Переплетенные клятвой

Ариэлла
Италия,Калабрия

Что я наделала?
Нет, правильнее: кто я такая идиотка? Тупая, безмозглая, безнадежная идиотка. Ариэлла, приди в себя! Ты отсосала член этому ходячему психопату. Добровольно? Нет, не совсем. Но... черт, я ведь чуть его не откусила. В прямом смысле. В тот момент, когда его пальцы вцепились в мои волосы, а его низкий стон прозвучал прямо над моей головой, во мне вспыхнула такая ярость, такая первобытная потребность укусить, отхватить, отомстить, что мне пришлось с силой стиснуть зубы, чтобы не поддаться инстинкту. И это было страшнее всего. Страшнее самой ситуации. Потому что в этом порыве была не только ненависть. Было что-то еще. Что-то темное, синхронное его собственному безумию. И это «что-то» пугало меня больше, чем он сам.

Я резко встала с кровати, сбросив на пол любимую игрушку детства — две плюшевые фигурки: белого ягуара и черную пантеру. Мама подарила их мне, когда я начала заниматься фигурным катанием, сказав: «Будь грациозной, как пантера, и чистой в своих помыслах, как белый ягуар». Ирония судьбы: сейчас я чувствовала себя загнанной пантерой в клетке, а о чистоте помыслов и говорить не приходилось.

Мне нужно было движение. Воздух. Что-то, что смоет с меня вчерашний вечер. Я подошла к шкафу, распахнула его и, почти не глядя, вытащила первые попавшиеся под руку темно-синие лосины и огромное, мягкое худи нежно-голубого цвета. Цвет спокойствия. Цвет неба. Заметила, что голубого в моем гардеробе стало подозрительно много. Будто подсознательно пыталась окружить себя этим цветом, создать иллюзию мира, которого не было.

Я быстро натянула одежду, завязала волосы в небрежный, высокий пучок, из которого уже выбивались пряди, и, не раздумывая, выскочила из комнаты. Бегом по лестнице вниз, скользя ладонью по холодной деревянной периле. На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. Повар, миссис Карла, улыбнулась мне, но я лишь махнула рукой, схватила с огромной деревянной миски пять ярко-оранжевых мандаринов и, довольно улыбнувшись их солнечному виду, направилась к выходу на задний двор.

Вкус у Доминика, надо отдать ему должное, был безупречным. Поместье было ухоженным, и даже зимой здесь было на что посмотреть. Заснеженные аллеи, вечнозеленые туи, беседка. Я толкнула тяжелую дубовую дверь и вышла на террасу, вдыхая морозный, колючий воздух. Глубокий вдох. Выдох. Я смотрела себе под ноги, начищая первый мандарин, и погрузилась в созерцание узоров на снегу.

Я даже не заметила движения рядом. С правой стороны, из-за массивной колонны, кто-то резко и весело тряхнул меня за плечо.

— Бу! Лягушка, давненько не виделись!

От неожиданности я взвизгнула. Все мандарины, включая уже очищенный, вылетели у меня из рук и покатились по снегу, как маленькие оранжевые мячики.

— Ой! Черт! — вырвалось у меня. Я готова была убить этого человека. «Будет нести новые, — мысленно пообещала я, резко оборачиваясь. — И мыть их. Все пять».

И замерла. Глаза расширились до предела, челюсть отвисла.

— Андреа?! — имя вырвалось хриплым шепотом. — Ты... ты как здесь оказался? Что... как?

Передо мной стоял он. Высокий, под метр девяносто, с беспорядочными каштановыми кудрями, которые, казалось, жили своей жизнью и не подчинялись ни расческе, ни гелю. Широкий, глуповатый, но невероятно добрый рот, растянутый в ухмылке до ушей. Карие глаза, в которых всегда танцевали чертики. Щеки, покрытые легкой щетиной. Андреа. Мой Андреа. Друг детства. Парень, который в двенадцать лет умудрился упасть в фонтан посреди важных переговоров наших отцов, потому хотел поплавать.

Он скрестил руки на груди, изображая важную персону.

— Лягушка, ты что, забыла мою главную суперспособность? — провозгласил он насмешливо-торжественным тоном. — Если я хочу найти человека — я найду. Даже если он... или она, — он сделал многозначительную паузу, — спрячется в самом охраняемом особняке у самого брутального психа.

Я закатила глаза так, что стало больно. Но углы губ предательски поползли вверх.

— Андреа, ты не меняешься. Совсем. Все такой же идиот без тормозов.

Он приложил руку к сердцу, изображая смертельную рану.

— Ой! Прямо в душу! Но признай, идиот — симпатичный? В детстве ты говорила, что я похож на мокрого пуделя, которого пнули.

Я не могла сдержать смех. Он действительно стал... другим. Из тощего, долговязого мальчишки с торчащими ушами превратился в этого... мужчину. Широкие плечи, уверенная осанка, сильные руки, видные даже сквозь толстый свитер. Но в глазах — все та же детская, бесшабашная непосредственность.

