Переплетенные клятвой

Доминик

           Конец тех,кто не заслуживал

Восемь лет назад.

Тишина леса была неполной, обманчивой. Она не была пустотой — она была наполнена жизнью, которая пряталась. Шелест травы под чьими-то невидимыми лапами. Треск сухой ветки где-то в темноте, за спиной. Шорох, слишком громкий, чтобы быть просто ветром. Я стоял, вжавшись в мрак, и слушал этот зловещий оркестр, пытаясь отличить естественное от угрожающего. Слабый луч моего фонарика дрожал в руке, выхватывая из тьмы лишь обломанные ветки, далекие стволы, которые казались черными бархатными колоннами. Свет был слишком жалким, чтобы разогнать страх, но достаточным, чтобы подпитывать воображение, рисующее в каждой тени чудовищ.

—Марко! Где ты?! Это уже не смешно!—Мой голос сорвался на,и заблудился среди деревьев и вернулся жалким эхом. -Анастасия! Выходите, давайте же!

Ответом был лишь новый шорох — стремительный, будто что-то крупное метнулось в кустах правее. Сердце заколотилось, сжимая горло. Я побежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под тонкой футболкой. И тут луч выхватил из мрака знакомый силуэт — старый, широкий пень, а на нем... Мой рюкзак. Он стоял там, как на пиньке, неестественно прямо. Брошенный. Или оставленный нарочно.

Облегчение, острое и пьянящее, ударило в голову. Я помнил, что внутри — мощный тактический фонарь отца и теплая кофта на флийсе. Подбежав, я сдернул рюкзак, молния расстегнулась с резким, громким звуком. Внутри царил идеальный порядок, что было странно. Я вытащил черную флисовую кофту, натянул ее. Ткань была мягкой, но не согревала, будто холод шел изнутри. Затем мои пальцы нащупали холодный металл фонаря.

Я щелкнул выключателем. Мощный белый луч, подобный свету меча, рассек тьму, ослепил меня на секунду и принялся шарить по лесу, вырывая из небытия детали: резные узоры мха, блестящие глаза какого-то зверька, тут же скрывшегося, бесконечную стену деревьев.

—МАРКО! НАСТЯ!— Я орал уже сипло, почти теряя голос. - Отзовись! Шутки кончились!

Тишина. Такая гнетущая, что в ушах начинало звенеть. Я побежал дальше, луч фонаря прыгал передо мной. И вот тропа — вернее, то, что ей казалось — разделилась. Два пути, уводящие в абсолютно одинаковую, непроглядную тьму. Направо? Налево? Инстинкт, панический и необъяснимый, кричал: «Влево». Они же не дураки, у них был фонарь, телефоны с GPS. Они просто заблудились, вот и все. Надо их найти.

Я помчался. Ноги подкашивались, в легких горело, горло сдавила судорога. Я никогда в жизни так не бегал. Страх и адреналин — вот что мной двигало. И тут — удар в спину. Не болезненный, но неожиданный, сбивающий с толку. Чья-то сильная рука толкнула меня между лопаток. Я полетел вперед, фонарь выскользнул из пальцев и, кувыркнувшись, упал лучом в небо. Земля, холодная и не совсем приятная, резко встретила меня.

Я не думал, действовал на автомате: перекатился, потянулся к свету, схватил фонарь и, вставая на колени, направил его в сторону толчка.

Свет уперся в знакомое лицо. Суровое, с глубокими морщинами у глаз, с короткой седеющей щетиной. Густаво. Самый доверенный охранник моего отца. Человек, который учил меня стрелять, водить машину, который всегда был где-то рядом, тенью.

—Густаво!» Возглас сорвался с губ, полный слезливой радости. -Ты здесь! Помоги, Марко и Настя пропали! Надо их найти!

Я вскочил, подбежал к нему. Он стоял неподвижно, его лицо в резком свете снизу казалось высеченным из камня.

-Успокойся, мальчик, — его голос был низким, спокойным, слишком спокойным для этой ситуации. — Я уже нашел их. Отец забил тревогу, когда потерял сигнал со всех ваших трекеров. Идем.

Он не улыбнулся. Не похлопал по плечу. Просто развернулся и пошел, не оглядываясь. Я, не раздумывая, кинулся следом, чувствуя, как груз паники начинает понемногу спадать. Он здесь. Он знает лес. Он все устроит.

Мы шли молча минут десять. Густаво уверенно вел меня по лабиринту невидимых троп. И вот впереди, в разрыве деревьев, показался свет — не естественный, а желтый, от керосиновых ламп. Какая-то поляна. Я ускорил шаг, надеясь увидеть отца, других охранников, смущенные лица друзей...

Картина, вставшая передо мной, на секунду показалась бредовым галлюцинацией.

