Переплетенные клятвой

Ариэлла
Италия,Калабрия

31 декабря. Новый год.
Казалось, этот праздник должен быть наполнен надеждой и счастьем. Смехом, обещаниями, блеском в глазах. Я же чувствовала себя разбитой куклой, чьи ниточки крепко держали чужие, грубые пальцы. Брака не будет — слава всем богам. Моя фамилия останется моей, Де Лука. Я не связана с ним юридически, не стала Сильвейро. Но разве это имело значение? Клетка оставалась клеткой, даже если прутья были золотыми, а подушки — бархатными. Особенно, если понимаешь, что ключ от нее давно растворился в ледяной воде, а на его месте висит тяжелый замок в форме его пронзительного, все видящего взгляда.

Я сидела на широком подоконнике в своей новой комнате, укутавшись в плед цвета маренго, и безуспешно пыталась углубиться в любимый детектив. Слова расплывались перед глазами, уступая место навязчивым мыслям о том, как могла бы сложиться моя жизнь.

Взгляд скользнул по комнате. Она была украшена с какой-то трогательной, почти детской старательностью. Гипнотизирующие огоньки гирлянд оплетали карнизы и зеркало, на тумбочке стоял вязаный снеговик с глупой улыбкой, а на кровати лежали декоративные подушки с вышитыми оленями и снежинками. Самое странное — я не делала этого. Не просила. Слуги? Возможно. Но в их глазах я читала не столько симпатию, сколько осторожность, граничащую со страхом. Мысль о том, что это мог приказать он — «месье высокомерие», — казалась абсурдной. Зачем тирану украшать клетку для своей птички? Чтобы было приятнее наблюдать, как она бьется о стекло?

К восьми вечера должна была собраться вся «семья» за праздничным столом. Вся его и вся моя. Еще пара устрашающего вида дядек, которых я видела впервые. И Офелия. Моя Офеля, мой якорь в этом безумном мире. Одна мысль о том, что я увижу ее, услышу ее смех, заставила мое сердце биться чуть живее.

На часах было шесть. Пора было решать вопрос с одеждой. Следующие полчаса я провела в безумной примерке, превратив кровать в гору отвергнутого тюля, шелка и кружева. Ничего не подходило. Все было либо слишком беззащитным, либо слишком вызывающим, либо просто не оно. Я уже готова была надеть простенькое черное платье и смириться, когда, отодвинув очередную вешалку, увидела это.

Красный. Не алый, не вишневый, а глубокий, насыщенный, бархатный красный цвет спелого граната или старого вина. Платье висело как затаившееся пламя. Верх — жесткий, корсетный лиф с тончайшими косточками, который обещал создать безупречный силуэт и подчеркнуть талию. А юбка... Юбка была произведением искусства. Пышная, многослойная, из струящегося крепа, она напоминала лепестки экзотического цветка, готового распуститься в такт каждому движению.

Сердце екнуло. Да. Именно это.
Я сняла с вешалки платье, ощутив под пальцами тяжелый, холодный шелк подкладки и более мягкий креп. Быстро сбросив с себя домашние лосины и просторную футболку, я приступила к сложному ритуалу облачения. Сначала — корсет на крючках, который пришлось затягивать, ловя дыхание. Затем само платье. Ощутив, как тяжелая ткань скользнула по телу. Долго искала на спине потайную молнию, наконец нащупала холодную собачку и потянула вверх. Платье село идеально, как вторая кожа, облегая торс и сбегая с бедер водопадом мягких складок. На ноги — острые, лаковые шпильки того же опасного красного оттенка.

Я покрутилась перед высоким зеркалом в резной раме. Отражение было одновременно чужим и невероятно... правильным. В этом красном была сила. Вызов. Маска, за которой можно было спрятать всю свою растерянность и страх. Я схватила телефон, сделала селфи, где было видно только платье и туфельки, и отправила Офелии.
«Красиво?»
Ответ пришел мгновенно.
«Боже мой,Ариэлла. Была б я мужиком — я б тебя прямо сейчас трахнула, честно. Ты огонь!»
Я рассмеялась, отправила смайлик с поцелуем и принялась за макияж и прическу.

