Переплетенные клятвой

Ариэлла
Бразилия,Рио
7 января

Я проснулась и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. На телефоне высветилось 10:30. Всю ночь я проспала, но сон не принес облегчения — только тяжелые, липкие мысли, которые преследовали меня даже в забытьи.

Не о такой жизни я мечтала. Совсем не о такой.

Я мечтала о доме с большими окнами, о человеке, которого люблю, о том, как мы сидим в обнимку на подоконнике и смотрим на падающий снег. Чтобы не бояться жизни. Чтобы не бояться, что в любой момент можешь умереть от пули врагов человека, с которым ты делишь дом.

Я тряхнула головой, пытаясь избавиться от этих мыслей, и рывком села на кровати. Хватит. Нужно двигаться, нужно чем-то себя занять, иначе я сойду с ума.

Взгляд упал на весы, стоящие под столом. Встав с кровати я протянула руку, поставила их на ровный пол и, затаив дыхание, встала на холодную поверхность.

Цифры дрогнули и замерли.

48.

Ровно сорок восемь килограммов.

Это много. Черт возьми, это очень много. Я смотрела на эти цифры, и они гипнотизировали меня, пульсировали в глазах, въедались в мозг. 48. Я не смогу прыгнуть. Не смогу скрутить тройной,не то что четверной. Мое тело слишком тяжелое, слишком неповоротливое, слишком... толстое. Я не смогу ничего.

С этого дня я ничего не ем. Вообще ничего. Только вода. Только так я смогу вернуться в форму. Только так смогу выйти на лед и не опозориться. Шоу через неделю, а я поправилась. Килограммы, которые будут тянуть меня вниз, мешать вращаться, портить линии.

Я подбежала к зеркалу во весь рост и начала лихорадочно ощупывать свое тело. Живот. Он не такой плоский, как был. Эти проклятые складки. Я сжимала кожу пальцами, и она подавалась, и это было отвратительно. Бока. Бедра. Везде, везде было лишнее.

Мне надо похудеть. Срочно. До 15 января есть время. Я знаю постановку шоу наизусть, каждый выход, каждое движение. И костюм... костюм я рисовала сама. Для всего шоу. И для своего отдельного номера.
Два проклятых килограмма, которые стояли между мной и совершенством.

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Но внутри все дрожало. Мысли путались, скакали, бились в истерике. Еда — враг. Голод — друг. Контроль — единственное, что у меня осталось.

Я подошла к двери, распахнула ее и почти побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Мне надо было сказать ему. Сказать, что этот поцелуй — ошибка. Что все это — ошибка. Что мы не можем...

Точно ошибка. Ошибка. Просто всплеск эмоций после перестрелки, после страха, после адреналина. Ничего больше.

Я влетела на кухню, но там было пусто. Только остывший кофе. Я обежала все комнаты на первом этаже. Пусто. Никого.

Тогда я рванула обратно на второй этаж. Подлетела к его двери, постучала — сначала тихо, потом громче. Изнутри раздалось низкое:

— Входи.

Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Он стоял спиной ко мне, у стола, одетый в белую рубашку, идеально сидящую на его широких плечах. Ткань обтягивала каждый мускул, каждую линию его спины. Черт. Как я могла так быстро намокнуть от одного только вида? Я скрестила бедра, сжала их изо всех сил, пытаясь унять эту предательскую пульсацию внизу живота.

— Я считаю, что нам надо забыть этот поцелуй, — выпалила я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Это ошибка. Большая ошибка.

Он медленно повернулся. Его грудь начала тяжело вздыматься, желваки на скулах заходили ходуном, глаза потемнели до черноты.

— Ты целовала меня в ответ, — произнес он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты, сука, хотела этого так же, как и я. Ты хочешь меня. Почему ты врешь?

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Это был всплеск эмоций, — мой голос дрогнул. — Адреналин. Страх. Это не настоящие чувства. Я не смогу быть с тобой, слышишь? Не смогу.

