13 глава
Доминик
Летят в Бразилию,Рио
Надо быть спокойнее. Доминик, спокойно. Глубокий вдох, медленный выдох. Спокойствие — это сейчас самое главное. И самое труднодостижимое.
Мы сидели в салоне частного самолета,за этот час эта маленькая, худая бестия умудрилась потратить с моей черной карты, неограниченной в лимитах, сумму, которая заставила бы поежиться даже моего финансиста
Она устроила настоящий шоппинг-марафон, сидя в мягком кожаном кресле с планшетом в руках. Поток заказов был оглушительным: от косметики с какой-то японской марки, о которой я никогда не слышал. Особой любовью пользовался декор: подушки, пледы, шторы, ковры — все в оттенках гребаного голубого цвета. Казалось, она решила выкрасить весь мир в цвет своих глаз. Но больше всего мое спокойное, созерцательное настроение пошатнулось, когда в списке покупок мелькнули двадцать разных видов желейных конфет («Чтобы выбрать самые вкусные, Доминик, это же очевидно!») и семь флаконов духов, от нишевых до откровенно коммерческих. Я представил, как она будет нюхать их, выбирая аромат на день, и почувствовал странное сжатие в груди. Нежность? Нет. Раздражение. Чистейшее, концентрированное раздражение.
Мне не было жалко денег. Пусть тратит. Пусть сжигает хоть миллионы, если это займет ее чем-то, кроме мыслей о том, как бы мне отомстить. Но я был в легком, беспрецедентном ахуе. От ее безрассудства. От этой детской, жадной до впечатлений натуры, которая прорывалась сквозь все страхи и обиды.
— Доминик, — ее голос, сладкий и нарочито невинный, прервал мои размышления. — Как ты думаешь, если я закажу всем твоим людям и тебе толстовки с изображением грустного клоуна... им понравится? Для корпоратива.
Я медленно повернул голову. Она сидела, поджав под себя ноги, укутавшись в плед, и смотрела на меня с таким наигранным любопытством
Я выгнул бровь.
— О, они будут в восторге. Особенно Орландо. У него как раз трагическое чувство юмора. Советую заказать и себе такую. Будем как... милые, немножко сумасшедшие старички в парке.
Она ничего не ответила, лишь выразительно закатила глаза. А потом, словно действуя по невидимой подсказке, ее рука метнулась к столику между нами, где стоял недоеденный кусок шоколадного торта с вишней. Следующее мгновение было замедленным, как в плохом клипе. Я увидел, как ее пальцы впиваются в кремовую массу, как рука делает короткий, резкий замах.
Я не успел даже пошевелиться. Торт — точнее, его большая, липкая, шоколадно-кремовая часть — с глухим хлопком приземлился мне прямо в лицо.
Холодный крем, крошки бисквита, сладкая, дурацкая вишня, застрявшая где-то у виска. Я сидел, ослепленный шоколадной тьмой, и чувствовал, как сладкая масса сползает по моим щекам, подбородку, капает на дорогую рубашку из египетского хлопка. В ушах стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь ее сдавленным, похожим на истерику, смешком.
Я медленно, с королевским, как мне показалось, достоинством, поднял руку и стер со лба комок крема. Зрение вернулось. Она сидела напротив, прикрыв рот ладонью, но ее глаза — эти огромные, голубые с капельками карего — просто лучились торжествующим, диким весельем.
Без слов, с тем же ледяным спокойствием, я протянул руку к ее тарелке, где оставалась вторая, чуть меньшая часть десерта. Она, проворная, как кошка, рванулась с кресла, чтобы увернуться. Но я не целился в нее. Моя рука описала короткую дугу, и кусок торта полетел не в нее, а в иллюминатор рядом с ее головой.
Громкий, сочный шлепок. Крем и шоколад размазались по прочному стеклу, заслонив вид на облака абсурдной, аппетитной картиной. Она замерла, оглядывая брызги на своем плече и на окне, и затем медленно, очень медленно, повернула ко мне лицо. Веселье в ее глазах сменилось яростным вызовом.
— Ты... свинья! — выдохнула она.
— Взаимно,снежинка, — парировал я, вытирая платком щеку. — Но теперь хотя бы симметрично.
Она фыркнула, скрестила руки на груди, а потом ее взгляд упал на окно, испорченное моим ответным выстрелом.
— Мне не видно вид, — заявила она капризным тоном, указывая на заляпанное стекло. — Поменяйся со мной местами.
Я посмотрел на нее. На ее решительное личико, вымазанное парой брызг крема. На мое окно, которое было чистым. И на ее — украшенное моим кулинарным «артом».
— Это твое окно теперь выглядит куда интереснее, — заметил я.
— Не интересно, а грязно! Меняйся! Ты виноват!
