18 глава
Доминик
Бразилия,Рио
6 января
Она была прекрасна. Будто ангел, спустившийся с небес прямо в мои объятия.
Я смотрел на Ариэллу и не мог отвести взгляд. Снежинки мягко опускались на ее темные волосы, рассыпанные по плечам, таяли на ресницах, делая ее еще более неземной,
будто сотканной из утреннего тумана и первого снега. Она улыбалась, глядя на раскинувшийся внизу Рио, и эта улыбка буквально дурманила меня, лишала рассудка, заставляла забывать, кто я и где нахожусь. Я одержим ею. Полностью, бесповоротно, до дрожи в пальцах, до боли в груди, до помутнения рассудка.
В голову лезли темные, собственнические мысли — запереть ее в нашем доме, спрятать от всего мира, чтобы никто никогда не видел этой улыбки, кроме меня. Чтобы она принадлежала только мне, дышала только мной, существовала только в моем мире, в моей реальности, под моей защитой. Чтобы ни один чужой взгляд не смел касаться ее, ни одно чужое слово — достигать ее ушей. Но где-то глубоко, в самом темном и тихом углу сознания, я понимал — этим я ничего хорошего не добьюсь. Ее нельзя сломать. Ее можно только приручить. Только заслужить. Только медленно, шаг за шагом, завоевывать ту территорию, которую она так отчаянно защищает.
Я обнял ее со спины, прижимая к себе, чувствуя, как ее хрупкое тело доверчиво льнет ко мне. Вдохнул запах ее волос — снег, сладкие духи с нотками карамели и что-то неуловимое, чисто ее, что невозможно описать словами. Прошептал в самое ухо, касаясь губами мочки:
— Надеюсь, тебе понравилось. Но сейчас нам пора в другое место.
Она удивленно вытаращила свои огромные голубые глаза, поворачиваясь ко мне. В них отражались снежинки, огни города и что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание.
— Куда?
— Узнаешь.
Мы быстро спустились с площадки. Я пропустил ее вперед, держась позади, чтобы видеть каждый ее шаг, каждое движение. Чтобы, если что-то случится, если какая-то тень посмеет приблизиться, успеть закрыть ее собой. Защитить. Моя снежинка не должна знать опасности. Никогда больше.
Мы дошли до машины, и я помог ей сесть, закрыл дверь, обошел Гелик и устроился за рулем. Двигатель зарычал, и мы тронулись. До ресторана, который я полностью выкупил на сегодня, чтобы ей было комфортно и чтобы никто не смел нарушать нашу приватность, ехать минут двадцать.
Спустя 20 минут.
Мы подъехали к ресторану. Название «Silver Angel» светилось неоново-серебристыми буквами над входом, отражаясь в лужах от растаявшего снега. Ариэлла вылетела из машины, даже не дождавшись, пока я выйду. Она уже бежала к двери, снежинка моя нетерпеливая, вся в предвкушении.
Я быстро выбрался следом, закрыл машину и пошел за ней. Внутри было тепло, уютно, пахло деревом, ванилью и свежей выпечкой. Приглушенный свет создавал интимную атмосферу. Мы заняли стол, который я забронировал заранее — у панорамного окна.
Я передал ей меню в кожаном переплете с серебряным тиснением.
— Сколько можно заказывать? — спросила она, поднимая на меня глаза. В них читалось искреннее беспокойство. — И какие тут цены?
Эта глупышка думает, что я ограничу ее в еде? Она же пушинка, почти невесомая. Я с трудом подавил улыбку, чувствуя, как внутри разливается тепло от ее наивности.
— Ты можешь заказывать все, — ответил я максимально серьезно, глядя ей прямо в глаза. — Цены в меню отсутствуют, потому что тебя не должны волновать цены. Тебя должно волновать только то, что ты хочешь съесть. Выбирай.