— Ну, пудель из тебя, конечно, так себе, — сказала я, притворно-задумчиво потирая подбородок. — Но что-то в этом есть. Может, плевок того самого верблюда в Каире все-таки пробудил в тебе какую-то... звериную красоту?

— Ага, конечно, — фыркнул он. — Это все мои гены, детка. Я и без верблюжьих плевков был прекрасен. Ты просто слепая была. Или ревновала. Так что? Не обнимешь своего лучшего, потрясающего и, не побоюсь этого слова, красивейшего друга детства? Скучал же!

Я не выдержала. Все напряжение, весь страх, вся ярость последних недель на секунду отступили, уступив место теплой, знакомой волне. Я рассмеялась, коротко и искренне, и буквально прыгнула ему в объятия.

— Идиот! Ты полный идиот! — прошептала я, зарываясь лицом в его свитер, который пах снегом, лесом и чем-то неуловимо родным — детством.

Он легко подхватил меня, покружил на месте, аккуратно поставил на землю и похлопал по спине.

— Вот так-то лучше. Ты вся напряженная, как струна. Все такая же — сначала огрызаешься, потом кидаешься на шею. А лягушки на тебя все еще прыгают, как в детстве в том болоте в Тоскане?

— Нет, — фыркнула я, отступая на шаг и вытирая неожиданно навернувшиеся на глаза слезы. — Не прыгают. Видно, они тогда на тебя одного запали. Ощутили родственную душу.

Он засмеялся, и этот смех был таким же громким, бесцеремонным и заразительным, как пятнадцать лет назад.

Все было как раньше. Как в те редкие, светлые дни нашего детства, когда наши семьи — Де Лука и Баренто — встречались на «нейтральной территории» для переговоров или просто для видимости поддержания союза. Андреа был первым и единственным настоящим другом моего детства из «этого мира». Мы познакомились в особняке на озере Комо, во время бесконечно скучных взрослых разговоров. Он, сын влиятельного, но не самого крупного игрока, сидел напротив и строил мне рожицы, пока я пыталась сохранять серьезный вид. В конце концов, я не выдержала и пнула его под столом ногой. Он вскрикнул, все взрослые обернулись, а он, красный как рак, сказал, что наступил на собственную ногу. Потом, когда все расходились, он подбежал ко мне на улице, сунул в руки бумажный пакет и смущенно пробормотал: «Это чтобы не злилась». В пакете были печенье «бискотти», которое я обожала, и пончик «бомболони» с заварным кремом. Так началась наша дружба. Краткая, яркая, как вспышка, и прерванная внезапной смертью его отца и уходом семьи Коста из больших игр.

Но мои прекрасные, ностальгические воспоминания были грубо и резко прерваны. Голос прозвучал сзади нас, с порога террасы. Он был низким, ровным и настолько холодным, что, казалось, температура вокруг упала еще на десять градусов.

— С каких это пор ты обнимаешь мою жену?Еще раз притронешься.. Я тебе обе руки отрежу.

Мы оба обернулись. Доминик стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он был в черных тренировочных штанах и простой серой футболке, но выглядел при этом как властелин вселенной, который застал крестьян, топчущих его розы. Его взгляд скользнул по мне, затем прицельно, медленно и оценивающе, уперся в Андреа. В его глазах не было ни любопытства, ни даже злости. Была ледяная, бездонная пустота, за которой, однако, угадывалось что-то опасное. Что-то вроде: «Что этот мусор делает рядом с тем что принадлежит мне?»

Я выгнула бровь, ошеломленная и возмущенная одновременно.

— Какая я тебе жена? — фыркнула я. — Ты что, головой ударился? У тебя какое-то раздвоение личности, или ты просто забыл, что я здесь не по своей воле? Андреа, — я повернулась к другу, — пошли отсюда. Не видишь, человеку пора в психиатрическую больницу, а не на свежий воздух.

Я сделала шаг к двери, намеренно идя мимо Доминика, но не успела сделать и двух шагов, как его рука, быстрая и неумолимая, как капкан, схватила меня за локоть.

— Ты никуда не пойдешь, — произнес он тихо, но так, что каждый звук врезался в сознание. — Пока мы не поговорим. Наедине. Андреа, — он перевел взгляд на моего друга, и в его тоне появились нотки делового, но непререкаемого приказа, — внутри мой отец. Он поможет тебе с твоим... вопросом.

Андреа посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тревога, но также и понимание. Он не был дураком. Он знал, с кем имеет дело. Он слабо, почти извиняюще, кивнул мне.

— Увидимся, лягушка. Поговорим позже.

И он ушел. Предатель.Прибью его.

Как только дверь за Андреа закрылась, Доминик развернул меня к себе. Его руки схватили меня не за плечи, а ниже — за верхние части рук, почти у локтей. Он встряхнул меня один раз, резко, заставляя встретиться с его взглядом.

— Ты ему улыбалась, — сказал он странным, приглушенным голосом. — И смеялась. Настоящим смехом. Почему мне ты так не улыбаешься?

