быть. Этого не должно здесь быть.

Много чего быть не должно. Но оно есть.

Например?

Человечество.

Смешно.

Я знаю.

Прочь.

УХОДИ

Я сижу в его кабинете и просматриваю бумаги. Снова вызвал меня — но в кабинете пусто. Охраны нет. Так доверяет мне? А может, напротив, хочет, чтобы я рылся в его вещах?

Я давно не видел ничего кроме подобия еды, препаратов и камеры, потому принялся разглядывать лист лежащий на столе напротив меня.

Это было письмо.

Я повернул его к себе и, силясь вспомнить свои давние навыки чтения, вывел:

«Ты пожалеешь».

Не густо. Но больше — ничего.

Чумной ворвался в кабинет и его чёрная маска повернулась ко мне клювом. Я развернул лист на место одним движением и откинулся на стуле.

— Письмо от Коршуна. Не особо меня жалует, — пояснил он, всё же уловив моё движение. — Хотел рассказать тебе об этом. Небо был здесь и просил передать тебе это, — он прошёл к своему столу, достал оттуда небольшой пузырёк и кинул мне. Я словил.

— К сожалению, он уже вряд ли вспомнит, как ты выглядишь и тем более твоё новое имя. Но это не страшно.

Я нахмурился.

— Почему...

— Почему не вспомнит? Видишь ли, ты мог заметить, что данный пациент один из наиболее буйных в моей больнице, — ах, так теперь это было больницей. — Потому, рассудок его изрядно повержен, а мрачные воспоминания, скорее всего, блокированы.

Я сглотнул, сжимая пузырёк в руке.

— Вот, почему он.

Потому что не нужен ему сломанный сосуд. И заставить №5513 совершить подобное намного легче, чем другого.

И всё же, я чувствовал жалость и презрение к тому, что Небо согласился содействовать этому психу.

— Смышленый ты малый... к слову, ты следующий.

Моргаю.

— Следующий что?

— Следующий, кто будет выполнять задание. Ты тут уже почти два года, — беспечно говорит тот.

Меня парализовало. Два года?

— По меркам летописей. Думаю, в сказках время течёт медленнее. Так вот... — он сёл на стул, что-то перебирая в столе, что выдавало его небрежность в отношении меня. — Ты отправишься в сказки с целью обретения необходимой мне вещи во дворце, а получить её можешь лишь ты. Благодаря своим способностям, — клюв маски вновь смотрел на меня.

Я скривился:

— Ну так и почему? С чего вдруг мне выполнять ваши поручения?

— Я верну твою сестру.

Молчание.

— Она будет навещать тебя, мы будем её содержать. Сейчас она... мягко говоря, не в лучшем состоянии, но я это исправлю.

Я старался замереть лицом.

— Что мешает мне сбежать?

— Вдохновение, я прекрасно видел твою любовь к сестре! Именно это.

Молчание.

— Что надо достать?

— Ключ.

Воспоминания кривятся. Я слушаю описание того, что такое «сводить с ума» и почему я способен на это. В эти мгновения мне стало так плохо, что всё сделалось слишком непонятно, смутно, неправильно.

Он достал бумаги.

— Это сын Коршуна — Принц. Мне необходим его ключ.

— Почему вы сами не можете попросить его отдать? Наверняка у вас есть способы.

Чумной наклоняет голову.

— Видишь ли, он уже совершал для меня кое-что однажды. И вряд ли теперь попадётся на ту же удочку.

Вот оно. Я не думал ненавидеть Принца за то, что он сын врага, уничтожившего мою семью, но содействия Чумному простить я не мог.

Я кивнул.

— Надеюсь, ты скоро вернёшься с успешно выполненным заданием, — его смех похож на помехи в сознании, призывающие обратно в своё логово смерти.

Но я не вернулся.

Поклявшись отомстить всем, кто когда-либо повиновался Чумному. Отомстить Коршуну.

Всему миру. И этой проклятой белой маске.

Никто из нынешнего

Он открыл глаза и задохнулся, чувствуя, что шагает в пустоту. В панике ступая назад, он смотрел на отваливающиеся куски земли из под подошвы, чуть ли не падая на спину. Но держался.Он стоял на невероятном возвышении, на вершине горы. Свежая трава, кусты и мох, сверху тепло пригревало солнце, а ветер обдувал лицо, приводя в чувство.

Это точно не было городом, где всегда идёт дождь. Куртка его, подобно плащу, медленно развивалась позади, подвластная свежему и мягкому ветру. Очнувшись после вечности тьмы, он вдохнул чистый воздух. И вспомнил.

Он всё помнил.

Жив. До сих пор жив.

Он был жив.