Она поджала губы, будто борясь сама с собой. Я видел эту борьбу — между желанием съесть все, что хочется, и этим дурацким контролем, который она над собой установила. Правильно, снежинка. Борись. Это тоже хорошо. Однозначно лучше, чем безразличие.
К нашему столу подошел официант — молодой парень, симпатичный, но с каким-то глуповатым выражением лица и трясущимися руками новичка.
— Я могу принять ваш заказ? — спросил он, вежливо улыбаясь, но его глаза уже скользнули по Ариэлле, задержавшись на ее лице чуть дольше, чем следовало, на ее губах, на изгибе шеи.
— Да, можете, — она просияла в ответ своей ослепительной улыбкой, той самой, от которой у меня внутри все переворачивалось. — Паста с морепродуктами, картошка фри и сырные палочки.
Парень трясущимися руками записывал в блокнот, но его взгляд... его взгляд продолжал ползти по ее лицу, по ее шее, ниже, задерживаясь там, где не должен был задерживаться. Это было похоже на то, как смотрят на десерт в витрине — с голодным, плохо скрываемым желанием. Во мне вскипела темная, ревнивая ярость, застилая глаза красной пеленой.
— Мне как обычно, — рявкнул я, перебивая его на полуслове. — И съеби отсюда. Не смей смотреть туда, куда не надо. Береги яйца.
Он побелел, поклонился и исчез быстрее, чем тает снег на ладони. Правильно. Беги, пока можешь. Беги, пока я не показал тебе, что бывает с теми, кто смеет смотреть на МОЮ женщину.
— Зачем это все? — тихо спросила Ариэлла, и в ее голосе звучало искреннее недоумение. Она смотрела на меня с каким-то новым выражением — будто пыталась разгадать загадку. — Ты что-то хочешь?
Ее вопрос заставил меня вздрогнуть. Она считает, что мне нужно что-то взамен? Что за херня?
— Мне ничего не надо, — я посмотрел ей прямо в глаза, вкладывая в каждое слово всю свою решимость, всю свою искренность. — Кроме твоего доверия. Я хочу, чтобы ты доверяла мне.
Она выгнула бровь. Ее губы дрогнули в усмешке.
— Много ты хочешь. Слишком много.
— Я всегда добиваюсь того, чего хочу, снежинка, — я подался вперед, сокращая расстояние между нами до нескольких дюймов. — И твоего доверия добьюсь. Не переживай.
Она закатила глаза и цокнула языком, но в этом жесте не было настоящего раздражения.
— Послезавтра мы уезжаем в Италию, — сменил я тему, не желая давить слишком сильно. — Надо решить там пару дел. Тут становится слишком жарко. Тебе понравилось в Бразилии?
— Да, — ее лицо снова озарилось той искренней, детской радостью, от которой у меня заходилось сердце. — Очень. Это потрясающая страна. Я никогда не видела такого сочетания природы и города.
— Я буду возить тебя сюда столько, сколько захочешь, хоть каждый месяц. Я серьезно.
Она ничего не ответила, но я надеялся, что мои слова она восприняла всерьез. Надеялся, что где-то в глубине ее души уже прорастает зерно доверия.
Нам быстро принесли еду. Ей — тарелку с дымящейся пастой. Мне — стейк с кровью, прожаренный идеально, как я люблю. Я взял вилку с ножом, отрезал кусочек мяса, отправил в рот. Оно буквально таяло на языке, взрываясь соком и вкусом, идеальная прожарка, идеальный баланс специй. Я хотел застонать от удовольствия, но побоялся, что Ариэлла не оценит.
Однако я видел, как она на меня смотрит.
Она накрутила на вилку пасту, отправила в рот. Пока жевала, маленькая капелька соуса попала в уголок ее губ, блестя на свету. Она этого даже не заметила, увлеченная едой.