И, к моему собственному удивлению, я встал. Медленно, не спеша, стряхивая с себя остатки десерта, я перешел на ее место, уселся в еще теплое кресло и принялся рассматривать шоколадный пейзаж на стекле. Она с торжествующим видом устроилась на моем месте, прижалась лбом к чистому иллюминатору и замолчала.
Брать ее в эту поездку было, строго говоря, необязательно. Риски возрастали. Но я взял. Почему?
Моей главной целью — странно это осознавать — стало сделать хоть что-то приятное в ее сторону. Не только причинять боль, не только доминировать и ломать. Мне нужно было... балансировать. Она проведет со мной всю свою жизнь, нравится ей это или нет. Ее отец уже ничего не сделает. Мы взяли его за яйца, причем в буквальном, финансово-репутационном смысле.
Инцидент был не случайностью и не вспышкой ярости — это была продуманная операция. Массимо действовал методично, нанося удар одновременно по людям и по самой системе власти. Его расчёт строился на быстром обрыве управления: устранить Орландо и моего отца, лишив картель координации и внутреннего баланса.
Орландо, младший босс испанских операций и человек Аннабель Розье, был выведен из игры — выстрел в плечо не должен был его убить, лишь обездвижить и лишить влияния. Моего отца ранили клинком — неглубоко, но показательно. Это было не покушение в чистом виде, а чёткий сигнал: следующий шаг мог быть окончательным.
Параллельно Массимо нанёс удар по фундаменту картеля. Около десяти наших предприятий были уничтожены вместе с документами, товаром и теми, кто находился внутри. Он стирал цепочки, уничтожал доказательства и перекрывал каналы влияния, рассчитывая, что в период хаоса я не смогу удержать контроль.
Если бы этот этап завершился так, как он планировал, следующим шагом стало бы другое. Массимо забрал бы Ариэллу — как рычаг давления — а оставшуюся структуру просто сравнял бы с землёй. В тех условиях это было возможно: без управления, без ресурсов и без времени на ответный ход.
Он был близок к успеху. Но даже самый выверенный план рушится, если недооценить тех, кто ещё способен держать власть в руках.
Аннабель Розье. С ней у нас сейчас хрупкое, но прочное перемирие. Она не знала с самого начала об основном договоре — том самом, архаичном, о браке между будущими детьми наших семей. И слава богу. Если бы знала, жив бы я сейчас не был. Розалия и ее семья самое важное и дорогое в ее жизни,но мисс Де Лука не рассказала ей ни о чем,они думали,что справятся со всем сами. Белль бы знатно поиздевалась бы над нами,у нее взрывной характер. Она сумасшедшая, непредсказуемая, она стерва высшей категории, но при этом чертовски мудрая стратег. А этот засранец Орландо, несмотря на подчиненное положение, имеет значительную власть в наших общих делах на континенте.
После того как Массимо едва не развязал войну на два фронта, мы мгновенно заключили новый для него договор. Если люди Де Лука будут замечены на моей территории без приглашения — это будет расценено как акт войны. И он больше никогда не увидит свою дочь.
Для укрепления нашей позиции мои люди похитили Розалию. Мы сняли жесткое видео, где, казалось, причиняем ей боль, что-то вырисовываем на коже раскаленным металлом. Зрелище было убедительным. Но это был всего лишь монтаж и грим. Талантливая работа. Однако когда мы показали это видео Розалии , она взяла в руки пистолет и в одиночку ранила двоих огромных охранников на нашей же территории, прорвавшись к телефону. Именно тогда я окончательно понял, в кого Ариэлла такая бесстрашная и сумасшедшая. Гены. Материнские гены.
Спустя несколько часов полета Ариэлла наконец заснула. Ее дыхание выровнялось, лицо, наконец, расслабилось, оставив только легкую усталость под глазами. И тут мне в голову пришла идея. Глупая, сентиментальная, совершенно не в моем стиле. И оттого — прекрасная.
Я достал телефон, пролистал до приложения «Телеграм» и нашел контакт Валерии. Моя личная координатор по всему, что требует безупречного вкуса и абсолютной дисциплины.
Набрав сообщение, я отправил его, не раздумывая:
«Валерия. Бразилия, особняк номер один. Гостиная. К завтрашнему утру. Огромные букеты. Белые розы сорта «Аваланш». Голубые пионы, если найдете — чудо, если нет — белые, подкрасить. Нежно-розовые розы «Пинк Мондиаль». Много. Очень много. Корзины, вазы, напольные композиции. Акцент — голубой, шелковые ленты, ободки на вазах.. Цена не имеет значения. Провал — имеет. Будет идеально.»
Я отключил экран и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Я убью любого, если там будет хоть одна увядшая роза или криво повязанная лента. Сумасшествие. Абсолютное.
