9 глава
Доминик
Италия,Калабрия
Я смотрел на ее лицо минут двадцать. Может, больше. Время в этой больничной палате текло иначе, замедляясь до густой, тягучей капли. Свет от ночника падал мягко, выхватывая из полумрака темный шелк ее волос, рассыпанных по белоснежной подушке. Длинные ресницы отбрасывали легкие тени на щеки. Она дышала ровно, грудясь, и каждое это движение было отвратительно прекрасно. Отрицать смысла не было. Она была совершенством, которое я нашел, которое чуть не потерял и которое теперь... теперь было моим. Всецело. Безоговорочно. Мысль о собственности, темная и сладкая, как выдержанный виски, согревала изнутри. Эта красота, это упрямое дыхание, этот бойцовский дух, уснувший на время, — все это принадлежало мне. Доминику Сильвейро. И никому больше.
Я знал, что причиняю боль. Слова, которые я бросал ей в лицо, цепи, которыми сковал ее у этой кровати — все это было жестоко. Но мне было плевать, что она думает обо мне. Страх, ненависть, отвращение — это тоже эмоции. Это тоже связь. Гораздо более прочная и честная, чем любая наигранная нежность. Пусть боится. Пусть ненавидит. Лишь бы чувствовала. Лишь бы реагировала. Лишь бы оставалась здесь, в моей вселенной, где я устанавливаю правила.
Взглянув на нее в последний раз — долгим, впитывающим взглядом, будто пытаясь запечатлеть этот образ спокойствия перед надвигающимся штормом, — я резко развернулся и покинул комнату. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от того хрупкого мира, где она спала. В коридоре пахло антисептиком и ложной стерильностью. Я сунул руку в задний карман джинсов, вынул телефон и, листая список контактов быстрыми, резкими движениями, нашел нужный номер. Сильвио Морте.
Щелчок. Гудки.
Трубку взяли почти мгновенно.
— Доминик-пупсик! Соскучился? Или, как всегда, тебе что-то надо? — голос в трубке был сладковато-насмешливый, словно мед, перемешанный со стеклом.
Я зажмурился, ощущая, как напрягаются мышцы на скулах. Тупее этого человека свет, пожалуй, не видал. Но он был гений в добыче информации. А гениев приходится терпеть.
— Да, надо. Слушай внимательно. Найди всю возможную информацию о тех, кто стрелял в мою мать. Каждую пыль, каждую тень, каждый шепот на улице. Все, что нашел, отправляй в зашифрованный телеграмм. Деньги не проблема. Время — проблема.
Он лишь флегматично хмыкнул:
— Хорошо, друг мой. Будет сделано.
Я сбросил трубку, даже не попрощавшись. Телефон сжался в моей ладони так, что хрустнул корпус. Убийца. Я найду его. И когда найду, его не просто не станет на этой земле. Его не станет в принципе. Я стру с него кожу, сломаю каждую косточку и отправлю пепел в канализацию. Подозрения уже клубились в мозгу, черные и ядовитые. Если это дело рук семьи Де Лука... если они хотели ослабить нас, ударив по самому уязвимому... тогда я снесу их всех. Наверное. Даже ее отца. Даже ее братьев. Даже всех тех, на кого она когда-либо смотрела с любовью. Моя снежинка. Она заплатит за все. Или станет моим единственным трофеем в этой бойне. Еще не решил.
Меня пронзила внезапная мысль. Эта доброта, рывок в ледяную воду, слова отчаяния, которые я шептал ей, когда она была в коме... Это был не я. Это не мог быть я. Я списал это на свое расстройство. На перепады настроения. Ее наглость, ее упрямство, эта дерзкая искра в глазах, когда она бросала мне вызов, — все это вызывало во мне бурю. То яростную, то... странно заботливую. Это сводило с ума. Как и ее тело. Такое хрупкое, что, поднимая ее, я боялся сломать. Фигурное катание и вечная гонка за несуществующим идеалом оставили на ней свой отпечаток: острые ключицы, тонкие запястья, почти невесомый таз. Она могла не есть по несколько дней перед соревнованиями, доводя себя до изнеможения, до головокружений. Глупая. И в то же время... сильная. Эта мысль бесила больше всего. Сила воли, направленная против себя самой, казалась мне священной и безумной.
Я откашлялся, пытаясь очистить горло от этого кома противоречий, и поднял глаза. В дальнем конце коридора, прислонившись к стене, стоял Армандо-бесячая чихуахуа. Его взгляд был холоднее ветра и острее бритвы. Он не сказал ни слова, но его поза, сцепленные на груди руки, каждый мускул на лице кричали беззвучную угрозу: «Тронешь мою сестру — окажешься в канаве. По частям». Я презрительно скривил губу. Угрозы детей меня не интересуют. Я сделал вид, что не замечаю его, и позволил взгляду скользнуть по округе.