Вопрос был настолько абсурдным, настолько оторванным от реальности, что у меня на секунду перехватило дыхание. А потом хлынула волна бешенства.

— Ты что, псих? — выдохнула я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Какой улыбки? Какого смеха?! Я могу тебе плюнуть в твое высокомерное лицо! И потом ударить чем-то тяжелым! Желательно по голове, может, оттуда вылетят эти бредовые идеи! Stronzo!
«Stronzo-идиот,придурок»

Последнее слово я выкрикнула по-итальянски, и оно, казалось, слегка озадачило его, но не ослабило хватку. Напротив, его пальцы впились в мои руки чуть сильнее.

— Я сделаю так, что ты начнешь улыбаться мне, — прошептал он, и в его голосе не было угрозы. Было холодное, безрадостное обещание. — Завтра мы уезжаем. Летим в Бразилию. На мою родину. Перелет долгий. Оденься удобно.

Информация обрушилась на меня, как удар. Бразилия. Солнце, океан, карнавал, свобода... Нет. Не свобода. Клетка просто поменяет географическое положение. Но все же... я всегда мечтала там побывать. Мысль об этом была как луч света в темном тоннеле.

— Бразилия? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без интереса. — Ну, хорошо.

Я закусила губу, пытаясь скрыть предательскую искорку, мелькнувшую где-то глубоко внутри. Но он, кажется, заметил. Его глаза сузились.

— А мы... — я сделала паузу, стараясь придать голосу невинное любопытство, — сможем погулять по Бразилии? По Рио, например? Увидеть статую Христа?

Он прищурился, изучая мое лицо. Потом уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

— Раз ты так хочешь... то погуляем, конечно. Если будешь хорошо себя вести.

Последняя фраза повисла в воздухе, намекая на миллион условий и унижений. Я ничего не ответила. Просто дерзко подняла подбородок, развернулась и пошла к двери, намеренно слегка покачивая бедрами — не для него, а для себя. Чтобы почувствовать хоть каплю контроля, хоть тень былой уверенности.

Я не успела сделать и трех шагов, как его рука снова обхватила меня — на этот раз за талию, резко и точно, притягивая спиной к его груди. Я вскрикнула от неожиданности. Его губы почти коснулись моего уха, дыхание было горячим.

— Я считаю, что заслужил награду, — прошептал он.

Я замерла. За что? За какие заслуги? За то, что похитил? Запер? Унизил?

— За что это? — выдавила я сквозь стиснутые зубы.

— За то, что согласился на твою прогулку, — его голос звучал насмешливо. — По Бразилии мы погуляем лишь тогда, когда ты меня поцелуешь. Сейчас. По-настоящему. Хочешь поцелуй? Будут тебе поцелуй.

В его тоне было столько наглого, мужского высокомерия, столько уверенности в том, что я соглашусь, сломаюсь, уступлю, что во мне что-то щелкнуло. Холодная, ясная ярость вытеснила страх.

Я медленно повернула голову, чтобы увидеть его лицо. Он смотрел на меня сверху вниз с ожиданием хищника, который вот-вот получит свою добычу.

— Хочешь поцелуй? — тихо повторила я, и в моем голосе зазвучала странная, сладкая интонация. — Будут тебе поцелуй.

И прежде чем он успел понять подвох, я резко, со всей силы, подняла колено.

Удар пришелся точно в цель. В пах.

Он не закричал. Он издал короткий, хриплый выдох, больше похожий на стон, и его хватка ослабла. Он слегка согнулся, схватившись обеими руками за пострадавшее место.

Я отскочила на безопасное расстояние, сердце колотилось где-то в горле, но на губах играла безумная, торжествующая улыбка.

— Вот тебе поцелуй, amore mio, — сказала я сладким, ядовитым голоском. — Твой лучший дружок только что очень страстно поцеловался с моим коленом. Надеюсь, их встреча была... плодотворной, и он останется жив. Приятного дня!

И не дожидаясь ответа, я развернулась и почти побежала в дом, оставив его одного на заснеженной террасе, согнувшегося от боли и, я надеялась, от дикой, неконтролируемой ярости.

Забежав в дом, я прислонилась к холодной стене в пустом коридоре, закрыла глаза и попыталась отдышаться. Руки дрожали, но внутри бушевал не страх, а ликующий, безумный восторг. Я сделала это. Я дала отпор.

Но затем восторг угас, сменившись леденящим душу предчувствием. Он этого так не оставит. Никогда. Полет в Бразилию, «прогулка» — все это теперь висело на волоске. А может, и нет. Может, для него это было лишь началом новой, более изощренной игры.

Я открыла глаза и посмотрела в темноту коридора, ведущего в его часть дома. Оттуда, казалось, на меня смотрела сама Тьма. И она только что получила личный вызов.

«Ну что ж, — подумала я, медленно выпрямляясь и с силой вытирая ладонью губы, на которых все еще чувствовался призрак его вчерашнего... внимания. — Игра продолжается, синьор Сильвейро. Но правила, кажется, только что изменились.»