Спустя почти два часа я уже заканчивала наносить последние штрихи нюдового макияжа у туалетного столика. Легкие волны спадали на плечи. До выхода оставалось десять минут, и я в панике начала искать туфли. «Черт, черт, где же они?» — бормотала я себе под нос, заглядывая под кровать, под стул. И только когда уже готова была сдаться, заметила их — они стояли в тени под самим столиком, будто дразня меня. «О боже, я тупень», — выдохнула я с облегчением, натягивая их на ноги.

Последний штрих — духи. Я взяла с полочки флакон Frédéric Malle — Iris Poudre. Пудровый, холодный, благородный ирис с нотой фиалки и теплым шлейфом ванили и сандала. Это был мой аромат-доспех. Нажала на распылитель, и облачко тумана окутало меня. Улыбнулась своему отражению — улыбкой, которая не дошла до глаз. Пора.

Глубоко вздохнув, я открыла дверь и вышла на темный, освещенный коридор второго этажа. Снизу доносился гул голосов, звон бокалов, смех. Сердце бешено колотилось. Спускаясь по широкой лестнице из темного дерева, я чувствовала, как на меня устремляются взгляды. На последней ступеньке меня ждал Армандо.

Мой брат. Его лицо было бледным и напряженным. Я понимала, что своими побегами и этой связью с Домиником причинила ему боль, а его слова в больнице резали как нож. Но это был мой брат. Кровь. Любовь, которая не кончается, даже когда злишься.
Он буквально подлетел ко мне, не дав опомниться, и крепко, почти до хруста в ребрах, прижал к себе. Его рука легла на мою голову, пальцы вцепились в волосы.
— Я тебя очень люблю, — прошептал он хрипло прямо у уха. — Прости меня, пожалуйста. Правда. Я был мудаком.Не уходи больше,пожалуйста.

Я обняла его в ответ, легонько похлопала по спине, чувствуя, как комок подступает к горлу.
— Все хорошо, Арм. Я тут. Я дома,я никуда не уйду. — Слова «дома» прозвучали горько, но он, кажется, не заметил.
Он отпустил меня, и тут же из гостиной вынырнул Себастьян, сияя своей солнечной, бесшабашной улыбкой.
— Элла! Я правда скучал!
— Еще одни объятия, и я расплачусь и испортится весь макияж, — сдавленно рассмеялась я, но все же позволила и ему обнять себя. Их смех, знакомый и родной, на секунду растопил лед внутри. Я погладила обоих по плечу и направилась к столу.

В огромной столовой с длинным дубовым столом уже сидели почти все. Отец, выглядевший усталым, но собранным. Незнакомые мужчины. И Офелия. Она поймала мой взгляд и лучезарно улыбнулась, ее глаза кричали: «Держись!» Я улыбнулась в ответ и села рядом с ней, с правой стороны. С левой от Офелии, как я сразу с содроганием заметила, было свободное место. И через минуту его занял он.

Доминик.
Он вошел бесшумно, как тень, но его присутствие мгновенно изменило атмосферу в комнате, словно давление упало перед грозой. Он был в идеально сидящем черном костюме, белой рубашке без галстука. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, как удар кинжала, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. В нем было что-то от черной пантеры — грация, скрытая сила и абсолютная уверенность в том, что все вокруг — его добыча.

Начали подавать ужин. У меня не было аппетита, но я машинально разглядывала блюда. И вдруг увидела ее — хрустящую курочку в кляре, мою детскую слабость. Я потянулась к блюду, но моя тарелка оказалась быстрее. На ней уже лежали три аппетитных, золотистых кусочка. Рука, положившая их, принадлежала ему. Он, не вставая, легко перетянулся через смеющуюся Офелию и сделал это почти небрежно, но с убийственной точностью.