Бежевые стены больницы, глянцевый пол, мерцающие люминесцентные лампы. За окнами, в ночи, виднелись верхушки елей, украшенные гирляндами. Слишком ярко, слишком празднично. Видимо, администрация решила создать для Ариэллы атмосферу Нового года.Видимо она такое любила. Идиотизм. Глупый, инфантильный праздник для тех, кто еще верит в чудеса и Деда Мороза. Я ненавидел его всем нутром. Весь этот фальшивый блеск, напускное веселье, обещания нового начала. Начала не бывает. Есть только непрерывная цепь последствий.
Я резким жестом подозвал двух своих людей, стоявших на посту у соседней палаты.
— Соберите все вещи Ариэллы Де Лука из ее квартиры. Все. От одежды до безделушек. И отвезти в мой загородный дом, второй по счету. Тот, что в лесу. Чтоб через три часа все было на месте. И проверьте, чтобы на кухне были продукты. Легкие. Супы, бульоны, фрукты.
Последняя фраза вырвалась сама собой, против моей воли. Будущее «наверное» в отношении ее семьи все еще висело в воздухе, но ее физическое состояние уже стало моей проблемой. Моей собственностью нужно заниматься.
Они кивнули и растворились в полумраке коридора. Подсознательно я понимал, что поступаю с ней несправедливо. Выдергиваю из привычной жизни, лишаю выбора, превращаю в пленницу в золотой клетке. Я тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Эти мысли были слабостью. А слабость в нашем мире равносильна смерти. Особенно сейчас, когда кто-то осмелился поднять руку на мою семью. Ее хрупкость не должна вызывать во мне ничего, кроме раздражения. Но она вызывала. Дьявол знает что.
Я быстрыми шагами направился в ординаторскую, сбросил надоевший больничный халат, оставаясь в черной футболке и джинсах, и накинул кожаную куртку. Пора было забирать то, что мое.
Вернувшись в ее палату, я замер на пороге. Она все еще спала. Глубоким, безмятежным сном невинности, которой у нее уже не было. Видимо, успокоительное делало свое дело. Я облегченно вздохнул. Так будет проще. И опаснее. Потому что в тишине и неподвижности ее худобы была уязвимость, против которой у меня не было иммунитета.
Бесшумно подойдя к кровати, я первым делом взял ее щиколотку. Она была изящной, почти хрупкой на вид, кость ощущалась прямо под кожей. Металл наручников холодно блестел в полумгле, казался слишком грубым, слишком тяжелым для этой тонкой конструкции. Мой ключ с тихим щелчком освободил первую браслет, затем вторую. На ее запястьях остались легкие красные полосы — отметины моей воли. Я перевел дух и взялся за наручники на руках. В этот момент, когда последний замок поддался с тихим щелчком, она сладко причмокнула губами во сне, нахмурила нос, будто отгоняя невидимую мошку, и глубже уткнулась в подушку. Ее волосы распались вокруг головы сияющим ореолом. Это было потрясающе красиво. Красиво до боли, до бешенства, до того самого предательского сжатия внизу живота. Ее худоба под одеждой внезапно показалась не следствием измождения, а аристократической чертой, линией, вычерченной аскезой и фанатичной преданностью своему ледяному искусству. Искусству, которое едва не убило ее.
Не давая себе времени на раздумья, я наклонился. Одну руку просунул ей под колени, другую — под спину, чуть повыше лопаток. Она весила так мало, что это было почти оскорбительно. Горячий, легкий комочек жизни в моих руках. Я поднял ее, прижал к груди. Ее нос уткнулся в изгиб моего плеча, а горячее, ровное дыхание обожгло кожу на моей шее, словно раскаленное лезвие. Ее рука, освобожденная от оков, бессильно упала и легла ладонью прямо мне на грудь, над сердцем. И в этот момент мой член, предательский и неконтролируемый, отозвался резкой, болезненной пульсацией, упершись в ткань брюк. Спазм был настолько сильным и внезапным, что у меня потемнело в глазах. Я стиснул зубы так сильно, что аж заскрипели челюсти. Какого черта? Именно сейчас, когда она беспомощна, когда я пытаюсь действовать быстро и хладнокровно? Мое тело будто смеялось надо мной, напоминая, что собственность — это не только право владения, но и жгучее, животное желание обладания, примитивное и всепоглощающее. Оно кричало о том, что эта хрупкость, эта тонкость — лишь обманчивая оболочка для духа, который я хотел сломать и вновь собрать по своему усмотрению. Желание было грубым, властным и унизительно ярким. Я зарычал себе под нос, глухой звук застрял в горле, и шагнул к двери, крепче прижимая ее к себе, как будто этим движением мог задавить собственное предательство плоти.