Я отложил приборы. Поднял руку, медленно, наслаждаясь моментом, растягивая его, как самый дорогой деликатес. Большим пальцем аккуратно стер эту каплю, чувствуя, как ее кожа, мягкая и теплая, обжигает меня даже через такое мимолетное касание. А потом, не в силах сдержаться, я слегка оттянул ее нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, позволяя себе эту маленькую вольность.
— Ты испачкалась, — хрипло прошептал я, и мой голос прозвучал ниже обычного, с вибрацией, которая выдавала мое состояние.
Ее зрачки расширились, поглощая голубизну радужки, дыхание участилось. На секунду мне показалось, что она сейчас или ударит меня, или поцелует сама, бросившись вперед с той же страстью, с которой убегала раньше. Но она просто выскочила из-за стола, опрокинув стул, и быстрым шагом направилась в сторону туалета, почти бегом.
Я усмехнулся, глядя ей вслед. Снежинка убегает. Но надолго ли? Эта игра в кошки-мышки начинала заводить меня даже больше, чем если бы она сразу сдалась.
Через несколько минут я пошел за ней. Не мог не пойти. Ноги сами несли.
Туалет был пуст, если не считать ее. Она стояла, опираясь руками на белую мраморную раковину, и смотрела на свое отражение в огромном зеркале во всю стену. Ее щеки пылали, грудь вздымалась от частого дыхания. Она была прекрасна в этой своей растерянности.
Я подошел сзади бесшумно, как хищник, как тень. Положил ладони на ее бедра — чувствуя тепло даже сквозь ткань широких штанов, — и медленно прижал ее спиной к своей груди, а ягодицами — к своему паху. Она была такой маленькой по сравнению со мной, такой хрупкой.
Она тихо ахнула, но не отстранилась. Наоборот — ее тело будто само потянулось ко мне, ища опору и защиту.
Я положил одну руку на ее шею — не сжимая, просто касаясь, чувствуя, как бьется пульс под моими пальцами, как бешено колотится ее сердце. Каждый удар отдавался в мою ладонь. Вторую руку оставил на животе, чуть ниже пупка, притягивая еще ближе, практически вдавливая в себя. В зеркале я видел ее глаза — огромные, темные от желания, в которых плескались страх, недоверие и... предвкушение. Острое, как лезвие ножа.
— Что ты со мной делаешь? — прошептала она одними губами, глядя на мое отражение в зеркале. Ее голос дрожал. — Дурманишь мою голову. Ставишь меня на колени. Заставляешь забывать, кто я.
Я ничего не ответил. Просто смотрел, как ее грудь вздымается все чаще, как розовеет кожа на шее, как приоткрываются губы в беззвучном вздохе. Она прижалась ближе. Ее тело дрожало, но не от холода — от того электричества, которое проходило между нами, плавя все барьеры.
Я резко развернул ее к себе, схватил за затылок, вплетая пальцы в ее волосы, чувствуя их шелковистость. Притянул к себе, уже готовый впиться в ее губы, попробовать их на вкус, утонуть в ней окончательно и бесповоротно, забыть обо всем на свете.
И в этот момент в моих штанах зажужжал телефон.
Черт. Сука. Твою мать. Ненавижу
Я замер, чувствуя, как внутри все клокочет от ярости и разочарования. Ариэлла тоже замерла, глядя на меня расширенными глазами, в которых плескалось что-то нечитаемое.
Я резко выдохнул, убирая руки с ее тела, и это движение далось мне с невероятным трудом.
— Это может быть важно.
Я вынул телефон. Орландо. Конечно, кто же еще.
— Ты сука, уебок, — рявкнул я в трубку, игнорируя все приличия и то, что Ариэлла стоит рядом и все слышит. — Я тебе в следующий раз твой язык отрежу! Ты мне испортил момент,который я слишком долго ждал.
И сбросил вызов, даже не дожидаясь ответа.