Я подняла на него взгляд. Что это? Забота тюремщика? Усыплял, приковывал, а теперь кормит с руки?». Я ничего не сказала, лишь отвела глаза. Надеюсь, этот вечер закончится очень, очень быстро.

Пошли тосты. За здоровье, за удачу, за семью. Когда очередь дошла до Доминика, он неспешно встал, взяв в руку бокал с темно-рубиновым вином. В комнате повисла тишина.
— Хочу поднять этот бокал за семью, — начал он, и его голос, низкий и бархатный, заполнил все пространство. — За тепло, поддержку и умение быть вместе, даже когда не всё идеально. Пусть в нашей семье всегда будет место заботе, уважению и тихому счастью. За любовь. И за тех, кто делает дом — домом.
Его слова прозвучали искренне. Слишком искренне. Он смотрел на своего отца, а потом... потом его взгляд встретился с моим. В нем не было ни капли «тихого счастья». Там бушевала буря, которую он тщательно скрывал за маской светского человека. Все цокнулись бокалами. Наши бокалы столкнулись с тихим, чистым звуком. Я пригубила вино, ощутив его терпкую сладость на языке, и тут же встала. Мне нужен был воздух. Хотя бы минута вне этого спектакля.

Я вышла из-за стола, делая вид, что направляюсь в дамскую комнату, но прошла мимо. Мне нужно было просто постоять в тишине. Я зашла в попавшуюся комнату на первом этаже — оказалось, это кабинет. Большой, строгий, пахнущий кожей, древесиной и дорогим табаком. Его кабинет. Я подошла к огромному окну, за которым кружилась метель, и прислонилась лбом к холодному стеклу. Здесь, в этой тишине, мое притворство рухнуло. Я дрожала. От злости, от бессилия, от этой невыносимой близости с ним, от того, как это чертово платье заставляло меня чувствовать себя одновременно королевой и пленницей. Я так ушла в себя, что не услышала, как тихо открылась дверь.

Доминик

Когда она спускалась по лестнице, я забыл, как дышать.
Будто не из плоти и крови, а сошла с полотна какого-то дерзкого современного живописца. Алое пламя на фоне темного дерева и полумрака. Ее волосы, уложенные в мягкие волны, сияли, как расплавленное золото в свете люстр. Походка на этих адских шпильках была уверенной, царственной, но я видел, как тонко дрожат ее пальцы, сжимающие перила. Она была воплощенным противоречием: хрупкость, облаченная в броню из шелка и бархата. Идеальна.
Совершенна.Моя .
Мысль о том, что она еще не знает, что я запланировал на сегодняшнюю ночь, заставляла кровь бежать быстрее. Не только месть. Не только наказание. Нечто большее.

Она села рядом со своей подружкой. Я занял место с другой стороны от Офелии, получив идеальную точку обзора. Я видел, как ее глаза нашли на столе курицу в кляре. Маленькая, глупая слабость. Почти рефлекторно, прежде чем она успела потянуться, я перегнулся и положил ей три куска. Пусть ест. Пусть набирается сил. Они ей понадобятся.

Мой тост был игрой. Маской. Я говорил о семье и чувствовал черную ярость ко всем, кто посмел на нее посягнуть. Я говорил о доме, глядя на Ариэллу, и мысленно добавлял: «О том доме, из которого тебе не выбраться». Наши взгляды столкнулись, когда бокалы встретились. В ее глазах я прочел ненависть, страх и вопрос. В моих, надеюсь, — лишь лед и уверенность.

Она встала первой, как только представилась возможность. Маленькая трусиха. Бежит от напряжения. От меня. Это только подлило масла в огонь. Я дал ей минут пять, наслаждаясь разговором с Офелией (милая девчонка, но слишком болтлива), а затем извинился и вышел.