Последние слова я буквально прокричала, и эхо заметалось по комнате.

Он рванул ко мне, схватил за плечи, прижал к стене. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, дыхание обжигало кожу.

— Это не всплеск эмоций! — заорал он, и его голос эхом отразился от стен. — Почему тогда ты лежала и целовалась со мной? Не пыталась оттолкнуть? Не убежала сразу? Ты врешь сама себе, Ариэлла! Я залез глубоко тебе в голову, и я не собираюсь оттуда выходить! Поняла? Ты будешь со мной! Я никуда тебя не отпущу!

Я смотрела в его глаза — темные, бешеные, полные такой одержимости, что мне стало страшно. И в то же время... в то же время где-то глубоко внутри что-то откликалось на эту одержимость. Что-то, чего я боялась больше всего на свете.

Он плохой человек. Он делал ужасные вещи. Он заставил меня...

Но тут он медленно разжал пальцы. Отпустил мои плечи. Отступил на шаг.

— Я не хотел сделать тебе больно, — сказал он, и в его голосе вдруг не осталось ни ярости, ни угрозы. Только усталость. — Ошибка так ошибка. Уходи.

Я не стала ничего говорить. Просто развернулась и выбежала за дверь, захлопнув ее за собой.

Я дошла до своей комнаты, взялась за ручку, но вдруг застыла, не в силах войти.

Мысли кружились в голове, как обезумевшие птицы.

Но мама же смогла быть с папой. А папа... он тоже плохой человек. Точнее, все его таким считают. Мафия, убийства, власть, кровь. Но мама любит его. По-настоящему. И он ее — до безумия, до потери пульса. Она не боится его. Она счастлива. Их любовь-это самое прекрасное.

Он сумасшедший. Но меня к нему тянет. Так сильно, что это физически больно.

Я так не могу. Не могу.

Или могу?

Я сорвалась с места, не помня себя. Влетела обратно в его комнату без стука. Он стоял у стола, ко мне лицом.

Я подбежала, схватила его за шею обеими руками и притянула к себе для поцелуя.

Он застыл на секунду — всего на одну бесконечную секунду, — а потом ответил. Его руки сжали мою талию, прижимая к себе так крепко, что стало трудно дышать. Он целовал меня жадно, глубоко, будто пытался выпить мою душу через губы. Его ладони скользили по моей спине, сжимали бедра, впивались в кожу сквозь тонкую ткань.

— Черт, — выдохнул он мне в губы. — Черт, снежинка.

Он подхватил меня под бедра, и я автоматически обвила его ногами. Он донес меня до кровати и буквально бросил на мягкое покрывало, нависая сверху. Его пальцы вцепились в мою кофточку — любимую, красную, от Шанель, лимитированную коллекцию, которую я доставала по особым случаям.

Раздался треск ткани.

— Это мой любимый костюм! — возмутилась я, пытаясь оттолкнуть его руки. — Ты зачем его порвал? Это лимитированная коллекция, ее больше нет!

— Замолчи, — шепотом сказал он и усмехнулся, даже не думая останавливаться. — Я куплю тебе еще таких костюмов. Десять. Сто. Заткнись и целуй меня.

Он наклонился и впился в мои губы, не давая возразить. Я чувствовала, как его руки стягивают с меня остатки одежды, как ткань покорно поддается, открывая кожу. Было прохладно, но его ладони, горячие и шершавые, заставляли забыть обо всем.

Он целовал мою шею — медленно, со вкусом, посасывая нежную кожу и тут же зализывая языком, оставляя влажные дорожки. Каждое прикосновение его губ отдавалось пульсацией между ног. Я выгибалась, вцепившись в его плечи, царапая рубашку.