В центре поляны, в луже желтого света, стояли два простых деревянных стула. К ним скотчем были привязаны Марко и Анастасия. Рты заклеены широкой серой лентой. Глаза, невероятно широкие, полные животного ужаса, смотрели прямо на меня. За ними, чуть в тени, стояли трое незнакомых мужчин. Их лица не были «устрашающими» в гротескном смысле. Они были пустыми. Без эмоций. Как у мясников на работе.

Мозг отказался обрабатывать это. Я замер, чувствуя, как ледяная волна прокатывается от макушки до пят.

«Им... им надо помочь... — прошептал я, поворачиваясь к Густаво. — Надо их отвязать...»

И тогда я увидел его улыбку. Медленную, растягивающую губы, но совершенно не достигающую глаз. В этих глазах не было ничего, кроме старой, выдержанной, как дорогой яд, ненависти. И в его руке, опущенной вдоль бедра, suddenly появился пистолет с длинным, громоздким глушителем.

-Знаешь, сколько лет я мечтал это сделать? — его голос стал тише, почти ласковым. — Уничтожить вашу семью. Корнем. Мне не жаль ни твоего старика, ни тебя, ни твоих никчемных дружков. Никого.

Я не мог пошевелиться. Слюна, густая и неприятная, скопилась во рту. Я сглотнул, и звук этот был оглушительно громок в тишине.

—Я хочу, чтобы ты почувствовал то, что чувствовал я, — продолжал он, делая шаг ко мне. — Когда твой благородный отец, этот великий падре, в упор расстрелял моих родителей,и потом расчленил. У меня на глазах. Мне было девять, Доминик. Девять.

-Врешь... — вырвалось у меня. — Ты... ты с нами всегда был...»

—Всегда ждал своего часа! — он резко крикнул, и маска спокойствия треснула, обнажив дикую ярость. — Твои драгоценные родители... Мои мать и отец были лучшими наемниками. Им поступил заказ. На твою мамашу.

У меня перехватило дыхание.
-Большие деньги. Но в последний момент они... передумали. Решили, что выгоднее убрать твоего отца и развалить вашу империрию изнутри. Глупость. Роковая сентиментальность.» Он фыркнул. Твой отец узнал. Устроил засаду. Твоя шлюха-мать... — он сделал паузу, наслаждаясь каждым словом, видя, как по моему лицу уже текут предательские горячие струйки, — ...кинулась перед ним. Прикрыла его собой. Получила пулю, предназначавшуюся ему. Так и умерла — грязной предательницей в грязи.

—Нет... — я закачал головой, слезы текли уже ручьями, соленые и жгучие. В ушах стоял звон. — Мама... Мамочка, вернись... мне так тяжело....Это был детский стон, вырвавшийся из самой глубины души, из того тринадцатилетнего мальчика, который так и не смог поплакать.

—И после этого он взял меня, — голос Густаво вновь стал ледяным. — Из жалости. Или для издевательства. Сделал своим слугой. Но это кончилось. Я создал свой клан. Сильнее. Умнее. И сегодня ваша старая империя падет. Начнем с тебя.

Он вдруг протянул мне пистолет, рукояткой вперед. «Предательство в нашем мире не прощают. Даже сыновьям хозяев выносят смертный приговор. Исполни его. Убей их. Докажи, что ты не как твой отец.»

Я отпрянул, замотал головой. «Нет».

Он пожал плечами. -Ну что ж. Твой выбор. Ребята, начинайте.

Я не понял. Пока не услышал приглушенный, дикий визг из-за скотча. Повернув голову, я увидел, как один из мужчин, молчаливый и грузный, с размаху ударил ногой в бок Анастасии. Деревянный стул затрещал. Она вся изогнулась, глаза закатились, из носа брызнула кровь. Второй удар, уже в живот. Звук был тупой, страшный. Она захрипела, пытаясь вдохнуть сквозь слезы и боль.

—СТОЙ! — закричал я, рванувшись вперед. Сильные руки схватили меня сзади, заломили руки.

-Не так быстро, — сказал Густаво. — У нас вопросы. За каждый неправильный или отсутствующий ответ — твои друзья получат... художественную метку.»

Один из людей у стульев достал длинный, тонкий охотничий нож. Лезвие холодно блеснуло в свете ламп.

—Первый вопрос. Где сейф с деньгами и оригиналами всех документов?»

—Я не знаю! Клянусь, не знаю! Папа мне никогда...»

Густаво вздохнул и махнул рукой. Человек с ножом подошел к Анастасии, которая металась в связках. Он взял ее за плечо, резко развернул стул спиной ко мне. Потом, одним точным движением, надрезал ткань ее футболки на спине. Белая кожа проступила в разрезе. Затем он приставил кончик лезвия...