Она не была в туалете. Не было ее и в первой комнате. Но когда я подошел к двери своего кабинета, то почувствовал — она здесь. Ее легкий, пудровый аромат висел в воздухе. Я открыл дверь без звука.

Она стояла у окна, спиной ко мне, такая потерянная и прекрасная в своем алом платье, что у меня на мгновение сжалось сердце. Идиотская реакция. Я тихо закрыл дверь и повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал громко, как выстрел, в тишине комнаты.

Она вздрогнула и обернулась. Ее нос смешно сморщился от негодования.
— Ты что тут делаешь? Пошел вон.
Я только усмехнулся. Ее попытки быть сильной всегда заводили меня. Я сделал несколько шагов, сокращая расстояние между нами, и прежде чем она успела отпрыгнуть, схватил ее за талию. Пальцы впились в жесткий корсет, чувствуя под ним тонкий стан.
— Помнишь, что ты сделала в больнице, снежинка? — спросил я тихо, почти ласково, приближая лицо к ее лицу. — Когда била меня букетом?
Она сглотнула, ее глаза заметались по комнате в поисках выхода, которого не было.
— Помнишь? — настаивал я, и моя улыбка стала шире, холоднее. — Знаешь, за свои поступки надо отвечать.
Я выдержал паузу, наслаждаясь ее учащенным дыханием, тем, как трепещут ее ресницы. Затем произнес четко, без всякой теплоты:
— На колени.

Она замерла, потом резко встряхнула головой.
— Я не буду,не хочу. Ты с ума сошел?
Я рассмеялся, коротко и резко. Другой рукой взял ее за подбородок, заставив смотреть на себя.
— Мне ничего не стоит сделать наш брак реальностью или сделать что-то похуже. Ты хочешь остаться без моего кольца на пальце? Хочешь сохранить видимость свободы? Тогда становись на колени. И как послушная девочка... отсоси мне. Хорошо отсоси.

Она снова мотала головой, но в ее глазах уже читалась паника, смешанная с пониманием безвыходности. Я выгнул бровь, отпустил ее и отошел на пару шагов назад, к своему рабочему креслу, наслаждаясь картиной. Она стояла, сжав кулаки, вся алая и прекрасная, как грешная фея.

И она начала опускаться. Медленно, невероятно медленно, как будто каждое движение причиняло ей физическую боль. Сначала одно колено коснулось темного паркета, затем второе. Она опустилась передо мной, и разрез на юбке платья открыл взгляду тонкую, бледную линию икры. Мое дыхание участилось. Я расстегнул ширинку, освободил свой член, который уже был тверд, как сталь, и болезненно пульсировал. Я обхватил его основание, медленно проводя вверх-вниз, не отрывая глаз от нее.

И тут в голову пришла идея. Унизительная. Прекрасная.
— Ползи, — скомандовал я хрипло. — Будь хорошей девочкой. Ползи ко мне.

Я видел, как она сжимает челюсти до побеления костяшек. Ненависть пылала в ее взгляде. Но она поползла. На коленях, по ковру. Пышная алая юбка волочилась за ней, а ее прекрасная, округлая попка, подчеркнутая корсетом, покачивалась в такт движениям. Черт возьми, она была идеальна. Сама картина покорности, которую я вырвал силой.

Когда она доползла, я шлепнул ее слегка своим членом по щеке.
— Открой рот.
Она зажмурилась, но губы ее приоткрылись. Я просунул головку ей в рот, ощутив влажное, обжигающее тепло. Она не двигалась.
— Работай, шлюшка, — прошипел я. — Или я сам начну.
Она вздохнула, и этот вздох обжег мой член. И тогда она начала. Сначала нерешительно, обсасывая только головку, кончиком языка скользя по уздечке. Потом, будто какой-то внутренний переключатель щелкнул, она взяла глубже. Ее губы сомкнулись вокруг меня, язык обвил ствол, проходя по каждой выпуклой вене. Блядь. Это было слишком хорошо.
— Да... вот так, — прошептал я, с трудом контролируя себя. — Возьми глубже. Глотай.
Я легонько толкнул бедрами, почувствовав, как он упирается в заднюю стенку ее горла. Она подавилась, и спазм ее мышц заставил меня застонать.
— Блядь... — вырвалось у меня, и я сделал еще один короткий, резкий толчок. — Да, моя хорошая, ты так хорошо сосешь... Вот так...