Он спустился ниже, к ключицам, к груди. Обвел языком сосок, заставляя меня ахнуть, а потом втянул его в рот, посасывая и слегка прикусывая. Второй сосок он сжимал пальцами — перекатывал, давил, оттягивал до острой, сладкой боли, от которой у меня темнело в глазах.

— Доминик... — выдохнула я, вцепившись в его волосы. — Хватит, я не могу, не могу...

— Нет, — его голос был хриплым, низким, пробирающим до костей. — Ты выдержишь. Все выдержишь.

Он оторвался от моей груди и посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то первобытное, дикое, от чего у меня перехватывало дыхание.

— Раздвинь эти красивые ножки для меня, — приказал он, и это не было вопросом.

Я медленно, дразня его, развела бедра в стороны. Его глаза потемнели еще больше. Он спустился ниже, устраиваясь между моих ног, и я чувствовала его горячее дыхание на самой чувствительной коже.

— Какая ты красивая, — прошептал он, и от его слов у меня внутри все перевернулось. — Вся мокрая, дрожишь... для меня.

Его язык скользнул между складок, и я задохнулась. Он водил им медленно, изучающе, пробуя меня на вкус, заставляя выгибаться и стонать. Потом оттянул губами клитор — этот маленький, чувствительный бугорок — и начал его посасывать, то отпуская, то снова втягивая в рот.

— Это слишком... сильно, — мой голос срывался на хрип. — Я не могу...

Моя речь была проигнорирована. Он начал атаковать мой клитор еще яростнее, и одновременно я почувствовала его палец у входа. Он медленно покрутил, дразня, а потом резко вонзил внутрь.

Я закричала.

Он двигал пальцем медленно, растягивая, привыкая ко мне. Потом толчки стали резче, глубже, и каждое движение отдавалось вспышками удовольствия где-то внизу живота.

— Стони мое имя, снежинка, — приказал он, и в его голосе звучала власть. — Стони, или я остановлюсь.

— Д-Доминик, — выдохнула я, задыхаясь. — Пожалуйста, продолжай... пожалуйста...

Он довольно ухмыльнулся, глядя на меня снизу вверх, и добавил второй палец. Я вскрикнула — было тесно, почти больно, но эта боль граничила с чем-то невероятным, сладким. Он двигал пальцами внутри меня, растягивая, сгибая их, находя какие-то точки, от которых у меня искры из глаз сыпались.

Я держала руки на его голове, оттягивая его волосы, сжимая их в кулаках. Каждое движение отдавалось во мне дрожью. Я чувствовала, как нарастает волна, как тело напрягается в предвкушении.

И когда он добавил третий палец, одновременно сжимая губами клитор, я кончила.

Мир взорвался. Я выгнулась дугой, закричала его имя, вцепившись в простыни. Волны удовольствия накатывали одна за другой, и я тонула в них, теряя связь с реальностью. А он продолжал меня ласкать, продлевая оргазм, заставляя дрожать в конвульсиях.

— Ты сумасшедший? — выдохнула я, когда смогла говорить. — Что ты делаешь? Это же... противно...

— Для меня не противно все, что связано с тобой, — ответил он, и в его голосе была такая искренность, что у меня защемило сердце.

Он подался вперед и поцеловал меня в губы. Я почувствовала свой собственный вкус — терпкий, солоноватый, — и вкус его губ. Это было странно, интимно, невероятно.

С влажным звуком он оторвался от меня и сел, стягивая боксеры. Я смотрела, как освобождается его член — толстый, с выпуклыми венами, пульсирующий от желания. У меня пересохло во рту.

— Он большой, — прошептала я, чувствуя, как страх смешивается с возбуждением. — Он не поместится в меня.

— Снежинка, — он навис надо мной, глядя прямо в глаза. — Ты примешь каждый дюйм этого члена. Я не сделаю тебе больно. Обещаю.

Он взял с тумбочки смазку, выдавил себе на ладонь и медленно, глядя мне в глаза, растер по всей длине. Каждое его движение гипнотизировало.