Я взял Ариэллу за талию и повел к выходу из туалета. Она шла покорно, но я чувствовал, как напряжены ее мышцы, как она пытается справиться с эмоциями. Телефон снова завибрировал. И снова. Орландо долбил вызовами, как ненормальный, будто от этого зависела его жизнь.
Мы уже подходили к нашему столу, когда раздались выстрелы.
Стекло витрины рядом с нами разлетелось вдребезги, осыпая пол тысячью осколков, сверкающих в свете люстр. Я рванул Ариэллу к себе, повалил на пол, накрывая своим телом, чувствуя, как ее хрупкая фигурка вздрагивает подо мной. Мы отползли к самому дальнему столу. Спрятавшись за ним.
Выстрелы гремели один за другим, рикошетили от стен, разбивали посуду. Стекла сыпались градом, персонал падал на пол, пытаясь укрыться. Где-то завизжала женщина, и этот визг оборвался выстрелом. Я выхватил пистолет из кобуры под пиджаком, готовый встать и стрелять в любого, кто приблизится к нашему укрытию. Но меня остановила маленькая, холодная, дрожащая рука, вцепившаяся в мою рубашку.
— Не уходи, — прошептала она, и ее голос был на грани истерики, подрагивающий, полный такого неподдельного, детского ужаса, что у меня сердце разорвалось бы, если бы я позволил себе об этом думать. — Пожалуйста, не уходи. Мне страшно.
Я обхватил ее лицо ладонями, заглянул в глаза. В них плескался страх, слезы, и что-то еще — доверие? Ко мне? В этот момент? Я поцеловал ее в лоб — крепко, долго, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. Всю свою защиту, всю свою одержимость, всю свою клятву.
— Не уйду, — пообещал я, глядя ей прямо в глаза. — Я никуда не уйду. Я с тобой. Всегда.
Выстрелы усиливались. Где-то на первом этаже разбилась люстра, звон стекла смешался с криками и автоматными очередями. Я достал телефон и быстро, одной рукой, не отпуская Ариэллу, набрал сообщение Орландо:
«Быстро. Четыре группы сюда. Чтобы этих блядей не было в живых. Убить до одного.»
Я прижимал Ариэллу к себе, чувствуя, как она дрожит. Она вцепилась в мою рубашку, уткнулась лицом мне в грудь, и я чувствовал, как ее слезы пропитывают ткань. Каждый новый выстрел заставлял ее вздрагивать, но она держалась. Стойко, как настоящий боец. Моя снежинка оказалась крепче, чем я думал.
Когда прогремели последние выстрелы — быстрые, один за другим, словно автоматная очередь, добивающая раненых, — в ресторане наступила звенящая тишина. Только где-то капала вода из разбитой трубы и потрескивало пламя в опрокинутых светильниках.
Ее трясло. Она держалась за меня, как за спасательный круг в бушующем море. И я понимал — сейчас я для нее единственная опора. Единственная защита. Единственный, кто может вывести ее отсюда.
Может, не самый подходящий момент. Может, я полный псих. Но я больше не мог терпеть.
Я склонился к ее губам. Впился в них жадно, глубоко, не нежно — требовательно, собственнически, отчаянно. Она замерла на секунду, а потом — о, это было как взрыв — разомкнула губы, впуская меня. Мой язык скользнул внутрь, исследуя ее рот, пробуя на вкус — паста, сладость, сама Ариэлла, ее суть, ее душа. Она отвечала на поцелуй — неумело, но отчаянно, будто тоже ждала этого момента всю жизнь, будто умирала от жажды и наконец получила глоток воды. Ее пальцы вцепились в мои волосы, притягивая ближе, сильнее, глубже.
Я чувствовал ее дыхание, ее тепло, ее желание, которое пульсировало между нами, как живой ток, проходя сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости прямо в самую душу. Я хотел раствориться в ней, исчезнуть, стать частью ее навсегда.
И тут я почувствовал острую боль на языке.