Что-то изменилось. Я видел это по ее глазам, которые сейчас были прикрыты. Первоначальная скованность, отвращение — они куда-то ушли. Ее движения стали увереннее, ритмичнее. Она словно забыла, что это наказание. Ее челюсти расслабились, щеки втянулись, создавая невероятное давление. Она выпустила меня изо рта со звучным, мокрым хлопком, взяла в руку и принялась надрачивать, то усиливая хватку, то ослабляя, большим пальцем играя с чувствительной головкой, смазывая ее собственной слюной и каплями сока.
— Сука, — выдохнул я, наблюдая, как ее пальцы, тонкие и нежные, творят со мной что-то невообразимое. — Возьми его обратно в свой сладкий ротик, давай.
Яростно толкнулся в ее приоткрытый, ожидающий рот, схватил ее за волосы контролируя ритм. Я двигал бедрами, вгоняя себя в ее дерзкий рот все глубже и быстрее. Мои яйца шлепались о ее подбородок. Она была дикой. Вот что пряталось за этой маской ледяной принцессы. Дикость, страсть, умение отдаваться процессу полностью. Откинув голову назад, я стонал, чувствуя, как она выдумывает новые пытки: то обводит зубками головку, не кусая, а лишь слегка царапая эмалью, то оттягивает губами кожу, то опускается так низко, что касается языком мошонки. «Где она, черт возьми, научилась так сосать?» — пронеслось в голове. Мысль о том, что у нее мог быть кто-то до меня, вызвала приступ слепой, иррациональной ревности, которая лишь подстегнула ярость и желание.
— Ты давишься моим членом, как гребанная шлюшка, — хрипло сказал я, глядя сверху вниз на ее запрокинутое лицо с полузакрытыми глазами. — Тебе это нравится, ведь так? Нравится быть на коленях? Нравится, когда я трахаю твой рот?
Я дал ей вздохнуть, и мой член выпал у нее изо рта, блестящий от слюны. Ее губы были опухшими, ярко-красными.
— Да, — прошептала она хрипло, и в этом слове была дерзость и вызов. — Мне нравится. Очень.
Эта наглость, это признание взбесили и возбудили меня до предела. Я ухмыльнулся, злорадствуя.
— Тогда получи.
И я вогнал его обратно, уже не сдерживаясь. Чувствовал, как нарастает знакомая, неотвратимая волна. Черт возьми, она доведет меня до края так быстро... Я наращивал темп, держа ее за волосы, глухие, влажные звуки наполняли тишину кабинета. И я кончил. Резко, с рычащим стоном, вгоняя в ее горло все, что было. Сперма брызнула ей в горло, на язык.

Она вытащила меня и, не глотая, выплюнула белые капли на паркет у моих ног. Часть осталась у нее на подбородке и щеке, белая на алых губах. Зрелище было настолько развратным и прекрасным, что у меня перехватило дыхание.
— Тебе так идет моя сперма на лице, — сказал я, широко улыбаясь. — Ты прекрасна.
Я наклонился, провел большим пальцем по ее губам, собирая остатки, и сунул палец ей в рот.
— Вылижи.
И она, все та же послушная и дикая одновременно, обвила мой палец языком и вылизала дочиста, глядя мне прямо в глаза. В ее взгляде не было ни покорности, ни страха. Только вызов и темное, разделяемое со мной понимание того, что эта игра только началась. И что правила в ней устанавливаю все еще я.