Но я хочу, чтобы она улыбнулась. Мне. Искренне. Не той фальшивой, ледяной ухмылкой, не вымученной гримасой. А той самой улыбкой. Улыбкой девочки из сада, которая упала с качелей и разбила коленку в кровь, а я, такой же пацан, нашел аптечку и старательно, морщась от ее всхлипов, обрабатывал ей раны. Она тогда сквозь слезы улыбнулась. И сказала: «Спасибо, Дом». Это было до всего. До вражды, до договоров, до понимания, кто мы есть.
Да, я блядь заслужил ее ненависть. Каждую каплю. Но я так хочу снова увидеть эту улыбку. Это слабость? Да. Опаснейшая. Но я позволю себе эту одну слабость. Только эту.
Спустя 11 часов 6 минут. Аэропорт Рио-де-Жанейро, приватная зона.
На часах было 21:06. Усталость давила на плечи, глаза слипались. Хотелось одного: добраться до особняка, принять душ и рухнуть в постель. Я подозвал старшего из сопровождающих, Эдуардо.
— Собери вещи. Мои и мадам. Все, что было в салоне. Доставь в особняк немедленно. Убедись, что все на месте.
Затем я повернулся к Ариэлле. Она все еще спала, просыпаясь за весь полет всего пару раз. Выглядела хрупкой и беззащитной, укутанной в плед, с головой.
Я аккуратно, стараясь не делать резких движений, взял ее на руки. Она весила так мало. Худоба фигуристки, привыкшей к жестким диетам, была ощутима даже сквозь одежду и плед. Она что-то пробормотала во сне, повернулась, уткнувшись носом в мое плечо, и снова затихла. Этот жест доверия, абсолютно неосознанный, ударил по мне сильнее любого упрека.
Я вынес ее из самолета. Ночной бразильский воздух был теплым, влажным и густым, пахнущим океаном, тропической листвой и свободой. Свободой, которой у нее не будет.
Мы сели в ожидающий кортеж, и я не выпускал ее из рук всю дорогу. Она так и не проснулась. Когда мы въехали на территорию особняка, расположенного в самой престижной закрытой зоне Рио, я первым делом, еще до того как машина полностью остановилась, осмотрел гостиную через огромные панорамные окна.
И замер. Валерия превзошла саму себя.
Гостиная, выполненная в светлых, натуральных тонах, превратилась в цветочный сад. Десятки, сотни бутонов. Белые розы, похожие на свадебное облако. Призрачно-голубые пионы, будто сошедшие с акварели. Нежно-розовые розы, от которых веяло весенним бризом. Все было расставлено с безупречным вкусом: высокие напольные вазы, низкие корзины на столах, гирлянды на камине. Повсюду мерцали шелковые ленты голубого цвета — того самого, ее цвета. Аромат был не навязчивым, а естественным, сложным — смесь зелени, росы и нежного цветочного сердца.
«Прекрасно», — подумал я, и что-то жесткое внутри на мгновение ослабло.
Я быстро поднялся на второй этаж, неся ее по мраморной лестнице, и занес не в гостевую, а в свою спальню. Большую, с панорамным видом на ночной океан. Аккуратно уложил на кровать. Она крякнула во сне, пытаясь устроиться поудобнее.
И тут встала дилемма. Спать в неудобной дорожной одежде — плохо. Но раздеть ее... Это было гранично. Я стиснул зубы. Это не было похотливым порывом. Это была... гигиена. Забота о собственности. Да, именно так.
Стараясь дышать ровно и не смотреть на то, что не нужно, я снял с нее кроссовки, носки, потом — с немалым трудом — джинсы и свитер. Передо мной предстала она в простом белом топе и трусиках. Хрупкие ключицы, тонкие руки, изящные изгибы талии и бедер. Я резко отвернулся, чувствуя, как кровь приливает к лицу и не только. Взял с полки мягкие шорты и одну из каких-то старых, бесформенных футболок с логотипом какого-то серф-клуба. Одевая ее, я касался ее кожи лишь кончиками пальцев, будто она была сделана из фарфора. Наконец, миссия была выполнена. Я натянул на нее футболку (она была на ней огромной, что выглядело одновременно нелепо и чертовски мило), накрыл легким, но теплым одеялом из тончайшей шерсти.
И тогда, прежде чем я успел остановить себя, я наклонился и легонько, едва касаясь губами, поцеловал ее в лоб. Там, где начинались темные, рассыпавшиеся по подушке волосы.
Я выпрямился как ошпаренный. Что, черт возьми, я сейчас сделал? Что я, мать его, творю?
Я забочусь о ней. Я хочу, чтобы она была счастливой. Но я не испытываю к ней никаких чувств. Нет. И еще раз нет. Она — договор. Опора договора. Политический актив. Забота о ней — это забота о стабильности союза. Да, именно так. Все логично. Рационально.