Она укусила меня. Да. Определенно укусила, и довольно сильно.
Я отстранился, ошеломленный, чувствуя во рту металлический привкус крови. Ариэлла смотрела на меня огромными глазами, в которых плескалось что-то нечитаемое — смесь страха, злости, смущения и того самого желания, которое она так отчаянно пыталась скрыть.
— Ты... — начала она, и ее голос дрожал от возмущения. — Ты что себе позволяешь? Среди перестрелки, среди трупов, ты решил, что самое время меня целовать? Ты вообще нормальный? У тебя крыша поехала окончательно?
Она говорила быстро, взахлеб, и с каждым словом ее голос становился все громче, переходя почти в истерику.
— Я не давала тебе разрешения! Ты просто взял и... и впился своими губами... У тебя совесть есть? Мы только что чуть не погибли, а ты... — она замолчала, переводя дыхание, и я видел, как в ее глазах закипают новые слезы — то ли от злости, то ли от всего сразу.
Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тепло. Даже в ярости, даже в истерике она была прекрасна. Моя снежинка. Моя дикая, неприрученная, безумная снежинка.
— Ты права, — сказал я тихо. — Прости.
Она замерла, не ожидая таких слов. Ее рот приоткрылся, брови взлетели вверх.
— Что? — переспросила она, будто не расслышала. — Ты... извиняешься?
— Да. — Я провел большим пальцем по ее щеке, стирая мокрую дорожку. — Но я не жалею. И если бы мог, сделал бы это снова.
Она смотрела на меня долгую минуту, а потом выпалила:
— Выстрелы закончились. Я хочу домой. Отведи меня, пожалуйста.
В ее голосе не осталось язвительности — только усталость и тоска по безопасному месту. Я кивнул, поднимаясь и протягивая ей руку.
— Подожди, — сказал я, выглядывая из-за стола. — Я проверю.
Пусто. Ресторан был разгромлен — перевернутые столы, осколки стекла, пятна крови на полу. И два тела,подозреваю,что это он персонал,но живых врагов не было. Мои люди работали быстро и эффективно.
— Пошли, — я протянул ей руку, помогая подняться.
Она вложила свою ладонь в мою, и я сжал ее, чувствуя, как она все еще дрожит. Мы вышли на улицу, лавируя между осколками, сели в машину. Всю обратную дорогу она молчала, смотрела в окно на мелькающие огни, и я не решался нарушить тишину. Она в состоянии аффекта. Лучше не трогать.
Когда мы подъехали к особняку, она вышла и быстрым шагом направилась ко входу, даже не обернувшись. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разрывается что-то важное.
А потом пришло сообщение от Орландо.
Я открыл его, и внутри все похолодело.
«Охранник убит. Выколоты глаза. Оставлено послание и какой-то герб на пиджаке. В послании: «Я стану хозяином всех. А чтобы быть хозяином, куклам не надо видеть. Я доберусь до твоей снежинки».
Я сжал телефон так, что экран пошел трещинами, впиваясь осколками в ладонь. Холодная, лютая ярость затопила сознание, вытесняя все остальное. Кто-то посмел угрожать ей. Кто-то посмел тронуть мое. Кто-то посмел написать про мою снежинку.
Я посмотрел на закрывшуюся дверь, за которой скрылась Ариэлла. Снежинка. Моя снежинка. И я не позволю никому даже дышать в ее сторону. Никому.
Я набрал ответ Орландо.
«Найди всех. Узнай герб. И приготовься к войне. Эту игру буду вести я. И правила буду устанавливать я. Они захотели крови? Они ее получат. Моря крови. Океаны. Чтобы захлебнулись».
Телефон отключился. Я вышел из машины и медленно направился к дому. Сегодня ночью я не лягу спать. Сегодня ночью я буду охранять ее сон, сидя у ее двери, если потребуется. И если кто-то попробует приблизиться — умрет. Медленно. Больно. Необратимо.