Я зажмурился, но звук — тихий, влажный, будто режут плотную бумагу, — долетел до меня. И тут же — новый, душераздирающий стон Насти, прошедший сквозь скотч. Когда я открыл глаза, он уже отходил от нее. На ее спине, от лопатки до поясницы, зияла глубокая, ровная рана. Кровь не хлестала, а сочилась, медленно заливая белую кожу и ткань алым. Она плакала беззвучно, крупные слезы катились по ее грязным щекам.

«Нет... пожалуйста... нет...» — я бормотал, меня трясло так, что зубы стучали.

-Второй вопрос. Где список наших информаторов в полиции?»

—Я не ЗНАЮ!» — завопил я в истерике.

Густаво кивнул человеку у Марко. Марко смотрел на меня. В его глазах не было укора. Был только страх и... понимание. Почти прощение. Это было невыносимо.

Человек с ножом присел перед ним. Он не стал резать тело. Он взял Марко за подбородок, заставил поднять голову. Лезвие прикоснулось к его щеке, прямо под скулой. И поволоклось в сторону, к углу рта. Мягко, почти нежно. Кожа расступилась. Потом — второй надрез, параллельный первому, от другого угла рта. Кровавые полосы растянулись в ужасную пародию на улыбку — вторую, кривую и кровавую, под его настоящим, перекошенным от боли ртом. Марко закатил глаза и обмяк, потеряв сознание.

Я закричал. Долгий, немой, разрывающий глотку крик, в котором было все: ужас, бессилие, невыносимая боль.

-Видишь? — голос Густаво прозвучал прямо у моего уха. — Это все из-за тебя. Из-за того, кем ты родился. Ты причиняешь боль всем, кто к тебе близок. Ты не заслуживаешь таких друзей. Ты обречен на одиночество, потому что ты — сын убийцы.

Я смотрел на лица Марко и Насти, на их кровь, на их боль. И в этот момент его слова казались единственной правдой на свете. Я был проклятием. Я принес им это.

-Последний вопрос, мальчик. Где находится план ликвидации Мексиканского синдиката? Отвечай. Серьезно.

Я рыдал, захлебываясь слезами и соплями. «Я... не... знаю... правда...»

Я посмотрел на Анастасию. Она, сквозь боль и слезы, еле заметно качнула головой. «Не говори». Этот беззвучный посыл был читаем в ее глазах. Марко был без сознания.

Густаво тяжело вздохнул, будто устав от детской игры. Он подошел, отпустил меня от державших людей и встал сзади. Его руки обхватили мои, вложили в мои ладони холодную рукоятку его пистолета. Его пальцы поверх моих щелкнули предохранителем, передернули затвор, вгоняя патрон в патронник. Звук был металлическим, окончательным.

-На счет «три» ты стреляешь им в голову, — его шепот обжигал ухо. — Если нет — я прикажу разобрать их на части прямо перед тобой. Начнем с мелочи.

Он кивнул. Человек рядом с Насти схватил ее руку, прижал к подлокотнику стула, поднес клещи к ногтю на мизинце... и дернул.

Хруст. Короткий, сухой. И затем — дикий, нечеловеческий, заглушенный скотчем вопль. Ее тело затряслось в конвульсиях.

-ХВАТИТ! ИМ БОЛЬНО! УМОЛЯЮ! — я орал, но меня держали.

Густаво начал считать, медленно, четко, его губы в сантиметре от моего уха.
-Раз...
Передо мной мелькали картины: Марко, который делился со мной последней жвачкой. Настя, которая дарила мне на день рождения смешные, нелепые рисунки.
-Два...
Их изуродованные, окровавленные лица. Их глаза, полные доверия даже сейчас.
-...Три.

Тишина. Все замерло. Он ждал.
Во мне что-то сломалось. Рычащий, полный отчаяния поток вырвался из моей груди: «Простите... Простите меня... я не могу больше видеть, как вы страдаете...»

Я вырвал руки из его хватки, но не бросил пистолет. Прицелился. Первым — в Марко. Его голова, в бессилии склонившаяся на грудь. Я закрыл глаза и нажал на спуск.

Глухой хлопок с глушителем. Тело Марко дернулось и замерло.

Я перевел ствол. Настя смотрела на меня. Не с упреком. С... облегчением? С печалью? Я не смог понять. Ее губы под скотчем, казалось, прошептали: «Все хорошо».

Второй хлопок.

Пистолет выпал из моих онемевших пальц. Я рухнул на колени перед двумя безжизненными телами, все еще привязанными к стульям. Схватил пригоршни земли, холодной, липкой, впился в нее пальцами до боли. И закричал. Закричал так, будто вырывал из себя душу. Кричал, пока не остался без воздуха, и тогда просто бился в беззвучной истерике, обхватив голову руками, смотря на кровь своих лучших друзей, которая медленно капала на лесную подстилку.