Я тяжело вздохнул, погасил основной свет, оставив только мягкую подсветку у изголовья, и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.
Спустившись на первый этаж, я направился на кухню — мне нужна была вода, а лучше что-то покрепче. Но едва я переступил порог просторной кухни в колониальном стиле, я увидел незваного гостя.
Орландо Гравано сидел за огромным деревянным столом, попивая мой двадцатипятилетний виски как дешевый купажный скотч.
— У тебя что, дома своего нету? — спросил я без всяких приветствий, подходя к стойке. — Че ты приперся в такое время? Или ты уже в бомжа превратился?
Он лишь хмыкнул, отхлебнул из бокала и выпятил губу, делая уморительно-сострадательное выражение лица.
— Скучно одному. Да и дело есть. Слышал, у твоей... снежинки, — он смачно произнес это слово, — есть подружка. Офелия Ладрес. Так, кажется? Мне бы ее адресок. Для... культурного разговора.
Я взял тяжелый хрустальный стакан, стоявший на полке,я налил себе на два пальца, не глядя на стакан.
— Да, — ответил я Орландо, сделав первый глоток. Огонь мягко разлился по груди. — Есть такая. Не трогай ее. Она не в игре.
— О, Доминик, дорогой, — Орландо покачал головой, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный азарт. — Это уже, пожалуй, не твое дело. Она мне... симпатична. И знаешь что? Она не такая простая, как может показаться на первый взгляд.
Я посмотрел на него поверх края стакана, медленно выгнув бровь, приглашая продолжить.
Орландо улыбнулся. Улыбка была широкой, белой и совершенно лишенной тепла.
— Офелия Ладрес, — произнес он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Девятнадцать лет. Официально — студентка факультета искусств, freelance-фотограф, дочь вполне успешного, но абсолютно легального архитектора. Неофициально... — он сделал драматическую паузу, — один из самых перспективных и дорогих независимых киллеров. Прозвище «Призрак». Работает чисто, предпочитает психологические методы или яды на крайний случай стреляет. Никогда не попадает в поле зрения полиции. Идеальный «призрак».
Стакан в моей руке на секунду замер. Информация ударила с неожиданной силой. Офелия? Веселая, болтливая, всегда улыбающаяся Офеля? Та, что налила мне вина за новогодним столом и рассказала анекдот?
— Ты уверен? — мой голос прозвучал ровно, но внутри все замерло, выстраивая новые схемы, перепроверяя старые.
— На сто процентов, — кивнул Орландо. — У меня есть... взаимовыгодные знакомства в ее кругах. Твоя снежинка, сама того не ведая, дружит с настоящей грозой. Интересно, знает ли она об этом?
Я поставил стакан на стойку с легким стуком. Мир, и без того сложный, только что приобрел еще один, крайне опасный и непредсказуемый элемент. Офелия. Киллер. Рядом с Ариэллой. Все это время.
— Зачем тебе ее адрес, Орландо? — спросил я, и в голосе зазвучала сталь.
— О, просто познакомиться поближе, — он невинно развел руками. — Талантливые люди должны держаться вместе.
— Она не твоя игрушка, — отрезал я. — И если ты тронешь ее, и это как-то аукнется на Ариэлле. Понял?
Орландо засмеялся, поднялся из-за стола и потянулся.
— Не кипятись, Сильвейро. Я просто делюсь информацией. Адрес я, в принципе, уже нашел. Спокойной ночи. И... удачи с твоим садом. Очень романтично.
—Подожди,может быть такое что Офелия замешана в убийстве моей матери и Ариэлла тоже?
—Не знаю,они были не сильно взрослыми,но дети которых обучали могли и в таком возрасте быть на такое способны...
— Есть еще одна деталь, — сказал я, вспомнив что-то. — После похорон... я не проверял. Нужно обыскать комнату моих родителей. Особенно мамины вещи. У нее было колье. Старинное, с крупным камнем цвета морской волны, цейлонским сапфиром с легким зеленым оттенком. Она почти никогда его не снимала. Если его нет... если убийца забрал его как трофей или как доказательство... это будет уликой, привязанной к нему лично. Обыщи все. Шкатулки, сейф, даже потайные места. Если колье исчезло, мы будем знать, что имеем дело не просто с наемником, а с тем, кто хотел оставить себе сувенир. Или тому, кто заказал убийство.
— Распоряжусь, — кивнул Орландо, поднимаясь. — Будем искать и колье, и призрака. Спокойной ночи, Доминик.
Он вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тяжелое, гнетущее предчувствие. Я остался стоять на кухне, глядя в темноту за окнами, где шумел океан.