Он подался вперед, приставил головку к моему входу и начал медленно входить.

Я закусила губу. Было больно. Черт возьми, очень больно. Чувство распирания, давления, чужеродности. По моей щеке медленно скатилась слеза.

— Я не двигаюсь, снежинка, — прошептал он, останавливаясь. — Не двигаюсь. Только не плачь.

Его рука скользнула между нашими телами, нащупала клитор и начала его массировать — нежно, но настойчиво, поглаживая и слегка сжимая.

— Боль граничит с удовольствием, — сказал он тихо. — Почувствуй это.

Он начал потихоньку двигаться — едва заметно, миллиметр за миллиметром. Дискомфорт постепенно уступал место чему-то другому. Горячему. Тягучему. Приятному.

— Тебе лучше? — спросил он, и в его глазах читалась такая забота, что у меня сердце пропустило удар.

— Да, — выдохнула я. — Двигайся.

Он не переставал массировать клитор и начал двигаться резче, глубже, входя почти полностью. Я царапала его спину ногтями, оставляя красные полосы, выгибалась навстречу каждому толчку. Он поднялся, подтянул меня ближе, взял одну мою ногу и закинул себе на плечо, потом вторую — так же. Я оказалась раскрыта перед ним полностью, беззащитно, и это почему-то заводило еще сильнее.

Он вошел снова, и теперь угол был другим — глубже, интенсивнее. Ритм сбивался — то медленный, тягучий толчок, то несколько резких, почти грубых, от которых у меня темнело в глазах.

— Доминик... — стонала я, выкрикивая его имя в такт движениям. — Доминик...

— Я здесь, снежинка, — отвечал он, и его голос был хриплым, срывающимся. — Я здесь.

Он сменил позу — перевернул меня на живот, приподнял бедра и вошел сзади. Так было еще глубже, еще интенсивнее. Одна его рука сжимала мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя выгибаться. Вторая — лежала на животе, прижимая к себе. Каждый толчок отдавался во мне вибрацией, и я чувствовала, как он заполняет меня целиком, без остатка.

— Посмотри на нас, — прошептал он мне на ухо, кивая на зеркало напротив кровати.

Я подняла глаза и увидела нас. Его — мощного, напряженного, двигающегося во мне. Меня — раскрасневшуюся, с растрепанными волосами, с открытым в стоне ртом. Это было так эротично, так запретно, что новая волна возбуждения накрыла меня.

Он перевернул меня на спину, закинул мои ноги себе на плечи и вошел снова. Теперь он двигался жестко, быстро, почти грубо, и я чувствовала, как внутри нарастает еще один оргазм.

— Кончи для меня, снежинка, — прохрипел он. — Еще раз. Давай.

Я закричала, вцепившись в его плечи, и волна накрыла меня с головой. В тот же миг он дернулся, застонал мое имя, и я почувствовала, как горячее наполняет меня изнутри.

Он замер на несколько секунд, тяжело дыша, уткнувшись лицом мне в шею. А потом поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Не триумф. Не похоть. Что-то гораздо более глубокое.

— Ты как? — спросил он, и его голос звучал непривычно мягко. — Не больно?

Я только покачала головой, не в силах говорить.

Он осторожно вышел из меня и встал с кровати. Я смотрела, как его обнаженное тело движется по комнате, как играют мышцы под кожей. Через минуту он вернулся с влажным теплым полотенцем.

— Что ты делаешь? — спросила я, наблюдая, как он садится рядом.

— Забочусь о тебе, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли его обычной насмешки. — Я же джентльмен.

Он аккуратно развел мои ноги и начал вытирать меня — медленно, нежно, почти благоговейно. Каждое движение полотенца было бережным, словно он боялся причинить боль. Он стер следы нашей страсти, провел по внутренней стороне бедер.

— Ты моя, — прошептал он, глядя мне в глаза. — Никуда от меня не денешься. Никогда.