Донести ее до машины было испытанием. Каждый шаг, каждое движение ее тела в моих руках, каждый теплый выдох у меня на шее — все это подпитывало тот огонь, который я отчаянно пытался потушить. Холодный ночной воздух при выходе из больницы почти не помог. Я уложил ее на заднее сиденье черного внедорожника, поправил под голову свернутую куртку, его движение было неожиданно бережным. Мои пальцы на миг задержались, поправляя прядь волос с ее лица. Затем я резко одернул руку, будто обжегшись, закрыл дверь. Обойдя машину, я влился за руль, швырнул вторую куртку на пассажирское сиденье и с силой завел двигатель. Рев мотора был приятно знакомым, механическим, он заглушал хаос в голове и в крови. Но я знал — настоящий ад ждет меня, когда этот маленький чертенок проснется. И этот ад будет вдвойне сладостен и невыносим.
Путь до загородного дома занял чуть больше получаса. Я ехал быстро, почти не глядя по сторонам, все мое внимание было приковано к зеркалу заднего вида, где виднелось ее спящее лицо, озаренное мелькающими огнями фонарей. Дом, когда мы подъехали, был похож на мрачную крепость, укутанную зимним лесом. Огни охраны, датчики движения, вооруженные люди на вышках — я не собирался терять ее снова. Я вышел, с силой хлопнув дверью, и морозный воздух обжег легкие, но не охладил пыла. Открыв заднюю дверь, я вновь забрал свою драгоценную, спящую ношу. Она прошептала что-то невнятное во сне и повернулась, прильнув щекой к моей груди.
В доме было тихо, тепло и пахло деревом и костром из камина. Я поднялся по широкой лестнице из темного дуба на второй этаж и зашел в комнату, которую приказал подготовить для нее еще неделю назад. Она была выполнена в благородных коричневых, кремовых и серых тонах, но постельное белье, плед на кресле у окна, несколько деталей — все это было в разных оттенках голубого. Цвет ее глаз с капелькой коричневого.
Я осторожно положил ее на огромную кровать, укрыл тяжелым, мягким одеялом из верблюжей шерсти. Она даже не шелохнулась, лишь устроилась удобнее. В мягком свете настольной лампы ее лицо казалось еще бледнее, почти прозрачным, но на высоких скулах горел нездоровый румянец. Я нахмурился. Прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу — кожа была сухой и обжигающе горячей. Лихорадка. Последствия стресса, переохлаждения. И, возможно, этой дурацкой привычки морить себя голодом.
Мой жест был лишен нежности,по крайней мере,я пытался себя в этом убедить.Но сам факт... Сын главы бразильского картеля, Доминик Сильвейро, лично носит кому-то лекарства в кармане куртки и проверяет температуру. Звучало как плохой анекдот. Как начало одной из тех дурацких сказок, где чудовище влюбляется в принцессу и начинает таскать для нее драконов, чтобы согреть ее замок. И все такие сказки заканчиваются печально. Кровью, пеплом и пустотой. Или пожаром, который сжигает всех дотла.
Я вынул из внутреннего кармана куртки небольшую пластиковую упаковку с таблетками, которые выбил у врача, и поставил на прикроватную тумбу из темного ореха стакан воды. И тут мой взгляд упал на лежащий рядом кожаный блокнот и ручку. Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Злость, желание уколоть, напомнить, кто здесь хозяин, кто держит все нитки, перевесили эту мимолетную, опасную заботу. Я вырвал чистый лист, нашел тяжелую серебряную ручку, которая приятно легла в руку.
Письмо получилось коротким и ядовитым, как укус змеи. Я выводил буквы с особым, издевательским изяществом, превращая каждую строку в маленькую пытку:
«Снежинка.
Надеюсь, тебе снились сладкие сны о свободе. Они были твоим последними. Видишь, я могу быть заботливым тюремщиком. Если захочешь повторить этот увлекательный опыт путешествия в бессознательное — просто попробуй сбежать. С огромным удовольствием уложу тебя спать точно таким же способом. Или любым другим, который сочту нужным и... интересным.
Твоя хрупкость обманчива. Я знаю, из какого упрямого сплава ты сделана. Но даже сталь ломается. Не заставляй меня демонстрировать это наглядно.
Лекарства на тумбе. Выпей. Не выпьешь — введу инъекционно. Лично. Твой выбор.
Твой гостеприимный хозяин и новый куратор твоей жизни, Д.»
Я положил записку на подушку рядом с ее головой, чтобы она увидела ее сразу, как только откроет глаза.
Повернувшись, я вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Но не запер ее на ключ. Пусть попробует выйти. Охранники на этаже проинструктированы. Игра только начиналась. И на кону в этой игре было уже нечто большее, чем месть или власть. На кону был мой собственный рассудок, который она, эта худая, упрямая фигуристка, грозила расколоть, как тот лед под своими коньками.
Я спустился вниз, в кабинет, где уже ждали первые сводки от Сильвио. Но прежде чем открыть ноутбук, я подошел к высокому окну. Во тьме за стеклом метель начинала закручивать снежные вихри. Я положил ладонь на холодное стекло. Жест был подсознательным эхом того другого жеста — прикосновения ко льду. И снова — этот идиотизм. Эта слабость.
«Ты мой проклятие, Снежинка, — прошептал я в тишину кабинета. — И я твое. До самого конца».
Каким бы он ни был.