—Просто сон... — хрипел я, качаясь. — Проснитесь... Я не хотел... Не хотел...

И тут грянули выстрелы. Настоящие, громовые, без глушителей. Один, другой, очередь. Тела людей Густаво падали на землю. Сам он развернулся, пытаясь найти укрытие, и в этот момент три пули ударили ему в грудь. Он отлетел к дереву и медленно сполз по нему, оставляя на коре кровавый след.

В поле зрения, заплывшего слезами, ворвался знакомый силуэт. Отец. Его лицо было искажено яростью и ужасом. -ДОМИНИК!

Он подбежал, упал передо мной на колени, схватил меня в охапку и прижал к себе так сильно, что застучало в висках. Я не мог даже обнять его в ответ — руки висели плетьми. Я просто зарылся лицом в его плечо и забился в беззвучных, сухих рыданиях. Он целовал меня в макушку, в волосы, качал, бормоча что-то бессвязное: -Сынок... прости... я здесь... я здесь...

Краем затуманенного глаза я увидел, как люди отца, осторожно, с каким-то неловким почтением, начали снимать тела Марко и Насти со стульев, укладывать их на носилки, накрывать темными одеялами. Я вырвался из объятий отца, пополз к ним.

-Нет... не трогайте... не уносите...— я хватал воздух, словно рыба на берегу.

Но одеяла уже скрыли их лица. Я упал на землю рядом с темным пятном крови Марко, взял в руки холодную землю, смешанную с его кровью, и сжал ее в кулаке. Потом сделал то же самое с землей, где была кровь Насти. И сидел так, с двумя окровавленными комьями в руках, пока мир вокруг не потемнел окончательно.

Два года спустя.

Тишина кладбища была иной. Не леденящей, а тяжелой, бархатной, полной невысказанных слов и застывших воспоминаний. Воздух пахнет скошенной травой, влажной землей и далекими розами.

Я стоял между двумя могилами. Пятнадцать лет — возраст, когда мир должен открываться, а не хоронить в себе куски души.

Слева — белый мрамор. Исключительно белый, без единого пятнышка. На нем была выгравирована надпись: «Анастасия Латтеа.
И ниже, более мелким, изящным шрифтом: «В самой глубокой тьме она оставалась сиянием». На фотографии, вставленной в камень, она улыбалась. Не той широкой, оскаленной улыбкой, что бывает на других наших фото, а сдержанной, загадочной, с легкой искоркой в карих глазах. Ее светлые, почти белые волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо. Она и вправду всегда была светлой. Даже в самые мрачные дни нашего детства она могла найти причину для странной, непонятной другим шутки или молча подать мне шоколадку, когда видела, что мне плохо.

Справа — темно-серый гранит. Суровый, мужской. «Марко Неро. И эпитафия: «Тень его силы пребудет вечно». Это была наша с ним шутка. Он был невысоким, коренастым, рано начал заниматься боксом и любил говорить, что он — «тень» в бою, неуловимая и мощная. На фото он смотрел чуть исподлобья, с тем самым знакомым полувызовом, полуулыбкой в уголках губ. Сила. Да, она в нем была. И не только физическая. Сила духа, которая позволила ему в последние минуты смотреть на меня не с ненавистью, а с пониманием.

В моих руках были цветы. Для Насти — букет пионов. Не розовых, а белых, с едва уловимым румянцем по краям лепестков. Нежные, пышные, немного растрепанные, как она сама. Я положил их к подножию белого камня, касаясь холодного мрамора пальцами.

-Правда, — прошептал я. — Ты всегда была сиянием.

Для Марко — не гвоздики. Он их ненавидел, говорил, что они пахнут дешевым одеколоном. Я принес подсолнухи. Один, большой, на крепком стебле. Ярко-желтый, жизнеутверждающий, повернутый к небу. Как его упрямый характер. Я положил его на гранит.

-Тень, которая всегда прикрывала спину, — сказал я тихо. — Прости, что я не прикрыл твою.

По моей щеке скатилась слеза. Одна, единственная за сегодня. Я не стал ее стирать. Пусть падет на землю между ними, как последняя общая связь.

-Даже когда вас нет, — голос сорвался, но я взял себя в руки, — я помню звук вашего смеха. Помню, как мы радовались первым снегопадам,и как вместе готовили пироги. Вы живёте здесь, — я прижал кулак к груди, и пока я дышу, вы не исчезнете. Обещаю.

Я простоял еще несколько минут в этой вечной, тягостной тишине, чувствуя, как холод от мрамора и гранита проникает сквозь подошвы ботинок. Потом развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Оглядываться было нельзя. Там, за спиной, оставалась не просто память.Там я впервые узнал цену своего имени и тяжесть греха, который не совершал, но который теперь носил в себе, как клеймо.